А винтовку тебе, а послать тебя в бой…
Я вздрагиваю каждый раз, когда слышу что-то подобное:
— Я — еврейка, у меня родственники погибли в Холокосте, поэтому…
— Я сейчас сижу в Киеве под российскими бомбежками, поэтому…
— В отличие от вас я был на фронте/сидел в тюрьме/ был на допросах, поэтому…
Что в этих утверждениях не так? Люди, пережившие страшную трагедию, обладает уникальным и неоспоримым знанием о переживании ужаса. Эти свидетельства и собственные ощущения являются важнейшим источником исторических данных. Но эти свидетельства не заменяют и не отменяют аналитического знания. Ни национальность человека, ни его местоположение в пространстве, ни его личный опыт еще не делают человека умнее, образованнее и лучше. Историк или аналитик, работающий с огромным количеством материала, может знать гораздо больше, чем любой очевидец. Чувствовать — меньше, а знать и понимать — больше.
Я тоже сидел под бомбежками. Мои родственники тоже погибли в Голодоморе. Я тоже прошел через тюрьму и тоже был на допросах. Но одно только это еще не делает мое мнение хоть немного более авторитетным. Сегодня мы все больше ценим опыт маргинализированных или пострадавших групп. Когда мы утверждаем: «Право говорить об антисемитизме в первую очередь принадлежит евреям», мы имеем в виду не ЛОГИЧЕСКИЙ, а ЭТИЧЕСКИЙ приоритет.
Пафос высказывания (Да я лично…) апеллирует не к нашему разум, а к нашим эмоциям. Рассказ ветерана о войне может вызвать у нас гораздо больший эмоциональный отклик, чем лекция историка. Эта эмоциональная убедительность часто ошибочно принимается за логическую.
В мире фейков и дезинформации мы хотим подлинности. Личный опыт кажется нам чем-то настоящим и неподдельным. Мы склонны больше доверять тому, кто «был там», чем тому, кто «читал об этом». Но не забывайте, что привычка оценивать высказывание по его автору, а не по его сути, — это путь к предрассудкам и интеллектуальной лени.