Виктор Шендерович: Мелкое дерьмо решило отличиться и отличилось
Писатель Виктор Шендерович, гость эфира Breakfast show Александра Плющева и Татьяны Фельгенгауэр
А.ПЛЮЩЕВ: Нон-фикшн западный, на который не выйдет получить права, будет выходить в пересказе. Государство сказало: воруйте всё, что хотите… лекарство, книги и тд.
С Виктором Шендеровичем мы обсудили эту тему под другим углом, и он даже прочитал нам рассказ, который никогда никому не демонстрировал.
А.ПЛЮЩЕВ: Итак, как вам идея пересказа, Виктор Анатольевич? Там правда идёт речь о нон-фикшне… Но, думаю, там от нон-фикшна до фикшна один шаг.
В.ШЕНДЕРОВИЧ: Ну замечательная идея. Во-первых, «голь на выдумки хитра» говорит про это русская пословица. И поразительным образом страна сама себя сначала загоняет в невыносимые условия, а потом старается в них существовать. Это как в том анекдоте: секс на лыжах в гамаке. Ну можно, конечно, и так. Но уж чересчур затейливо. Рекорд поставит, но удовольствия не получит. Вот и мы снова ставим какой-то немыслимый рекорд. И это, конечно, потрясающая новость. Потрясающая новость. Но вообще, конечно, надо строже подходить к отбору литературных произведений. Ну, слушайте, первое, что приходит в голову мне как театральному человеку это, конечно, «Гамлет». Совершенно возмутительная история, если помните. Я своими словами можно перескажу? Вот этот какой-то с высшим образованием приезжает… Этот белоленточник… Из своего университета… И начинает, собственно, сомневаться, в легитимности законной власти… Общается с духами какими-то и т.д. Кончается всё это очень плохо. С патриотическим воспитанием совсем плохо: на свою родину мерзости всякие говорит, тюрьма наихудшая… На своего дядю… законного короля… Ну как законного? У нас вот сейчас законный? Ну вот и тот был законный. Ну кому-то в ухо что-то влил, а этот дома взорвал… бывает. В принципе, законная власть же. Поэтому в принципе надо, конечно, строже.
Почему я рассмеялся, когда услышал это? Я же заблаговременно подготовился, Саша, к этой теме. Потому что 30 лет назад я написал текстиль двустраничный, который сейчас прям прочту.
А.ПЛЮЩЕВ: 30 лет назад готовились к сегодняшнему нашему интервью? Вот это, я понимаю, подготовка
В.ШЕНДЕРОВИЧ: Да, думал «Плющев позвонит, мне надо же что-то ему сказать».
Я 30 лет назад написал рассказик как раз про пересказ своими словами и как раз про «Гамлета». Сейчас вам его изображу. Это 93-й год равнёхонько. Называется «Принц». Ну так, в кавычках.
Какая прекрасная мысль – перевоспитание человека при помощи художественной литературы! С погружением в материал. С постепенным проникновением в тайники тянущейся к свету личности, припадающей, так сказать, к целительному источнику этических ценностей…
-Брюкин, представьте, что вы принц…
-Я? – Вы, вы…
-Ни хрена себе!
-Не ругайтесь, Брюкин. Представили?
-Не-а. – Ну как будто! Как будто!
-Как будто – представил.
-Приезжаете вы домой из Швеции…
-Я?
– Вы.
-Чё вдруг?
-Вы там учились.
-Я?- Как будто, Брюкин! Как будто! Приезжаете – а вашего папу дядя отравил.
– Дядя? Папу? Зачем?
– А чтобы самому стать королем.
-Каким королем?
-Датским.
-Так это я в Данию приехал?
-Конечно!
-А папа там королем?
-Вот именно!
-А дядя его… Понял!
-Ну, наконец-то! А вы, Брюкин, принц!
-В смысле?
-В смысле: если бы не дядя, королевство бы вам отошло.
-Мне?
-Вам, Брюкин.
-Прямо вот всё королевство?
-До копеечки.
–Вот сука!
-Дядя?
-Пидор он, а не дядя!
-Не ругайтесь, Брюкин, вы еще не все знаете. Он мало того, что папу отравил, – он с мамой жить начал!
– Дядя – с мамой?
-Точно.
-Это на здоровье. А королевство пускай вернет!
-Так он не хочет!
-Ментов позвать – захочет!
-Какие менты? Он же король!
-А ментам без разницы! Почки ему опустят – и песец самодержавию.
-Брюкин! Соберитесь. Ментов нет. Это Дания. Вы – принц. И главное: вы не уверены, что дядя убийца.
-Этот пидор? Да он, кому ж еще!
-Но вы сомневаетесь!
-Я? Сомневаюсь?
-Да-да! Сомневаетесь и устраиваете дяде проверку.
-Правильно! К столбу примотать, селедкой накормить, пить не давать, пока не сознается!
-Нет, не так. Вы зовете актеров…
-Лучше монтеров.
-Почему?
-У них монтировки.
-Вы зовете актеров, Брюкин! Актеров! И устраиваете спектакль под названием “Монтиро…” – тьфу! – “Мышеловка”!
-Я псих, что ли, спектакли устраивать?
-Нет, Брюкин, сумасшедшим вы только притворяетесь, а сами следите за дядей, пока актеры играют, как он отравил папу ядом…
-Хер поймешь, доктор, что вы насочиняли! Подловить его да пописать ножиком, и все дела!
-А если он не убийца?
-Так не чужие люди! Оклемается – простит. Племяш я ему или нет? Выпьем, потолкуем… С мамой пускай живет, а полкоролевства – мои!
-Вы с ним осторожнее пейте, Брюкин. Он вас убить хочет.
-Кто, дядя?
-Дядя, дядя…
-О, гад!
-Да, но что же теперь делать?
-Как чего? Кончать дядю.
-Вы хотите сказать: отмщение!
-Какое, блядь, отмщение – техника безопасности!
-Ну, хорошо, хорошо… И вот вы стоите позади него со шпагой в руке…
-С заточкой.
-Со шпагой, Брюкин, со шпагой! А он молится! Ваши действия?
-Пырнуть, пока не видит.
-Он молится, Брюкин! Он – на коленях!
-Пырнуть, пока не встал. И королевство наше.
– Но вы не можете убить молящегося!
-Почему?
-Потому что тогда убийца вашего отца окажется в раю!
-Ну. А королевство мое.
-Но вы – принц, Брюкин! Принц! Вы не можете пырнуть человека в спину!
-ПОЧЕМУ?
-Не знаю. Не можете – и все!
-Не скреби мозги. Считай, уже пырнул. Дальше?
-Дальше – тишина. Конец пьесы.
-Ну вот. И королевство – мое! Так?
-Так.
-Ну, теперь я им покажу…
-Кому?
-Датчанам этим. Я им устрою.
-За что?!
-А для порядку. Я ж король!
-Брюкин!
-Ты мне, очкастый, не перечь. Я дядю родного не пожалел, то уж тебя и датчан твоих… Зови старшину, убогий – гуляем!
Может, пьеса не та? – думал тюремный врач, глядя в черный потолок. Сон не шел к нему. – Может, «Отелло”? Так ведь передушит в первом акте всю Венецию… Чур меня, чур!”. Он уже почти уснул и вдруг снова открыл глаза. «Надо проинструктировать лаборантов: не дай Бог, кто-нибудь ему “Ричарда Третьего” перескажет…». В эту ночь врач спал плохо, потому что ему снился Брюкин.
А Брюкин спал хорошо. Ему снилась Дания, оцепленная по его приказу колючей проволокой.
Всё!
А.ПЛЮЩЕВ: Браво! Браво, Виктор Анатольевич! Шикарно!
В.ШЕНДЕРОВИЧ: Я считаю, что справился с темой сочинения «Пересказать своими словами»
А.ПЛЮЩЕВ: Ну так, всяко-разно можно. Ну я уже видел всякие разные споры. Во-первых, ссылаются на опыт исторический. Что собственно мы в своё время читали и любили, как не «Волшебника страны Оз», но знали его под совсем другим названием – «Волшебник Изумрудного города».
В.ШЕНДЕРОВИЧ: Да-да
А.ПЛЮЩЕВ: … или «Пиноккио», которого мы все знаем как «Приключения Буратино». Вот. Это первое.
В.ШЕНДЕРОВИЧ: Я хочу сказать в пандан.
А.ПЛЮЩЕВ: Про Буратино?
В.ШЕНДЕРОВИЧ: Нет, про Шекспира. Его трагедии – это тоже пересказы. Нет, истина конкретна. «Золотой ключик» – блестящая талантливая вещь. Ну я про «Волшебника страны Оз» не сравниваю, тут я не очень в теме. Но тут вопрос таланта, и нужны честные правила игры. Тут ведь что важно? Когда Толстой берёт «Золотой ключик» и играет в эту игру – это литературная игра и внутри неё много чего… Почти капустник. В этом есть литературная задача внутри. Это может быть очень талантливо, а Шекспир вообще переплюнул все первоисточники. Вопрос в другом. Зачем? Или почему? Когда толчком для переделки становится литературный интерес – это одно. А когда цель – тупо обойти запреты… Сами себе придумали запреты – сами теперь думаем, как их обойти?! Тут ничего талантливого произойти не должно и не может, потому что уж больно убогая задача – обойти запрет. Это не художественная задача. На этой иве не заколоситься особенно… Когда толчком для создания является не какой-то волшебный… Щелочной металл в воду… Когда шипит и брызгает и новое что-то появляется… А когда «нам вот это запретили, как бы нам про это рассказать и вот же время не рассказать?!» – это очень скудная постановка задачи. Её можно решить, но зачем?! И на это вопрос нет ответа.
А.ПЛЮЩЕВ: Ещё хотел спросить. Ну буквально каждую неделю есть новость… То закрывают спектакль с Ахеджаковой, то актёра Назарова выгоняют, то вот книжки писателей различных иноагентами помечают. Причём, некоторые из них иноагентами-то не являются… Или ещё что-нибудь в этом духе. Какая-то колоссальная концентрация запретов и закрываний, если понимаете, о чём я. Такое впечатление, что просвета всему этому нет. Как могут выжить и литература, и театр (вообще искусство, скажем так) в таких условиях? Они кажутся в общем сложнее, чем были в Советском союзе, где отъезд понятно было…
В.ШЕНДЕРОВИЧ: Нет, смотрите… Во-первых, искусство искусству рознь. Литературе только дай. Лучшая литература была написана в худшие времена. Да? И понятно, что Достоевский и Толстой это литераторы эпохи Александра третьего, да? А Платонов с Ахматовой это литераторы сталинского времени. Можно, конечно,и так сказать, но литература на преодолении бывает великолепной, хуже актёрам кино/театра – искусства, которое существует более зависимо от материальной стороны дела. Потому что Бродского в Антарктике/Антарктиде посади, дай ему пишущую машинку и чашку кофе – он всё равно там Бродский, да? А условный Звягинцев, у которого отняли финансирование и не дали показать своё кино – это другое дело. Кино и театр естественным образом очень зависимы. Кстати говоря, вы упомянули Ахеджакову, но сегодня запретили и спектакль Ксении Раппопорт, которая заступилась за Ахеджакову. Это прямо нас отсылает к советскому анекдоту «я уже не спрашиваю «где мясо?», я спрашиваю «где Иванов, который спросил про мясо?». Дальше кто-нибудь вступится за Ксению Раппопорт, его тоже закроют. Судя по масштабу запретов, должно остаться только дерьмо на поверхности. Потому что Ахеджакова и Раппопорт – это вершины! И человеческие, и профессиональные. в эту сторону всё идёт. Но ещё раз… Литература выживет, ей ничего не страшно. Литература уйдёт в подземные реки (человек уедет – человек напишет). Платонов писал во времена хуже, чем нынешние. И Бродский, выше упомянутый мной, он замечательно сформулировал: «Счастлив язык, на который нельзя перевести Платонова». Это очень точная мысль. Потому что слова можно перевести, но как объяснить, про что Платонов, людям, не знающим, что такое строительство котлована?! Точно так же, как практически непереводим Салтыков-Щедрин. Вот Достоевский, и Чехов, и Толстой переводимы, а он – нет. Контекст уж больно русский. Не объяснить западному человеку, что такое «Фердыщенко» и как можно «бунтовать, стоя на коленях». Слова можно перевести, а смысл не будет понятен. Литература, повторяю, выживет, а театр и кино… Сейчас говорят (со стороны кино мне донеслись вести с полей), что сейчас невероятные деньги в кино! Только снимай!
То есть денег не жалеют, изо всех сил делают вид, что ничего плохого не происходит, что можно совместить кровавую войну и 200 тыс погибших с культурной жизнью. Всё нормально. Как ни в чём не бывало. И в этом смысле, если ты хочешь встроиться, то милости просим, тебе дадут много денег, только давай! А вот если ты не хочешь встраиваться, тогда извини. И в этом смысле кино естественным образом будет деградировать, потому что деньги будут даваться послушным, понимающим, закрывающим глаза, молчащим в тряпочку. Театр – немного другое дело, он меньше интересует начальство: аудитория не та. Ведь история с Ахеджаковой – это инициативники, это мелкое дерьмо решило отличиться и отличилось. Дерьмо покрупнее струсило вступиться за Ахеджакову. Это же не из Кремля. Это инициативники. А вот кино с аудиторией с миллиона, вот Чебурашка, к примеру, их интересует больше, чем Ахеджакова. И за кино будет присмотр более серьёзный и дальше. А литературе только дай… И наверняка сегодня неизвестный нам человек напишет лучшую прозу про нынешние времена.