Елена Костюченко: Мне в голову не могло прийти, что это отравление
И. БАБЛОЯН: Владимир Роменский, Ирина Баблоян и журналистка Елена Костюченко. Лена, доброе утро.
Е. КОСТЮЧЕНКО: Доброе утро, Ирина.
В. РОМЕНСКИЙ: Доброе утро.
И. БАБЛОЯН: Я очень рада тебя видеть. И спасибо тебе, что ты в такую рань согласилась к нам выйти в эфир. Ты знаешь, я еще свою историю вообще не рассказывала, но мы решили начать с тебя. Можешь…
В. РОМЕНСКИЙ: Давайте я в двух словах, простите, пожалуйста, кратко введу. Издания The Insider и Bellingcat опубликовали расследование о серии отравлений российских журналисток и активисток в Европе. В октябре 2022 года в Мюнхене была отравлена журналистка «Новой газеты» и «Медузы» Елена Костюченко, а в Тбилиси – журналистка «Эха Москвы» Ирина Баблоян. В мае 2023 года симптомы отравления испытала глава фонда «Свободная Россия» Наталия Арно.
The Insider отмечает, что обычно не публикуют подобные материалы до момента, пока окончательно не установлены преступники, но в этом случае с разрешения пострадавших решили предать огласке имеющиеся сведения, чтобы предупредить о существующей угрозе уехавших из России активистов.
Елена, наверное, сейчас самое время передать вам слово. Можете рассказать вкратце, как произошло, по вашей оценке, это отравление, по вашим свидетельствам?
Е. КОСТЮЧЕНКО: Первые симптомы я почувствовала 18 октября где-то днем. У меня началось с того, что я начала сильно потеть, и запах был странный, то есть пахло гнилыми фруктами. И потом у меня началась головная боль и сложно концентрироваться было, и настолько сложно, что через несколько часов, как я была в поезде, через несколько часов мне было очень сложно уже ориентироваться в пространстве. Я добралась до дома, легла спать. И на следующее утро у меня начал очень сильно болеть живот, причем в каком-то необычном месте. И дальше кружилась голова, тошнило, вырвало. И, в общем, да, через 10 дней я смогла попасть в врачу и начала обследование.
Ну и потом симптомы менялись. У меня начались отеки лица, рук, ног и вот то, что эксперты называют «ладонно-подошвенный синдром», то есть когда горят ладони, стопы. Ну вот как-то так. Да, очень была сильная усталость. Но это, наверное, единственный из симптомов, который остался. Я сейчас очень-очень быстро устаю.
В. РОМЕНСКИЙ: А почему обратились к врачам только спустя 10 дней?
Е. КОСТЮЧЕНКО: Ну, сначала я думала, что это ковид. Я просто за три недели до этого перенесла ковид. И я подумала, что вот он в такой странной форме вернулся. Ну и через три дня, собственно, стало понятно со всеми симптомами. Мне было так больно, что я даже спать не могла. Я поняла, что это не похоже на ковид никак. А потом, собственно, стала искать то, что в Германии называется словом «termin» у врача. И здесь это не быстро. Здесь кризис здравоохранения и к врачу попасть правда сложно.
И. БАБЛОЯН: Прости, Вов, можно я спрошу? А ты пришла с тем, что тебе кажется, что это отравление, или ты пришла с тем, что вот просто поймите, что со мной происходит?
Е. КОСТЮЧЕНКО: Нет. Но мне в голову не могло прийти, что это отравление. Я пришла, сказала, что я себя плохо чувствую и помогите мне, пожалуйста. Врачи, кстати, тоже сначала предположили постковид, сказали, что это может длиться до полугода, не переживайте, все будет хорошо. Но я их убедила, что надо взять анализы крови. И когда взяли анализы крови, они были плохими. И взяли анализы мочи. Там тоже. Там кровь была обнаружена. И уже потом понеслось раунд медицинских обследований. В общем, два месяца меня обследовали разные врачи.
В. РОМЕНСКИЙ: Когда появилось предположение, что это отравление?
Е. КОСТЮЧЕНКО: Первое предложение, что это отравление, выдвинул врач, которого «Медуза» попросила меня обследовать. Потому что в какой-то момент «Медуза» включилась. Как бы они знали, что мне плохо, и у нас не было диагноза. И врач сначала решил перепроверить вторую версию моих немецких врачей – вирусного гепатита. И они пришли отрицательные. Также у меня там взяли кровь на биохимию, мочу и прочее.
И он со мной связался, когда я возвращалась из больницы, и спросил: «Могло ли быть такое, чтобы вы были отравлены?» Я сказала: «Нет. Конечно, нет. Ну просто не может быть». Ну и, в общем, потом мои друзья это предполагали. Я им тоже говорила, что это все какая-то дикая паранойя, это глупости, просто не нашли пока правильный диагноз, наверное, он какой-то редкий, поэтому вот не нашли.
А потом уже, 12 декабря, когда я в очередной раз пошла в свою поликлинику и когда мне уже немецкий врач сказал, что больше не остается версий, пришлось как-то принять эту возможность. Но это было непросто. Ну правда сложно в голове такое уложить.
И кроме того, у меня была вот эта вот иллюзия безопасности в Европе. То есть она была настолько, что я даже не соблюдала какие-то очень базовые протоколы безопасности, которые я соблюдала годами. Например, о своей поездке в Мюнхен, я туда ездила, чтобы отдать документы на украинскую визу, чтобы вернуться работать в Украину, вот об этой поездке я переписывалась в мессенджер Фейсбука, который небезопасен ни с какой стороны. Мне просто в голову не пришло, что со мной что-то может случиться здесь.
В. РОМЕНСКИЙ: Я так понимаю, что было и расследование немецкой полиции, и было обращение ваше в клинику «Шарите», где как раз проходил лечение Алексей Навальный и в которой в том числе и устанавливали, что он был отравлен «Новичком». На каком этапе сейчас ваш процесс?
Е. КОСТЮЧЕНКО: В «Шарите» меня как раз отправила полиция. Здесь в Германии так все устроено, что ты не можешь сама обратиться в токсикологию. Ты сначала должна обратиться в полицию, и полиция тебя уже направит к токсикологам. Я не знаю, на каком этапе находится расследование. Они меня никак не информируют. Они много раз меня допрашивали, они говорили с моими врачами, они изъяли медицинскую документацию, анализы, которые были проведены в «Шарите». Я не знаю их. То есть нам их не показали. И я понимаю, что здесь, наверное, как и в России, существует правило, что о ходе следствия не информируют потерпевших.
Но вот конкретно о медицинской части я бы очень хотела иметь больше информации, потому что врачи сейчас пытаются понять, как мне побыстрее восстановиться. И если бы они знали хотя бы, какие вещества исключены, это было бы очень полезно и для них, и для меня. Но полиция не делится такой информацией. Более того, я опять же не могу как-то комментировать их действия, потому что я вообще не понимаю, как работают правоохранительные органы. Но, конечно, мне бы хотелось знать больше, потому что это мое здоровье, это мое тело и мне нужно понимать, что с ним происходит.
И. БАБЛОЯН: Лена, вот почти год прошел что у тебя, что у меня. И, собственно, точных доказательств нет. Но ты решила написать пост все равно. Почему?
Е. КОСТЮЧЕНКО: Две причины. Во-первых, что я, что ты, мы очень поздно пошли к врачам, поздно пошли в полицию. Изначально было понятно, что шансов что-то найти не очень много. Как бы надежда сохраняется, расследование идет, но может быть и так, что мы не найдем этих людей.
У меня через несколько недель выходит книга. Она выходит на нескольких языках. И полицейские, и журналисты, которые расследуют наш с тобой случай, считают, что это может стать триггером, что те люди, которые пытались меня убить в Украине и, вероятно, пытались меня убить в Германии, они могут попытаться снова. И публичность – это очень-очень слабая, но это защита. То есть я не могу никак повлиять на людей, которые это делают, но я могу увеличить их издержки. Сейчас, когда все знают мою историю, знают ее подробно, я думаю, будет сложнее организовать что-то похожее просто потому, что это будет подозрительно.
Но вторая причина, которая для меня на самом деле была более важной, – потому что я хотела предупредить остальных. Потому что я понимала, что если бы тогда, в октябре, когда мне стало плохо, я знала, что в Европе происходит серия отравлений, я бы, наверное, действительно сразу бы связалась с полицией и сразу бы сказала своим врачам, что вы знаете, вот мы в таком контексте сейчас находимся, давайте рассмотрим…
В. РОМЕНСКИЙ: Но ведь был кейс, была история Владимира Кара-Мурзы. Я уж не говорю про самого Навального. Опять же, Петр Верзилов, Дмитрий Быков. Или же тогда в Европе чувствовалась защищенность, и поэтому такие мысли не приходили в голову?
И. БАБЛОЯН: Ну, Навального не в Европе отравили.
Е. КОСТЮЧЕНКО: Все, кого вы перечислили, они были отравлены в России.
И. БАБЛОЯН: Да.
Е. КОСТЮЧЕНКО: В Европе действительно были отравления до этого, но это были отравления, по крайней мере те, о которых я знала… У меня еще такая ситуация, что я никогда специально не интересовалась этой темой, то есть я никак с ней не пересекалась профессионально как журналист и вообще ничего не знала про токсикологию, как это работает. Просто не знала.
Те случаи, о которых я знала (Литвиненко, Скрипали), – это были люди, которые укладывались в этот путинский нарратив «нет прощения предателям». То есть это были бывшие сотрудники спецслужб, которые, с точки зрения Путина, типа предали свою Родину. И что эти люди не могут себя чувствовать в безопасности и за рубежом тоже, да, я знала. Но я никогда себя не видела на их месте. Я понимаю, что это супернаивно сейчас звучит, потому что это и есть супернаивно, но вот как-то так я ощущала. Ну и, в принципе, очень непросто допустить эту мысль до сознания.
Но отравление, оно же почему хороший такой способ убийства? Мы много это обсуждали с моими полицейскими. Потому что, во-первых, его очень сложно установить. Его надо устанавливать быстро. Невозможно спросить лабораторию, был ли отравлен человек, можно спросить только, есть ли в организме вот такое конкретное вещество. А этих веществ тысяча. Не факт, что вы спросите про нужное вещество.
А второе – потому что этот способ убийства неочевидный. То есть если там в человека стреляют, человека режут ножом – это как-то более-менее понятно, что человека пытались убить. А тут тебе просто становится плохо. И, естественно, первое, что ты предполагаешь – ты заболела. Ты заболела, ты идешь к врачам, врачи говорят: «Да, сейчас все найдем». И дальше они ищут, ищут, ищут, ищут. У меня очень много диагнозов проверили и отмели до того, как, собственно, врачи пришли к тому, что это было экзогенная интоксикация.
В. РОМЕНСКИЙ: Просто в тех случаях, которые вы перечисляли, и со Скрипалями, и с Литвиненко, там отравление, не хочу этим штампом пользоваться, но было налицо. Что касается Навального, мы тоже сразу как бы видели, насколько человеку плохо, он находился в состоянии комы с Верзиловым. Ну действительно тоже было очень у него тяжелое состояние. У вас проходило отравление, я так понимаю, несколько легче. Есть ли вообще понимание, где и как это могло произойти? Или это тоже загадка сейчас?
Е. КОСТЮЧЕНКО: Очень сложно понять, где и как это произошло, без понимания того, какое вещество было использовано, потому что вещества действуют по-разному. Но если говорить о предположениях, которые выдвинули эксперты-токсикологи, эксперты по отравляющим веществам, имеется в виду такие специальные эксперты, которые консультировали и продолжают консультировать в Insider и Bellingcat, скорее всего, в моем случае были использованы хлорорганические вещества. Очень похожи по симптомам, по их очередности появления. Это тоже, оказывается, важно. Дихлорэтан – это вещество…
Да, и если мы предполагаем, что это было именно это вещество, тогда, в общем-то, есть две ситуации, когда это могло произойти. Ну, опять же с точки зрения расследователей. И первая ситуация – это когда я ехала на поезде на ночном из Берлина в Мюнхен. И вторая – это когда в Мюнхене, после того как я вышла из консульства Украины, я пошла обедать в кафе. И вот, возможно, там. То есть это вещество могло попасть… Оно как бы имеет токсичное действие и при контакте с кожей, и при приеме внутрь. То есть оно могло попасть и так, и так. Вряд ли оно попало через легкие, потому что тогда бы у меня симптомы появлялись в другом порядке. Но это то, что мы предполагаем сейчас.
И. БАБЛОЯН: Лен, ты говоришь, что тяжело принять факт, что тебя отравили. Я прекрасно тебя понимаю. Вопрос, который меня мучает на протяжении всех этих месяцев, когда начали предполагать отравление: где вот эта грань между паранойей и безопасностью? Ты вот ее сейчас понимаешь?
Е. КОСТЮЧЕНКО: Нет, я ее не понимаю. Я ее не понимаю. Не знаю. То есть тут же еще в чем как бы проблема – что не хочется в это верить. Ну вот не хочется. Как бы у тебя такой сильный эмоциональный ответ сразу, что нет, нет, этого не может быть. И дальше как бы очень сложно прийти к каким-то рациональным аргументам. Ну вот смотри, вот это случилось, когда ты собиралась опять поехать в Украину. А в прошлый раз, когда ты была в Украине, тебя пытались убить. И, возможно, это как-то связано. И смотри, как бы врачи говорят тебе, что остальное исключили, что надо проверять эту версию. Полицейские считают, что надо ее проверять. И журналисты-расследователи считают, что ее надо проверять. Этим надо заниматься и надо бесконечно про это говорить. А про это говорить очень неприятно. И вот это вот все, все, все. И внутри такое: «Нет, нет, нет!»
В. РОМЕНСКИЙ: Но вот эту версию надо проверять. И я так понимаю, что проверка со стороны полиции немецкой пока не закончена, со стороны немецких врачей проверка тоже пока не закончена.
Е. КОСТЮЧЕНКО: Но что значит не закончена?
В. РОМЕНСКИЙ: Но мы же не видим этих результатов.
И. БАБЛОЯН: И мы их и не увидим, Вов, боюсь.
Е. КОСТЮЧЕНКО: Мы их и не увидим, возможно. И немецкая полиция, они уже закрывали дело в мае, потому что они ничего не смогли найти. Но потом они его переоткрыли в июле. И как бы тайминг такой, что у меня, опять же по мнению тех же самых полицейских и тех же самых расследований, у меня следующая попытка покушения может быть в ближайший месяц. Да, я хочу, чтобы этого не произошло, поэтому я иду и говорю об этом сейчас.
В. РОМЕНСКИЙ: Можно я спрошу так. Вы на все 100% уверены, что вас пытались отравить?
Е. КОСТЮЧЕНКО: Нет, конечно. Я, собственно, и пишу об этом в этом тексте, что это то, что предполагают врачи, и это то, что все как бы…
В. РОМЕНСКИЙ: Но врачи не из «Шарите», не которые брали анализы, а те специалисты, психологи, которые ознакомились с симптоматикой.
Е. КОСТЮЧЕНКО: Я никак не взаимодействовала с врачами из «Шарите». Я туда пришла только для того, чтобы у меня взяли кровь. И взяли ее на анализы. Результаты анализов я не знаю. Врачи, которые ведут мое дело, – это не врачи «Шарите».
В. РОМЕНСКИЙ: Ир, у нас мало времени остается, но я тоже хочу, чтобы наши зрители и слушатели услышали твою историю, поскольку мы вот в начале этой темы не касались. Расскажи, как об этом предполагаемом отравлении, о котором пишет Insider и Bellingcat, узнала и ты и с чем ты столкнулась?
И. БАБЛОЯН: Лена, мы можем тебя отпустить, если…
Е. КОСТЮЧЕНКО: Нет, все хорошо. Я тоже послушаю. Спасибо.
И. БАБЛОЯН: Я в конце октября была в Тбилиси. Оттуда я должна была уехать через Ереван в Германию. Я помню, как вечером я почувствовала себя странно. У меня появился ужасный металлический вкус во рту. И такое ощущение было, что у меня просто никаких сил не было совершенно. Я легла спать. И когда я проснулась с утра, у меня была боль в животе, где-то вверху живота, где-то над пупком. Да, не как когда ты поел и тебе как-то тяжело или нехорошо. У меня были просто багрового цвета руки. У меня были багрового цвета стопы. Мне было больно на них наступать.
В. РОМЕНСКИЙ: Похожая симптоматика.
Е. КОСТЮЧЕНКО: Да.
И. БАБЛОЯН: Ну, мы сейчас тут не будем давать диагнозы, но просто действительно есть похожие какие-то вещи. У меня практически не было сил вообще. Мне казалось, что у меня температура примерно 80. Я подумала, что либо чем-то я отравилась, либо что-то там. Ну, мало ли что. Притом что аллергии у меня никогда раньше не было. Потом была просто чудовищная поездка. Я ехала на машине в Ереван. Я просто на протяжении 4,5 часов лежала на заднем сиденье автомобиля. Я не могла встать. Меня накрыл своим пальто водитель. У меня ужасно болели руки. Я даже не могла толком печатать. Вообще ничего не могла делать.
Я доехала до отеля, доползла до ресепшена. Помню, я спросила у них термометр, чтобы измерить температуру. Они сказали, что они не могли его найти. Я поднялась в номер, лежала. У меня на следующий день был самолет. Я лежала, смотрела в потолок. Я не могла уснуть совершенно. У меня уровень тревожности был такой… Я тоже думала, что у меня ковид, потому что примерно похожее у меня было при ковиде, когда ты не можешь уснуть. То есть у тебя совершенно нет сил, но ты не можешь уснуть не потому, что ты ворочаешься. Ты даже ворочаться не можешь, у тебя вообще нет никаких сил. И все в тумане. Ты как будто бы ничего не соображаешь. Вот. Это было примерно так.
Потом я приехала в аэропорт. И я смотрела на свои руки. У меня лицо было в очень странном виде. Я в московской клинике по онлайн-видеосвязи заказала себе консультацию. И я помню, как я просто час, пока сидела ждала вылета, я рыдала, разговаривая с дерматологом, просто показывая ему, и говорил, что я не понимаю, что со мной происходит. Он мне выписал какие-то антибиотики, сказал: «Попробуйте, если вы сможете найти в Европе, потому что по российскому рецепту вам, скорее всего, ничего не выдадут».
В. РОМЕНСКИЙ: Когда появилось предположение, что это отравление?
И. БАБЛОЯН: Это довольно долгий процесс, я тебе скажу, Вова. Это длилось примерно 2,5 дня вот в таком вот страшном состоянии. Я не спала две ночи. А потом это начало сходить. И где-то через несколько недель у меня вообще с телом начали вообще проходить… Ну, начали появляться вообще другие какие-то симптомы, уже не такие, какие были вот в те дни. Вплоть до того, что у меня начинало гореть все тело, мне приходилось убегать из студии и снимать там с себя одежду в туалете, потому что невозможно было даже толком дышать.
И сначала, когда я пошла к врачу, мне сказали: «Попейте антидепрессанты». Это в Германии. Это было очень мило с их стороны.
В. РОМЕНСКИЙ: А при чем здесь антидепрессанты?
И. БАБЛОЯН: Ну, я не знаю, Володь. Ты мне вот эти вопросы задаешь.
В. РОМЕНСКИЙ: Окей.
И. БАБЛОЯН: Я могу тебе дать контакты врача, ты спроси у него. Поскольку я была в Германии и у меня еще не было никакой страховки, в общем, это было довольно все проблематично. Те врачи, к которым я ходила, они мне пытались дать какие-то антигистаминные таблетки, которые мне не помогали, против аллергии.
И где-то в феврале врач, которого мне посоветовали коллеги, который имел дело со всякими отравлениями… Притом что я тогда не знала, мне просто сказали: «Вот это доверенный врач. Напиши ему, позвони. Пусть он посмотрит». Когда я ему показала, он начал просто говорить: «Тебе срочно нужно сдать на токсикологию». Но это был уже февраль, то есть это прошло уже четыре месяца почти.
И с того момента я ходила по врачам, и мне разные врачи говорили… Самый прекрасный врач был… То есть я не сомневаюсь в их компетенции, но когда тебе врач говорит: «Все, что вы мне рассказываете, не похоже ни на одну известную нам болезнь», – это не то, что ты хочешь услышать от врача, когда ты туда приходишь. То есть они отметали всякие аутоиммунные заболевания, они отметали стрессовые всякие состояния, наркотики. Ну вот, в общем, все, что они могли вот так вот сразу предположить.
У меня было, кстати, наоборот: сначала у меня была больница, а потом у меня была полиция. Но когда меня отправили, то есть мне нужно было сдать расширенной на разные токсины анализ, и я все это принесла в токсикологию, в отделение, через месяц примерно, ну, может, чуть поменьше, мне сказали: «Мы потеряли». Когда я спросила, как вообще это возможно, потом сказали: «Ну, нет, мы не потеряли, мы вот сделали какой-то там обычный анализ, а то, что надо было, мы не сделали и все выкинули». Да, звучит это дико.
Е. КОСТЮЧЕНКО: У меня была суперпохожая история тоже вот с этим анализом, который я сдавала в «Шарите». Я когда сдавала, туда приехала полиция. И, собственно, она разговаривала с врачами и обо всем договаривалась. И у меня взяли очень много крови. Там реально пузырьков пять или шесть.
И потом, через неделю или две, мой адвокат связывается с полицией и говорит: «Ну как там результаты анализов»? И тут полицейские говорят: «Ой, вы знаете, врачи нас неправильно поняли, и они, короче, взяли кровь только на алкоголь, наркотики и концентрацию антидепрессантов в крови». И я такая: «Ну, классно». Да, и адвокат их спрашивает: «А вы же будете исследовать другие образцы крови на токсины?» И полицейские говорят: «А вы знаете, у них уже не осталось образцов крови».
Ну вот, собственно, источники Insider говорят, что кровь все-таки делали спектрометрию в одной из военных лабораторий, в мюнхенской, насколько мне известно. Но они про это не сказали мне. И вместо этого они сказали вот эту вот офигенную историю про то, что врачи не поняли полицию, а все образцы крови куда-то делись.
И. БАБЛОЯН: Ты просто не знаешь, что с этим делать, когда тебе говорят: «Мы выкинули». Ну, во-первых, это все стоит недешево. То есть это не то что ты можешь ходить каждый день. И еще, действительно, как Лена рассказывала, раз в месяц тебя пытаются записать к какому-то врачу.
Но когда меня вызвали на допрос, я 4,5 часа провела в полицейском участке, они меня попросили разрешения на доступ к медицинским документам, потому что они сказали: «Мы не имеем права». Но я им сказала, что нет. Потому что мне казалось, что если они будут попадать напрямую в полицию, то до меня это точно никогда не дойдет вообще. Но оно до меня и так не дошло. Более того, где-то полтора месяца назад у меня взяли пробы волос, огромный, вот такой вот толстый, длинный пучок волос. Но прошло уже полтора месяца, и до сих пор мне никто ничего не сказал.
Е. КОСТЮЧЕНКО: Я им разрешила доступ к моим медицинским документам, но результат такой же – я вообще ничего не знаю про ход расследования, и я вообще ничего не знаю даже про вещества, которые они отмели. То есть мне вот это очень важно, ну, моим врачам. Они говорят: «Узнайте, пожалуйста, хотя бы, что точно нет, чтобы мы могли как-то дальше двигаться, составлять какой-то план реабилитации и все такое». Вот эту информацию невозможно пока получить.
И. БАБЛОЯН: Ты сейчас какие-то меры безопасности принимаешь?
Е. КОСТЮЧЕНКО: Предпринимаю. Но я не могу, конечно, про них говорить.
И. БАБЛОЯН: Нет, я тебя и не прошу.
В. РОМЕНСКИЙ: Журналисты Insider и Bellingcat прекрасны. И я думаю, многие благодарны им за то, что непосредственно им удавалось находить тех людей, которые совершают подобные отравления. Я понимаю, что, наверное, всех карт мы сейчас раскрывать не можем, но знаете ли вы что-то о действиях в этом направлении со стороны расследователей? Есть ли там какие-то подвижки, хотя бы в общих словах? Или, может быть, можете дать какую-то конкретику.
Е. КОСТЮЧЕНКО: Я думаю, что об этом стоит спрашивать, собственно, расследователей, которые понимают, какую информацию они могут разглашать, а какую – не могут. Очень странно мне задавать такой вопрос.
В. РОМЕНСКИЙ: Я думал, вы с ними в постоянном контакте.
И. БАБЛОЯН: Но лучше спрашивать их.
В. РОМЕНСКИЙ: Мне кажется, нужно найти их, найти тех, кто совершает подобные преступления. Это тоже ведь одна из, мне кажется, самых главных задач – назвать этих людей, показать их и, наверное, сделать так, чтобы впредь у них подобных…
И. БАБЛОЯН: Знаешь, если, как Алексей Навальный, мы с Леной могли бы им позвонить, я думаю, что мы бы позвонили. Но боюсь, что пока у нас вообще никаких… То есть задавать вопросы, действительно, надо либо Роману Доброхотову, либо…
Е. КОСТЮЧЕНКО: Владимир, мы на связи, естественно, с Bellingcat и с Insider. Но то, что я сейчас буду в эфире что-то рассказывать про то, как они работают и как они ищут этих людей, это им скорее помешает, чем поможет их найти. Поэтому, если вам интересно, свяжитесь с ними. То, что они могут рассказать, они, конечно, расскажут.
И. БАБЛОЯН: Спасибо большое. Да, спасибо. Это была Лена Костюченко, журналистка.
В. РОМЕНСКИЙ: Мы вам благодарны.
И. БАБЛОЯН: Когда у тебя выходит книга?
Е. КОСТЮЧЕНКО: Через несколько недель на русском ее выпустит «Медуза». Мы ориентируемся на октябрь. На других языках выпустят других издательства тоже в октябре примерно.
И. БАБЛОЯН: Спасибо тебе большое.
Е. КОСТЮЧЕНКО: Спасибо. Удачи.
И. БАБЛОЯН: Спасибо. Пока.