4 года. И конца не видать
4 года назад утром мы со старшим сыном вышли на кухню. На столе лежал сложенный вдвое листок в клеточку. На нем было написано крупными буквами одно слово: ВОЙНА. На подоконнике стоял «арт-объект» – латунные внутренности отжившей свое газовой колонки: колонку сменили, а эту штуку со змеящимися трубками почему-то не выбросили – уж больно дикого вида, пусть постоит.
Новость тоже была дикая. Наверное, поэтому листочек со страшным словом мы повесили на эту штуку.
Меня в моем доме больше нет. А дикая фигня с диким словом так и осталась на подоконнике. Первое время я все думала: вот вернусь и сниму своими руками. Теперь я думаю о том, как бы уцелели все те, кто мне дорог, в том мире, который выбросил меня из себя. Никто из них не развязывал эту войну и не сочувствовал ей, но мир так устроен, наказание несут – мягко говоря – не только виновные.
4 года я каждое утро приникаю к новостям и внутренне сжимаюсь, узнавая об очередной украинской семье, оставшейся под завалами после прилета нашего дрона или бомбы. Первым погибшим младенцем была трехмесячная Кира, помните? Последними, о которых я слышала – двое годовалых мальчиков и двухлетняя девочка, погибшие в частном доме вместе со своим папой. Думать о маме, которая, видимо, выжила, я просто не могу. Между Кирой и этими тремя – огромное детское кладбище. Этих детей убили люди, ходившие со мной по одним улицам, любившие рыбалку, пельмени, фильм «С легким паром», выросшие под бабушкину мантру «Лишь бы не было войны». Осознавать это очень трудно. До сих пор.
И все другие смерти тоже. С обеих сторон. Наши – могли бы жить, делать свое дело, а не гоняться за длинным кровавым рублем. Радоваться своим детям, а не убивать чужих. Никого не пытать и не насиловать. У тех, на кого напали, выбора не бывает. Вчера мне прислали фильм про украинок, чьи дети появляются на свет, когда их отцы уже погибли. Молодая мама говорит – я не верю, что его нет, мне кажется, он сидит где-то на позициях, просто не может позвонить. Дыхание перехватывает, нет сил на это смотреть. И на бабушек, которых волонтеры эвакуируют из сел, к которым подошел фронт: вот она поправляет платок, оглядывается на свой дом, где прожила всю жизнь, на огород… теперь ее от них освобождают, «денацифицируют». Невыносимо. Эти прощальные взгляды меня буквально преследуют: мой дом, хоть и без меня, все же существует, а их хаты – через считаные дни превратятся в руины. Или в пепел.
И так 4 года. Безумно долго – но ощущение дикости не проходит. Только усиливается – особенно этой зимой, когда принялись вымораживать Одессу и Киев. Всех сегодня вспоминаю, и потерявших дом, и погибших, только одного человека вспоминать не хочу, маленького и лживого, заварившего всю эту безумную кашу – слишком велики гадливость и омерзение.
4 года. И конца не видать.