Кирилл Мартынов: Смысл режима — проводить парады
Кирилл Мартынов, главный редактор «Новой Газеты. Европа», в «Утреннем развороте» Ирины Баблоян и Максима Курникова
М.КУРНИКОВ: Ну что, здравствуйте, Кирилл!
К.МАРТЫНОВ: Доброе утро!
И.БАБЛОЯН: Здравствуйте!
М.КУРНИКОВ: Кирилл, много говорят о том, что то, что произошло вчера с Женей Беркович, это что-то новое. Всякое бывало у нас в театральной, художественной среде. Находили поводы для того, чтобы возбудить уголовное дело, но чтобы вот так прямо за произведение, которое получало «Золотую маску», — это какое-то новое достижение.
И.БАБЛОЯН: На которое написали донос два года назад.
М.КУРНИКОВ: Что это такое? Это, действительно, так?
К.МАРТЫНОВ: Я тоже почувствовал, что что-то новое произошло. Как сказал Баунов, по-моему, это все равно, что Достоевского за совращение несовершеннолетних преследовать. Как-то границы искусства и реальной жизни, очевидно, смешались. Причем люди, которые делали этот коктейль, они абсолютно непредсказуемые и невменяемые, и мы даже не знаем, кто это. Это отдельный большой вопрос. Мы понимаем, кто преследовал Серебренникова, например, но в данной ситуации нет уверенности в том, что этим занимаются те же самые люди. То есть очевидно, что кто-то связал старый донос с новой ситуацией и использовал эту новую ситуацию для того, чтобы преследовать Беркович. Но как конкретно это решение принималось и какой механизм, установить в нынешних условиях будет очень трудно. Тем более, что, скорей всего, как я предполагаю, а адвокатов начнут отбирать по новой моде подписки о неразглашении, грозить лишением адвокатского статуса, поэтому мы будем иметь не историю про то, что какие-то конкретные сотрудники преследуют человека за антивоенную позицию, ссылаясь на старый донос, а мы будем находиться в ситуации, когда безликое государство говорит: «Теперь так больше нельзя». Мы будем переспрашивать: «А как больше нельзя?» А оно будет отвечать: «Да никак нельзя».
М.КУРНИКОВ: Тут очень интересный вопрос, а как нельзя? Спектакль вышел давно. Он посвящен вообще сирийским скорее историям, чем украинским. Что нельзя-то теперь? Что власть хочет этим сказать?
К.МАРТЫНОВ: Я так подозреваю, что месседж заключается в том, что если вы считаете, что у вас есть особое моральное отношение к тому, что происходит в России, к тому, как Российская армия нападает на Украину, то вам никакой жизни не будет, — месседж примерно такой. А уж как мы добьемся, что бы у вас никакой жизни не было, это технический вопрос. На каждого есть какой-нибудь донос.
И.БАБЛОЯН: Слушайте, спектакль же не при чем.
К.МАРТЫНОВ: Ну, как не при чем?..
М.КУРНИКОВ: Или при чем?
К.МАРТЫНОВ: Буквально та же самая логика, которая стояла за этой эмпатией к этим женщинам, которые якобы оправдывают терроризм. Как я понимаю, поводом для спектакля стало старое дело Варвары Карауловой, которая потом меняла имя. На самом деле это знаковое очень дело. Надо бы к нему вернутсья. С другой стороны, ей тоже может сейчас таким вниманием навредить, потому что, мне кажется, что так называемое студенческое издание DOXA, они тоже возникли в результате дела Карауловой в том смысле, что им показалось, что нужна какая-то солидарность. Нужно задавать вопрос, а почему этого человека преследуют? Она же студентка философского факультета МГУ. А если нас в ВШЭ будет преследовать, то что мы будем делать?
Вот эти вопросы, они куда-то приводят. И, мне кажется, что сейчас сама эта логика, что ты, в принципе, можешь испытывать симпатию к этим «падшим» женщинам, означает вопрос: Так ты что, к украинским националистам тоже эмпатию можешь использовать? А как далеко это зайдет? А почему ты писал антивоенные стихи?
Вот всего этого нельзя. И, мне кажется, что людей в художественном и моральном смысле слова хотят отправить в некий очень узкий коридор. То есть это такая лагерная культура, где есть надсмотрщик, какой-нибудь Захар Прилепин, который постоянно жалуется, что ему не дают работать этим самым надсмотрщиком, правда, но он будет определять, чему ты можешь сочувствовать и в каких эстетических формах. Вот здесь уже красные флажки.
Это очень серьезный переход, причем как-то без предупреждения. Потому что, действительно, еще неделю назад было в рамках допустимого. То есть ты прямо многих вещей не говоришь, но какое-то свое дело делаешь. Теперь нельзя.
М.КУРНИКОВ: Вот Кирилл процитировал… сослался на Баунова, на его Телеграм-канал. Я процитирую, как начинается поста Баунова: «Можно, конечно, сколько угодно продолжать делать вид, что Москва и сейчас живет своей насыщенной, богатой, разнообразной культурной и, в частности, театральной жизнью, но нельзя делать такой вид».
Как вы понимаете эту фразу. Почему нельзя делать больше такой вид? Огромное количество театральной публики будет продолжать ходить на Женю Беркович, потому что ей такой театр не близок.
К.МАРТЫНОВ: Да я с этим тезисом и не согласен. То есть Москва, в ней слишком большая инерция для того, чтобы просто по моральным причинам сказать: «Больше мы не видим этой богатой жизни». Нет, там будет жизнь богатая. Я думаю, что даже в 52-м году было некое подобие театральной или художественной жизни, когда реально вообще ничего нельзя было. Это мой любимый пример из истории отечественного искусства, когда в последние годы жизни Сталина буквально ничего цензура не пропускала. Можно было только биографию Чайковского снять, которую все равно никто не посмотрит в Кино. Буквально в 52-м году вышло 4 фильма в прокат.
М.КУРНИКОВ: Это причем та самая биография Чайковского, которая чуть ли не совместно с Голливудом делалась, по крайней мере, композитор та был Тёмкин. К фильму.
К.МАРТЫНОВ: Мне кажется, что мы еще долго будем наблюдать за богатой художественной жизнью в Москве, но там все время надо будет заниматься все более сложными гимнастическими упражнениями, то есть как изогнуть шею и голову, чтобы не заметить, что рядом кого-то везут в воронке и продолжить говорить, что «вы знаете, у меня есть амбициозные художественные, эстетические планы.
Это нормально. Есть же, в конечном итоге некоторый пример, что, скажем, в концлагерях были тоже театральные труппы, была разнообразная художественная жизнь, у людей были художественные амбиции. Почему в Москве тогда не может быть богатой художественной жизни?
М.КУРНИКОВ: Тёмкинский фильм все-таки 69-й год «Чайковский». Видите, даже все-таки тут не так.
И.БАБЛОЯН: Она есть, но она просто сейчас, мне кажется, направлена только на одно, откровенно говоря. А все, кто хоть чуть-чуть отходит в сторону…
К.МАРТЫНОВ: Все еще нет, мне кажется. Я не большой театрал, но я знаю, что есть большое количество актеров и целых групп каких-то, коллективов, у которых очень четкая позиция насчет войны, и которые пытаются… Ну, я не знаю, можно Брехта поставить. Брехт же пока не запрещен, на Брехта пока не написали донос. Есть разные способы делать антивоенные высказывания в художественной форме.
Когда было столетие академика Сахарова, когда Путин приветственную телеграмму написал. Это совсем недавно было, 21-й, кажется, год. Он написал, что спасибо за бомбочку, как бы наши парни помнят, какой ты классный. Вот это зачитал Сергеев, руководитель РАН со сцены. А потом был концерт, где на музыку Шостаковича, на стихи Евтушенко рассказывали о борьбе Степана Разина с кровавым тираном царем. И что даже отрубленная голова Степана Разина, она все равно смотрит с укоризной, а народ безмолвствует. И понятно, что тогда, в сталинские годы это была история про сталинские репрессии в завернутой форме как бы борьбы с царизмом, ну, а в 21-м году это была абсолютно история про Навального. И просто они со сцены это сделали в Московском доме музыки. Тоже некое высказывание. То есть тоже некое высказывание. Вот такие теперь формы.
М.КУРНИКОВ: Кирилл, тут как раз есть какой-то фейсбучный, по крайней мере, раскол между теми, кто пытается что-то делать еще в России и теми, кт о говорит — в мягкой форме — скажем: «Бегите, глупцы!» И эта позиция Каспарова, что каждый, кто хоть что-то делает в России, так или иначе, помогает режиму создавать впечатление, что это не тоталитарный режим. Какая позиция ближе тебе?
К.МАРТЫНОВ: Мне кажется, надо прожить очень особенную жизнь как Каспаров, чтобы занимать подобную позицию. Нужно кого-то победить в шахматы, долго очень жить в эмиграции, вообще быть ориентированным не столько на своих соотечественников и избирателей… Я бы так сказал, может быть, обидно, что Каспаров — это тот тип политика, который больше ориентирован на какие-то финк тенки, институты и западные структуры, чем на россиян. Это очевидно так. То есть просто как месседжи, когда Каспаров обращается через Foreign Policy, через Foreign Affairs к западным элитам, это понятно, что он с ними нормально разговаривает. А в России, в общем, массовой поддержки у этой позиции нет и быть не может.
Мне кажется, все, что можно сделать, если, например, человек не участвует впрямую в преступлениях и не рассказывает, что военные преступления это хорошо, то честные врачи, школьные учителя, им вообще плохо приходится сейчас по многим причинам. И выборы надвигаются опять, опять их будут мучить. И учить будут чему-то странному, но можно этого стараться избегать.
Короче говоря, мне кажется, совершенно понятно, что миллионы людей живут своей обычной жизнью и невозможно их осуждать за это. И Россия не первая в такой ситуации, кто сейчас так находится. И можно вспомнить, как, например, украинцы разрешают этот вопрос про оккупированные территории. Скажем, врачей, которые работали в оккупированном Херсоне, никто не преследовал, потому что понятно, что врач должен свою работу делать. Кстати, с учителями там другая была история, что если ты пошел работать в школу на оккупанта, то уже такой идеологический выбор.
М.КУРНИКОВ: Там зависело от предмета, грубо говоря. Одно дело — физика, другое дело — история.
И.БАБЛОЯН: Врач спасает жизни, учитель немного другое занимает…
К.МАРТЫНОВ: Учитель, наверное, может попытаться как-то по-другому адаптироваться к этой ситуации, но это сложный выбор. Я не знаю. Мне кажется, что просто невозможно занять эту каспаровскую позицию. В конечном итоге она просто античеловечна. Можно делать такой эстетический жест: «Мы пересекли границу и кричим обратно: Вы все там генетические рабы!» Понятно, что это глупо. Так невозможно и неправильно.
М.КУРНИКОВ: Другой аспект этого же вопроса. Если мы принимаем, что Каспаров — это великий человек, большой политик, но политик не ориентированный на свой электорат в России, а ориентированный скорее на реакции какие-то западные. Российский политик, который донатит ВСУ публично и, соответственно, это делает — это О’кей или нет? Это правильно или неправильно?
К.МАРТЫНОВ: У меня интуитивно нет здесь какого-то специального запрета. Я не совсем понимаю, в чем именно должен заключаться запрет. Потому что если бы ВСУ вторглись на территорию России и сравняли с землей российские города, тогда бы это было невозможно. Донатить надо было тогда, видимо, обороняющейся стороне.
Но, мне кажется, что у российского политика, который хочет Украине помочь, у него достаточно много не летальных способов это сделать. И мы не знаем, как ВСУ распределяет эти деньги. Есть еще эта практика с подписанными снарядами. Она, действительно, странна. То есть я, действительно, не понимаю, почему эмоционально приемлемо дать деньги, чтобы твое имя написали на снаряде, который полетит кого-то убивать. Это какая-то странная история.
М.КУРНИКОВ: Давайте скажем, что эта история не только российско-украинская. Я видел публикации в английской прессе на ту же тему. Есть люди, которые прямо оформляют, заказывают росписи этих снарядов и так далее. И это тоже в английском обществе обсуждается, насколько это морально и правильно.
К.МАРТЫНОВ: Просто не очень понятно, зачем. Я так понимаю, что есть люди, которые оплачивают эту процедуру, а потом в качестве правоты своей позиции и предъявляют фотографию снаряда: «Посмотрите, у меня справка есть: я был хорошим человеком, я был на правой стороне. Кстати, вот автограф с моим именем на каком-то правильном снаряде».
Со стороны путинской, в общем, такие вещи тоже происходят. Мы видели этого военкора так называемого, который говорит: «Это раньше нам нельзя было стрелять…».
М.КУРНИКОВ: Это жуткая картина. Я думаю, Ира, ты тоже видела…
И.БАБЛОЯН: Видела, конечно. Мы даже в эфир утром ставили. Это чудовищно абсолютно.
К.МАРТЫНОВ: Там очень интересная механика, что это раньше у нас была такая журналистская этика, а теперь-то у нас как бы… То есть это как такой слэшер про почтальона Печкина с расчлененкой. То есть «раньше у меня не было велосипеда, поэтому я был злой». А здесь, наоборот, раньше у него не было реактивной установки, поэтому он был добрый.
М.КУРНИКОВ: А мне вспомнилось это: «Я вас избавлю от этой химеры под названием совесть». Абсолютно. То есть раньше этика нам мешала, а теперь ничего не мешает.
К.МАРТЫНОВ: В Европе миллионы украинских беженцев, далеко не все из них устроены, обжиты и так далее. Если человек хочет помогать Украине, украинскому обществу, там, кажется, есть кому сейчас донатить ВСУ. Там Байден хорошо донатит, нормально. Они это могут делать, потому что это некое политическое решение, помогать беженцам. Хорошая была кампания с генераторами электричества, с обогревателями в течение зимы. Я думаю, что очень много, чего сделать для Украины, не сводя все к своему имени на снаряде.
Но, с другой стороны, мы же, когда доживем, будем разбираться, какая позиция была правильной. Может быть, подписывать снаряды — это было самое лучше, что может быть. Тогда, конечно, после того, как было якобы покушение на Путина, когда они все сейчас устроят всем вендетту, ядерны апокалипсис, и мы поймем: «Да, зря мы, Максим, не подписывали снаряды-то. Ну, а как же перед ядерной войной хотя бы попрактиковали навыки письма.
М.КУРНИКОВ: На самом деле это вопрос важный, я бы сказал экзистенциальный. Наверняка, Кирилл, вы видели эти дискуссии, мы, что называется, были в одном зале, когда российские политики, политологи, которые находятся за рубежом, пытаются нащупать этот язык разговора об украинской войне так, чтобы можно было говорить со всеми. И встает вопрос: Для российского политика кто на первом месте сегодня: украинцы или россияне? Он должен говорить так, чтобы его украинцы приняли, в первую очередь, а потом уже думать о том, как это отразиться? Или это российский политик должен, в первую очередь, говорит о россиянах, несмотря на то, что он может этим обидеть Украины и вставить себя не в самом выгодном свете перед европейцами?
К.МАРТЫНОВ: Возможно, это иллюзия, но, мне кажется, что это все более-менее ложная дилемма. Я пытаюсь к этому вопросу подходить не через паспорта и национальности, а исходя из того, что есть люди, которым причиняется зло. Вот люди, которым причиняется зло, они заслуживают помощи, симпатии, разговора об этом, донатов.
И основными получателями зла, причем с нашей стороны, со стороны России, гражданами, которой мы являемся, являются украинцы. Их, действительно, очень много, несколько десятков миллионов людей, который причиняется зло в разной форме: в форме оккупации, в форме убийств, изгнания, в форме потери дома. О всех этих людях по возможности надо помнить, когда ты принимаешь какое-то решение и о чем-то говоришь.
Если и когда агрессия прекращается, остается вопрос про наказание виновных и компенсации пострадавшим, — это тот же самый вопрос про зло, — то здесь россияне могут постепенно выходить на первый план, потому что, конечно, россиянам тоже причиняется зло. И то, что мы начали — с Беркович, — это просто пример. Хотя объемы зла они довольно сильно несопоставимы сейчас. То есть в дом никого из нас не попала ракета. А это, наверное, довольно принципиально меняет твое отношение к жизни, если ты пьешь чай, вышел — а дома нет, а ты выжил, и ты смотришь на происходящее.
Это не совсем точно. Я не дал, может быть, ответ со стороны некого российского политика, я скорее дал со стороны того, как я свою работу понимаю.
М.КУРНИКОВ: В том-то и дело, ты не российский политик, ты российский журналист. Ты ощущаешь ведь себя российскими журналистом?
К.МАРТЫНОВ: Да, у ощущает ведь себя российскими журналистом?
К.МАРТЫНОВ: Да, наверное.
И.БАБЛОЯН: Сомнение какое-то в голосе.
К.МАРТЫНОВ: Мы вчера пытались написать редакционные стандарты, а то коллеги, партнеры спрашивают. Вот в преамбуле у нас там написано, что «Новая Газета. Европа» — это европейское медиа, основанное журналистами российской «Новой газеты», что довольно точно отражает реальность, да.
М.КУРНИКОВ: Наверняка ты видел такую дискуссию. Есть ли у тебя понимание, куда склоняется этот политический класс, который выехал, к какому языку склоняется он и на кого он ориентируется в первую очередь? Я приведу пример. Есть такое слово «репарации», которое для многих политиков, уехавших из России как огонь, обжигаются они: «Давайте не будем об этом. Мы боимся, мы не хотим это вписывать, потому что россияне это могут не воспринять правильно».
К.МАРТЫНОВ: Я понимаю, почему люди боятся этого слова. При этом я думаю, что это заблуждение. Репарации выгодны россиянам по очевидным причинам. Если Россия когда-нибудь будет допущена на рынок энергоресурсов обратно в полном объеме, то любые репарации, которые можно себе представить, этим будут компенсированы. Россия будет допущена на глобальный рынок энергоресурсов только в том случае, если она полностью признает свою ответственность за агрессию и постарается возместить ущерб. Это простая ситуация. Понятно, что если мы представляем репарации, что у тебя есть мешок с деньгами, и к тебе приходит злой солдат НАТО и говорит: «Отдай мне все деньги и умри!», тогда, конечно, нет, репарации — очень плохо.
Но проблема в том, что если у тебя даже есть этот мешок с деньгами, если предположить, что он существует, неясно, что ты на него можешь купить, что ты можешь с этими деньгами делать. И фактически репарации — это часть некого стратегического решения, которое предполагает: «Ладно, ты часть своих денег отдашь на репарации, но заработаешь вероятней всего еще больше, и главное, с тобой после этого, в принципе, можно будет иметь какие-то дела. То есть это способ нормализовать ситуацию и сделать по-честному.
И, с другой стороны, я не понимаю, если смотреть глобально, не ориентироваться только на людей с российскими паспортами, а почему, собственно говоря, компенсации ущерба за совершенные военные преступления это несправедливо или опасно или плохо?
То есть я вижу от репараций, если честно, одни сплошные выгоды. Другое дело, что эту мысль довольно сложно донести до многих наших сограждан. И, по-моему, в этом смысле Путину тоже очень болезненны идеи репараций, потому что он же как концепцию мира понимает: «У тебя что-то было — я заберу это себе и стану богаче». То есть мы ничего не может делать вместе, мы не можем сотрудничать, мы не может делать какие-то win-win ситуации, у нас просто всегда игра с нулевой суммой, мы делим то, что уже есть. Вот он с совершенно этой тупой архаичной идеей начал эту войну. И те люди, которые говорят: «Нет, мы никогда не будем компенсировать ущерб, они в эту игру продолжают играть.
М.КУРНИКОВ: Получается, допустим, Путин и его режим по каким-то причинам проигрывает, рушится, приходят к власти, не знаю, Навальный, Ходорковский, Касьянов, кто угодно, и получается, что эта группа людей должна взять на себя ответственность за то, что совершал тот режим, который и же давил.
К.МАРТЫНОВ: Да, потому что эта идея того, что у тебя есть некая идентичность национальная, которая важнее, как немецкие антифашисты до некоторой степени взяли на себя ответственность за то, что происходило при Гитлере, то есть они стали тем правительством, которое вело дальнейшие переговоры о судьбе Германии. И, конечно, это был очень трагический процесс. Более того, на самом деле у нас совсем недавно был похожий пример, мы все его помним, — это правительство Гайдара, которое взяло на себя ответственность за Советский Союз. То есть все критические, кризисные явления в экономике начала 90-х годов, они все были обусловлены советским способом хозяйствования, тем фактом, что он дальше не смог сам себя поддерживать, если упростить. Но виноват в этом стали Гайдар и Чубайс. И это абсолютно то, с чем нам придется столкнуться. Это еще относительно хороший сценарий.
А потом, дальше будет опять реакция, когда после Путина военные заводы остановятся, деньги кончатся, все станет плохо, придут какие-то реформаторы, — именно их будут обвинять в том, что военные заводы остановились. Потому что раньше-то мы все на ЧВК «Вагнер», на снаряды работали. «Папаня нормально зарабатывал», — такой был дискурс. А теперь вы, сволочи, развалили страну. Ведь могли бы дальше делать снаряды. Фактически все это было в конце 80-х годов, абсолютно та же самая риторика. Повторюсь, это еще хороший сценарий, который рискует вполне зайти на следующий круг.
М.КУРНИКОВ: Какая-то спираль, из которой нет выхода.
К.МАРТЫНОВ: Просто если настолько безответственные, бездарные и преступные политики принимают решения, то, конечно, они не только себя, но и следующие поколения загоняют в эту колею.
М.КУРНИКОВ: Значит, была какая-то ошибка у Гайдара, Чубайса, почему люди не поняли, как так получилось.
К.МАРТЫНОВ: У них было большое количество ошибок. Но при этом, я думаю, в принципе, еще решить задачу, чтобы люди поняли, что причина плохой жизни не обязательно связана с неприятным чавкающим человеком в телевизоре прямо сейчас, что, может быть, есть еще другие институциональные предпосылки для этого, это, в общем, тяжелая задача. Люди не должны думать как историки или как политики, как политэкономы. Все эти причинно-следственные связи, это не то, что сильно сложно, это просто не нужно обычным людям. Люди думают про свою обычную, нормальную жизнь.
М.КУРНИКОВ: А кто провалил эту задачу? Получается, все эти политтехнологи 90-х, это их была работа, по идее? Чья работа?
К.МАРТЫНОВ: Нет, тут философы… Провалились как нация — пункт первый. Там очень сложно. Может быть, еще декабристы провалились как нация, а можно еще и раньше посмотреть. В принципе, мы умеем проваливаться.
И.БАБЛОЯН: Хоть чем-то мы хороши.
М.КУРНИКОВ: Мы сейчас будем говорить с Сергеем Ауслендером больше о технических и военных аспектах всяких дронов. Но как политически вы, Кирилл, видите эту историю? Вот это попадание или непопадание в флаг, это горения, последствия — это, что политически произошло?
К.МАРТЫНОВ: Политически Российская Федерация пытается отчаянно разыграть карту странного пролета дронов в своих целях. Это беспрецедентная история. По-моему, впервые в истории Российской Федерации американское руководство впрямую обвинили в покушении на убийство руководителя страны. Причем это обвинение они сделали из всего, что плохо лежало. Летел какой-то дрон, он врезался в какой-то купол. Путина в этот момент там вроде как не было. Но это было покушение. А кто за этим стоит? Ну, так ведь понятно, что украинцы сами-то такое не умеют делать.
И это как бы некая переговорная позиция, обращенная, я думаю, к Китаю, к Европе. И пропаганда, конечно, это будет использовать.
М.КУРНИКОВ: То есть мы жертвы, смотрите…
К.МАРТЫНОВ: Да. Совершенно безумные террористы, которые атаковали младенца как бы Владимира Владимировича, который просто хотел принести мир и процветание Русскому миру. Вот такая конструкция.
М.КУРНИКОВ: Я просто напомню, что МН17 выдавался тоже как покушение на Владимира Путина, когда его сбили.
К.МАРТЫНОВ: Там было примерно 40 версий…
М.КУРНИКОВ: По «Первому каналу» натурально показывали: «Вот самолет Путина. Вот самолет, который сбили. Смотрите, как они похожи: у них тоже есть крылья, есть хвост. И, конечно, украинские террористы спутали и сбили другой самолет». Я это помню.
И.БАБЛОЯН: Красиво, да. Очень такие белорусские, мне кажется, истории у нас сейчас. Еще один вопрос я задам Кириллу. А зачем всё это происходит? Я читаю новости: там каршеринг запретили, даже пользоваться в центре города до 10 мая. Вот только что пришли новости. А зачем им парад проводить?
К.МАРТЫНОВ: Парад им нужно провести, потому что в этом вообще смысл режима — проводить парады. Реально все, что происходило, было связано с тем, что в прошлом году провести красивый парад, два — в Москве и в Киеве. Если сейчас не провести парад, то какой смысл просыпаться утром 10 мая Владимиру Путину, если не будет парада?
И.БАБЛОЯН: А он придет на парад?
К.МАРТЫНОВ: Я думаю, он придет ненадолго.
М.КУРНИКОВ: Спасибо большое. Кирилл Мартынов, главный редактор «Новой газеты. Европа» был в студии. Как все-таки принять говорить — «в студии». Это просто что-то невероятное.