Спецпосланник президента США Джон Коул: Лукашенко любит ругаться, поэтому ты ругаешься в ответ. И мы отлично поладили
Спецпосланник президента США по Беларуси Джон Коул за неделю до своего последнего визита в Минск выступил в Институте Маккейна
— Меня зовут Эвелин Фаркас. Я исполнительный директор Института Маккейна. Для меня большая честь представить этого замечательного человека — Джона Коула, юриста, переговорщика и специального посланника президента по Беларуси. Джон находится в центре дипломатических усилий по освобождению беларусских политических заключённых.
Один яркий пример: лидер беларусской оппозиции Мария Колесникова была освобождена после почти пяти лет заключения. Как многие из вас знают, она была приговорена к 11 годам в исправительной колонии после того, как выступила против режима Лукашенко.
Итак, сегодня мы хотим услышать человека, который добился результатов — для администрации Дональда Трампа, для правительства США, для семей — не только американских, но, конечно, и беларусских.
— Здравствуйте. Хорошо. Я расскажу вам всю историю того, как это произошло. Всё началось с телефонного звонка — в то время я был заместителем спецпосланника по российско-украинской войне Келлога. Мы занимались с ним этими вопросами.
И вот я получаю звонок: «Вы едете в Беларусь». Я говорю: «А где это вообще — Беларусь?» Мне говорят: «Вы едете для того, чтобы освободить американского заключённого». Я спрашиваю: «Когда ехать?» — «Завтра». Я говорю: «Чёрт».
Ну и поехал. Я поехал и встретился с Александром Лукашенко. Он очень много говорит. Многие из этих парней, которые находятся у власти по 30 лет, любят поговорить. В Госдепартаменте мне сказали, что он любит «поболтать и посмеяться», ну мы и поболтали.
Примерно через 30-40 минут я пытаюсь понять, что он за человек. Он начинает жаловаться на европейцев: «европейцы такие, европейцы сякие».
Это прозвучит грубо, и я извиняюсь за лексику, но я сказал ему: «Да, они кучка ссыкунов». И с этого момента он был у меня в кармане. Он любит ругаться, поэтому ты ругаешься в ответ. И мы отлично поладили. Мы просидели пять часов, и он все говорил.
Потом был двухчасовой обед. Он встает (конечно, на столе водка), поднимает тост за президента Трампа. Ребята из Госдепа делают мне знаки: «Ты должен выпить за него». Я встаю и произношу ответный тост. И тут начались эти бесконечные тосты. А мне нельзя напиваться в стельку. Конечно, пара парней из Госдепа выпили все восемь тостов и были пьяны.
Я научился делать так: следил за глазами Лукашенко, пока он оглядывал компанию, и когда он на меня не смотрел, я просто выливал водку на пол. В итоге я выпил только две рюмки, чего было более чем достаточно.
Я возвращаюсь в США и, уезжая, договариваюсь с Лукашенко: «Давайте повторим?». Я вернулся, поработал с Крисом Смитом в Госдепартаменте, и мы организовали ещё одну поездку. Мы поехали снова и договорились об освобождении ещё нескольких человек.
Что вы должны понимать: почти 80% наших санкций против Беларуси были введены из-за политических заключенных. Поэтому идея всегда заключалась в следующем: вы отдаете нам заключенных, мы даем вам смягчение санкций в разных пропорциях.
В тот раз мне удалось вывести 14 человек.
Произошла одна вещь, которая оправдывает все усилия: они были в фургоне, там всё делается в лесу их Комитетом госбезопасности. Ты едешь из Литвы в Беларусь, заезжаешь в лес, они меняют номера и устраивают прочие шпионские штучки. Подъезжает фургон, внутри 14 человек. Когда я открыл дверь, они все сидели вот так [съежившись]. Позже я узнал: они думали, что их везут на расстрел.
Я открываю дверь и говорю: «Вы свободны». Никакой реакции. Многие из них говорили по-английски. Я повторяю: «Вы свободны». Один парень поднял глаза, но всё равно тишина. Они думали, что это ловушка. Тогда я сказал: «Я нахожусь здесь по поручению президента Соединенных Штатов Дональда Трампа». И они все вот так подняли головы. Я сказал: «Вы действительно свободны».
Выражения их лиц были бесценны.
Ради этого всё, что делаете вы и что делаю я, и имеет смысл. Мы их вытащили.
Потом, через пару дней — меньше чем через неделю — мы с женой ужинали с президентом Трампом. Думаю, моя жена и подняла эту тему…
Моя жена — Грета Ван Сустерен. Она 30 лет работала в телеэфире. В общем, я уверен, что президент Трамп её часто смотрел. Да, так и есть. Они давно знакомы. Президент Трамп раньше выступал у неё в эфире в роли бизнес-эксперта — примерно раз в неделю. Так мы и познакомились.
И вот мы ужинаем с ним, и Грета упоминает то, что я сделал. Он говорит: «Что?» — он ещё не слышал об этом. «О чём ты говоришь?»
Я рассказываю ему всю историю — как открывал фургон и всё остальное. И он говорит: «Я хочу поговорить с этим парнем». Я отвечаю: «Хорошо, я добуду его номер».
На следующий день я прихожу в Овальный кабинет с номером. Там Сьюзи Уайлс /глава аппарата Белого дома/ и Марко Рубио /глава Госдепартамента США/. И, конечно, Трамп хочет, чтобы всё делалось немедленно. Он говорит: «Свяжите меня с ним. Позвоните этому парню, Лукашенко».
Сьюзи и Марко — в панике, потому что нет переводчика, ничего не подготовлено, не согласовано.
Я подхожу к Марко: «Давай сделаем это завтра — всё можно будет организовать».
Мы говорим президенту, что сделаем всё это завтра.
Но это был день, когда он летел на Аляску встречаться с Владимиром Путиным. И президент Трамп говорит: «Сделаю это из самолета».
Я иду в ситуационную комнату. Мы связываемся с Лукашенко. У них проходит отличный разговор, они буквально становятся чуть ли не лучшими друзьями — и это действительно очень помогло, то, что теперь у них есть личные отношения.
После этого мы снова едем в Беларусь. Именно этот звонок из самолета привёл к тому, что мы вернулись в Беларусь, где мне удалось вытащить ещё 52 человека. Пятьдесят два человека в автобусе — и та же сцена: я подхожу, говорю им, что они свободны — и вижу ту же самую реакцию. Это невероятно.
Мы работаем с Министерством финансов и Министерством торговли, чтобы организовать снятие санкций, получить разрешения и так далее. Но очень важно, что у меня есть почти полная поддержка президента Трампа.
И это фирменный стиль ведения дел Трампом: наладить отношения, никаких предварительных условий, просто сесть за стол переговоров. Если у вас есть предварительные условия, считается, что вы будете спорить из-за них лет шесть. Поэтому просто садитесь за стол. Именно это я и делал по его указанию.
В последний раз, когда мы были там, в декабре, нам удалось вывезти ещё 123 человека. И среди них был лауреат Нобелевской премии мира, который получил награду, находясь в тюрьме /Алесь Беляцкий/.
И это как раз тот случай, когда я уже настолько продвинулся в работе с Лукашенко, что он ведет меня в отдельную комнату, с переводчиком, и говорит, что отпустит этого человека — того самого, который возглавлял организацию, выступавшую против него — потому что я ему нравлюсь. Ну… ладно.
Итак, на данный момент мы, вероятно, освободили почти всех тех, кто выступал против него. Почти все они уже на свободе.
Мы продолжаем переговоры. Я встречаюсь с послом Беларуси при ООН примерно раз в неделю, раз в две недели. Мы разговариваем. И он передаёт всё наверх, для Лукашенко.
Теперь и Литва вовлечена в этот процесс. Польша тоже вовлечена. Есть вопросы, где необходимо их сотрудничество.
Однажды я только что сошёл с самолёта после перелёта из США, и ко мне подходит человек и говорит: «Президент Литвы хочет вас видеть». Я подумал: «Ну отлично», — потому что был совершенно вымотан. Но поехал. Потом мы поехали к премьер-министру.
Не знаю, помните ли вы про те воздушные шары, которые перелетали через границу. Они все были в панике из-за этих шаров, потому что из-за них закрывали аэропорт.
И я возвращаюсь к Лукашенко и говорю: «Можешь прекратить запускать эти чёртовы шары? Они создают серьёзные проблемы». Вот такой у нас уровень отношений. В итоге с шарами всё прекратилось.
Потом возник ещё один вопрос с Польшей — мне снова пришлось ехать к Лукашенко и говорить: «Можешь прекратить это дерьмо?»
В общем, суть в том, что именно такой дипломатией и приходится заниматься: очень прямой. Нужно понять, с кем ты говоришь и какой у человека… скажем так, уровень тона, что это за человек. И, по крайней мере в моём случае, это работает.
Я очень, очень оптимистично настроен, что к концу года мы вытащим всех политзаключенных. Я бы поставил на это. В ближайшее время будет ещё пара поездок в Беларусь, где мы надеемся — и, думаю, сможем — вытащить ещё пару сотен человек. Так что всё идёт очень, очень хорошо.
Я считаю, что та дипломатия, которую продвигает Трамп, действительно работает, потому что происходят реальные вещи. По всему миру происходит много событий. Он заключает сделки. Нужно понимать, как он их заключает.
Я нахожусь в удачном положении, потому что мои отношения с Лукашенко работают. И сейчас я много общаюсь с оппозицией. Но я говорю им одну вещь: «Слушайте, вы хотите выходить, кричать и возмущаться — я всё понимаю. Вы хотите рассказывать, какой он плохой. Но держите это на определенном уровне, потому что у нас там осталось еще 800−900 человек, и если вы его слишком разозлите, все развалится». Я на связи с ними, у нас хорошие отношения, они это понимают.
И, в целом, всё, похоже, работает.
Если я могу чем-то помочь или у вас есть предложения по другим направлениям — я открыт. Мы сейчас работаем над возвращением детей из России в Украину. Мы этим занимаемся. Я тоже настроен очень оптимистично.
— Как вы думаете, чего тогда хотел Александр Лукашенко? И хочет ли он сейчас того же самого, раз вы считаете, что можете добиться успеха?
— Он хочет снятия санкций.
— Это работает?
— Да, именно это. Он хочет снятия санкций, но кроме того — он хочет быть игроком. Он у власти уже 30 лет, даже больше, и он хочет быть мировым игроком. Мы об этом говорили. Его приглашали в «Совет мира» — он не приехал. Мы это обсуждали.
Я объяснил ему это так. Я сказал: «Не знаю, как у вас в школе, но у нас это выглядит так. Ты приходишь в столовую — и есть стол “хороших ребят”. Они сидят, едят, и все хотят сидеть за этим столом. А есть стол неудачников — и вот там ты и сидишь. Ты там с Кубой. Ты там с Ираном. С Ираном, с Венесуэлой и ещё с рядом других».
«А Путина там нет — потому что его вообще не пригласили в школу».
Я сказал: «Если хочешь пересесть за стол хороших ребят — тебе нужно начать вести себя как нормальная страна. Нельзя продолжать делать то, что ты делаешь. Нельзя запускать эти шары. Нельзя удерживать у себя грузовики, из-за которых все возмущены».
Там много вещей, которые они делают неправильно — та же история с миграцией через границу…
Вот с этим мне и приходится работать… Он становится ближе к «столу хороших», но ему ещё очень далеко.
И примерно полторы недели назад я сказал ему: «Слушай, ты остался последним за столом плохих. Так что тебе стоит быть осторожнее».
И я действительно думаю, что то, что мы сделали в Венесуэле, и то, что мы делаем в Иране, его всерьёз напугало.
— Это очень интересно. У вас как у представителя президента Соединённых Штатов есть самые разные рычаги влияния. Можете чуть подробнее об этом рассказать? Он об этом говорил?
— Кто, Лукашенко?
— Да. Хотя, наверное, это было до Венесуэлы — вы ведь с ним с тех пор не говорили?
— Я общался через посла Беларуси при ООН — он передаёт наверх, и я довольно быстро получаю ответ.
Ещё один момент: он очень близок к Путину. Их отношения длятся уже около 30 лет, и он, пожалуй, ближе к Путину, чем любой другой глава государства. Они разговаривают примерно раз в десять дней. И таким образом мы тоже получаем обратную связь и передаём сообщения.
— Вы говорили, что хотели бы быть эффективным и в других ситуациях. Какие уроки вы извлекли из этих переговоров, которые можно было бы применить, скажем, к Ирану, Венесуэле или другим странам, включая Россию, где удерживаются заключённые?
— Во-первых, нужно выяснить, что им нужно. Что мы можем им дать, не «отдавая всё целиком». И дальше — двигаться постепенно. Если там 100 человек, попробуйте сначала вытащить 10. Построить отношения — и вытащить ещё 10 или 20. Делать это поэтапно, с наращиванием. Именно так я к этому подхожу.
Дело в том, что в мире есть немало стран с политическими заключёнными, стран, которые формально считаются нашими партнёрами. С Ираном, конечно, будет сложно, но… такие ситуации есть во многих местах.
Очевидно, с Венесуэлой было проще… да, в нынешней ситуации с Венесуэлой и с учётом отношений с временным правительством — там, конечно, проще.
— Как вы убедили президента Трампа, что освобождение политических заключённых — иностранных политических заключённых — это тоже «Америка прежде всего»?
— Отличный вопрос. Ну, во-первых, среди тех, кого мы освободили, по меньшей мере десять человек — это американцы.
Вот, например, в прошлом декабре ко мне подходит женщина и говорит: «Привет, я из Нью-Джерси». Я отвечаю: «Здорово. А что вы здесь делаете?» Она говорит, что у неё двойное гражданство, она ездит туда-сюда, ухаживает за матерью — и её арестовали. Я сказал: «Можно ли сделать так, чтобы она могла свободно приезжать и уезжать?» Мы добились её освобождения из тюрьмы, и ей дали визу, теперь она может свободно ездить.
Такие случаи периодически возникают.
Но в начале мы освободили довольно много людей — британцев, французов, граждан стран — наших союзников.
Но да, это «Америка прежде всего», потому что это показывает гуманитарную сторону Америки. Мы не только про американцев — мы стараемся освобождать людей, которые подверглись угнетению.
— Беларусь и другие страны, например Никарагуа, используют лишение гражданства: людей лишают гражданства и высылают. Беларусь — часто в Литву, Ортега — в соседние страны. Обсуждалось ли это на переговорах? Потому что это становится серьёзной проблемой. Поднимали ли вы этот вопрос?
— Я думаю, что при следующем освобождении большинство людей смогут вернуться домой, в Беларусь. Их не будут высылать. Те, кто был особенно активен против режима, скорее всего, будут высланы — но это уже небольшое число. По крайней мере 80% следующей группы смогут вернуться в свою страну.
Так что да, эта проблема серьёзная. Она потребовала множества раундов переговоров за последние месяцы. Но я настроен очень оптимистично.