Последнее слово главреда издания Orda Гульнары Бажкеновой: А стоили ли независимость редакции, свобода слова, свобода выражения всего того, что я пережила?

Суд в Казахстане приговорил к восьми годам заключения бывшего главреда издания Orda по делу о «распространении ложной информации». Приговор журналистке Гульнаре Бажкеновой вынес суд Бостандыкского района Алматы. Он назначил восемь лет лишения свободы с отсрочкой наказания на два года и запретил ей в течение пяти лет вести профессиональную и общественную деятельность, передаёт «Азаттык Азия».

Конечно, мне хотелось, чтобы всё это было иначе уже начиная даже со своего вида, но как оно есть. Я хочу прежде всего сказать, что, уважаемый суд, здесь мне предъявляют очень серьёзные обвинения, даже хищение, растрату, но ни у кого нет сомнений, не должно быть сомнения, что я здесь, потому что я журналист и у меня был свой взгляд на профессию. Мой взгляд на профессию, и на журналистское дело, на то, как должны работать мы, привёл меня на скамью подсудимых. Началось всё не сегодня, не вчера, не год-три назад. Это шло, катилось, катилось. Я защищала независимость своей редакции и требования что-то не освещать.

Например, такой суд, как вот в отношении меня. Я говорила, что я должна освещать, когда судили там, например, какого-то журналиста и мне говорили: “Вы не должны это освещать, не надо об этом писать”. Я говорила: “Ну как, суд идёт, мы должны”. И вот так вот по каждым моментам – то не писать, то удалить. Я жила в этом состоянии постоянно. В итоге мне пришло требование вообще мою компанию отдать, пустить его в центр. Там сама я отказалась. И этот конфликт, он эскалировался. Это была эскалация конфликта, в ходе которого я всегда говорила, защищая себя совершенно разными способами, я говорила: “Я жертва, я Украина, на меня напали, а вы Россия, я себя защищаю”.

А, ну и в итоге моя защита привела меня сюда. И драма в том, что вот тут на этом месте мне было бы легче, если бы я сказала: “Вы знаете, всё это стоило того. Свобода слова незыблема, независимость редакции, демократия, это всё просто настолько важно, что я готова положить свою жизнь, будущее своего сына”. Но, вы знаете, есть два архетипа героя. Это в психологии – Гамлет и Дон Кихот. Дон Кихот он никогда не сомневается. Он борется, он осознаёт свою правоту. И ему легче идти на эшафот, идти на расстрел, идти в тюрьму. Он уверен в том, что его дело правое.

Гамлет, он всегда сомневается, он вечно задаёт вопросы, он рефлексирует. И на самом деле трагический герой — Гамлет. Дон Кихот — это счастливый тип, потому что, что бы с ним ни происходило, если ты абсолютно уверен, что всё это того стоило, тебе легче. Тебя сама Земля, сама Вселенная поддерживает.

А Гамлет — он такой. Ленин таких называл болотом, просто говном, интеллигенцией.

А в том, что я не Дон Кихот, я убедилась ещё до всего этого. Даже в таких вещах, которые другие могут поставить мне в вину как страшный грех — например, демократия. При том, что я всегда защищала независимость своей редакции и считала, что важные события мы все должны освещать объективно, у меня при этом очень сложный взгляд даже на демократические процессы. Я считаю, что где-то они могут быть опасными для нашего общества.

И то есть в итоге мои постоянные сомнения приводили меня к тому, что я оставалась абсолютно одна. Я не с властью, не с какими-то провластными сетками. Оппозиция меня тоже ненавидит, а провластные меня… Я абсолютно одна.

Это видно даже на суде. Потому что я человек сомнения, человек, который постоянно задаётся вопросами.

И вот сейчас, на протяжении всего этого процесса, я думала: а стоили ли независимость редакции, свобода слова, свобода выражения всего того, что я пережила? Я говорю, у меня всё это длится уже два года. И я всё время задаю себе этот вопрос.

Потому что тут всегда есть две стороны. А вторая сторона говорит: «А как же так? А как же дать слово обвинению?» Например, когда мы освещаем суд над каким-то человеком. И мне говорят: «Не надо давать слово защите». Я думаю: «Как же так? Это же нельзя». И мы даём слово защите.

И после этого ко мне приходят и говорят: «7% доли, пожалуйста, на стол».

Особенно если говорить о том, о ком идёт речь, который сейчас не написал обо мне ни слова — ни в защиту, ни в обвинение. Легче было бы тогда сказать: «Хорошо, не будем это освещать». Что и делают все — и в отношении моего суда тоже нормально бегут.

А у меня вот в этом, как говорил Ленин, действительно вот это вот болото, в котором я увязла.

И вот эти страдания, которые я пережила, просто было бы легче всё это переносить, если бы я была Дон Кихотом, который твёрдо знает, что это нужно людям, что это нужно обществу.

А я думаю: а вообще казахстанцам, нашему обществу это нужно? Вы знаете, это большой вопрос. А, возможно, это вообще не нужно. А людям, кстати, если говорить, это тоже не нужно.

И, вы знаете, я ещё всегда защищала это от всех… — «Нет, я прошу, очень прошу: последнее слово».
— «Это последнее слово. Может быть, я в жизни прошу, я скажу всё, что хочу. Я очень этого прошу».
— «Вы имеете право последним словом высказаться, но только по существу обвинения».
— «Я? Нет, я говорю всё по существу».

Потому что я всегда сомневалась. Даже если говорить вот об Угумбаеве, когда я дала неподтверждённую официально информацию, да, были и другие случаи. И, вы знаете, меня не только обвиняли — прокуратура, например, обвиняла меня в том, что я дала информацию, которая не была подтверждена.

Но я, например, точно знаю: я доверяю своим источникам. Два-три источника, независимые друг от друга, — по журналистским стандартам этого достаточно.

А меня испортили за годы учёбы в США. Я четыре года, четыре раза за свою жизнь училась там. И вот этим стандартам меня научили.

Но, вы знаете, я заметила: в Казахстане наши люди всё-таки любят информацию, подтверждённую официальными органами. Они считают, что она должна быть подтверждена государством.

И когда ты говоришь: «Вы знаете, а правительство вообще во всём мире, кстати, и в США, не хочет свои ошибки афишировать, рекламировать. Они все стремятся их скрыть». Поэтому подтверждённую информацию не путайте с разрешённой.

А у нас вообще пресс-релиз, подтверждение официальных органов — это практически священная корова. На самом деле это как бы разрешение: «Вот эту информацию я разрешаю тебе публиковать, а вот эту — не разрешаю».

И от этого она становится якобы неподтверждённой. Но она подтверждена нашими источниками.

И вот я, знаете, с энергией, достойной лучшего применения, годами доказывала вот эту свою правоту: у нас в Казахстане путают официальный пресс-релиз с подтверждённой информацией, хотя на самом деле это не одно и то же.

И вот здесь это к делу не относится, но к моему обвинению, к моей судьбе — относится. Сейчас, например, умерла первая леди. По нашим источникам, которым я доверяю, — независимым друг от друга, из окружения семьи первого президента, из самой больницы — мы знаем, что она умерла. Официально это не подтверждают.

И вот почему я говорю, что, возможно, всё это не стоило того. Мои жертвы, возможно, того не стоили. Потому что казахстанцы, когда слышат официальный пресс-релиз, например, от той же больницы о том, что она жива, для них это как священная корова.

Для них журналист становится просто… И они даже требуют арестовать журналиста. Даже оппозиционные деятели говорят: «Вы знаете, вот эта информация не подтверждена. Почему Бажкенову не арестовывают? Почему Бажкенову не задерживают?»

И у меня в итоге, вот за эти месяцы долгого переосмысления, да, возник вопрос: а стоило ли оно того? Вот это моё доказывание того, что является подтверждённой информацией…

Может быть, правда, легче работать с информацией, для которой вышел официальный пресс-релиз: ты её дал — и никто на тебя не подаст в суд. Ты заведомо не проиграешь дело в гражданских судах. Очевидные вещи мы проигрывали. Да.

И у меня всегда были вот такие сомнения. А с другой стороны, мы приносили пользу. И, вы знаете, сама профессия журналиста в этом и заключается. Но мне надо было вовремя остановиться, как спортсмен вовремя уходит из спорта.

И, вы знаете, в какой-то момент я стала ещё сильнее сомневаться в своей правоте. Вот был такой деятель, старообрядец в России — протопоп Аввакум.

Он 18 лет провёл под землей в заточении вместе с семьёй, с женой. Его дети все умерли, когда их сослали в Сибирь. А в итоге его самого казнили, причём страшно казнили. Это был XVII век, когда в России проходила церковная реформа.

И вот в житии протопопа Аввакума есть такой эпизод — это уже почти исторический факт. Когда они шли в Сибирь, они уже потеряли всех детей. Жена говорит ему: «Почему всё это? Зачем? Зачем все эти жертвы? Чего мы вообще добиваемся?»

А он ей отвечает: «Как ты можешь так говорить? Мы ведь… правда на нашей стороне».

А с чем он боролся? Он боролся с церковной реформой Никона, которая заключалась в каких-то, на сегодняшний взгляд, совершенно незначительных нюансах: требовалось брить бороду, молиться тремя пальцами и так далее.

Но сегодня, в XXI веке, мы же понимаем, что это были какие-то ненужные жертвы, не нужные никому. Его дети погибли, его жена погибла в страшных мучениях, он сам был казнён. А ради чего?

Очень много людей страдали за то, во что они верили и что считали своим правым делом. Но в итоге, когда проходило время, мы понимали, что эти жертвы были напрасными.

Так же, например, в Англии был лорд Бабингтон. Он тоже был католиком. И только потому, что он был католиком, он организовал заговор против королевы Елизаветы с целью её убийства. Она была протестанткой. В итоге его раскрыли, и он был приговорён к казни.

И, вы знаете, там в фильме «Елизавета» шеф секретной полиции королевы Елизаветы заходит к нему в камеру. Между ними состоялся диалог. И этот сэр говорит примерно в том смысле: «Да, вы меня казните, но меня будут помнить люди. Это всё будет не зря».

А Уолсингем смотрит на него с такой горькой усмешкой говорит: «Вас забудут».

Его забыли.

И вот я со своей борьбой — за эти три-четыре года я потеряла компанию, я потеряла свободу. И я думаю: а может, я протопоп Аввакум, который создал себе какой-то идеал и просто уже борется за то, что людям, может быть, вообще не важно?

Мы же говорим, что делаем это ради общества. А обществу, может быть, всё равно. Ему это на самом деле не нужно.

А были и другие жертвы: Галилей, Коперник, Джордано Бруно. И вот, знаете, каждый из нас смотрит на них как на великие вселенные, а мы — где-то внутри этих вселенных. Хочется верить, что ты находишься в созвездии Галилея, Коперника, что ты тоже борешься ради истины. А вдруг нет?

Единственное, что у Галилея тоже были сомнения. Но, вы знаете, когда я вспоминаю, что я пережила за последние годы, я так и не могу для себя уяснить: оно всё стоило того или нет.

И я думаю: я в этом созвездии — такая маленькая точка во Вселенной Галилея, Коперника, Сократа? Или я какой-то фанатик, который попал туда и на самом деле боролся уже вообще непонятно за что, просто придумывая себе какие-то идеалы?

А может быть, в этом было больше моего эго.

Но меня за это время всё это, конечно, не перестало вдохновлять. Я много читала во время девяти месяцев домашнего ареста. Я вообще люблю философию, люблю книги по философии, люблю биографии.

И, вы знаете, моё преследование началось не с этого уголовного дела. Сначала меня полностью дискредитировали: меня объявили плагиаторшей, воровкой чужих текстов. И я всегда думала: как так? Как так?

Но меня всегда поддерживал образ Сократа. Вы знаете, перед тем как казнить Сократа, афиняне сначала его тоже дискредитировали.

И на самом деле знаменитая пьеса Аристофана «Облака», если кто не знает, была про Сократа.

Это, вообще-то, исторически уже доказано — был заказ олигархата, чтобы Аристофан высмеял Сократа и его идеи. В этой пьесе идеи Сократа представлены в виде облаков, которые, извините, пердят на сцене. Они пердят, и афиняне смеялись над Сократом.

И его авторитет к тому моменту, к моменту суда, был вообще полностью подорван. Над ним смеялись, ему могли плевать вслед. Но он-то — великий человек. Это же великий человек, да?

А потом на суде, когда его приговорили к смерти, кстати, знаете, кто его приговорил? Не олигархат, не власти Афин. Афиняне. 350 граждан Афин из 500 проголосовали за его смерть.

И вот он выпил свою чашу до дна.

И вот вторая сторона моей гамлетовской натуры говорит: «Ну вот, великие люди — вдохновляйся ими». Почему протопоп Аввакум? Это же тоже не факт. А может быть, всё то, ради чего я страдала, действительно стоит того, и я должна выпить свою чашу яда, и эта чаша с ядом не будет напрасной.

Но на самом деле я не знаю.

И относительно предъявленных обвинений я, собственно, вот что сказала бы: если бы я была Дон Кихотом, я бы вам ответила, что наше дело правое. Я абсолютно ни в чём не сомневаюсь. Но я по психотипу Гамлет — человек, который рефлексирует и задаётся вопросами.

Я не уверена, я не уверена в том, что мои жертвы стоили того. Возможно, мной двигало эго. Возможно, этот маленький… борьбы хватило настолько, что я просто уже доказывала свою правоту, потому что я её доказывала. Это всё происходило уже в процессе борьбы.

Но касательно предъявленных мне обвинений, касательно жертв — да, у меня есть сомнения, стоило это того или нет, потому что я осознаю, почему я здесь.

Но относительно непосредственно обвинений я не виновна. По 189-й статье — хищение и растрата.

А если бы я позволила себе похитить, присвоить деньги из компании, я бы тут не сидела. А я бы просто, наверное, от такого позора, от низости своего поступка, уже себе сделала харакири. Потому что это слишком низко, это вульгарно.

И потом, я, знаете, такой человек предприимчивый. Я всегда находила себе честный заработок.

Я хочу сказать, что задолго до того, как я открыла компанию, я получала большие — ну, как бы в Казахстане, наверное, самые большие — гонорары за свои статьи, за свои публикации. Я писала выступления, например, для руководителей западных компаний, за которые мне тоже платили большие деньги.

То есть я всегда зарабатывала. Я никогда не была человеком несостоятельным.

И у меня никогда не было даже соблазна или мысли, чтобы себя обогатить, украсть, потому что у меня всегда были заказы на написание книг.

В 2012 году я получила 30 тысяч долларов за то, что написала книгу под чужим авторством. Это была первая книга. А потом у меня ещё были заказы. Я писала книги, на которых люди ставили свои имена, но я получала за это гонорары.

То есть у меня не было проблем с деньгами, чтобы из-за 83 миллионов тенге я пошла на такое. Это просто даже не входит в мои моральные принципы. Мне было бы стыдно перед собой.

А по статье о незаконном предпринимательстве я хочу очень, знаете, важно вот что сказать. Тут, наверное, я буду без сомнений уверена в том, что предпринимательская жилка, активность, уважаемый прокурор, очень важны для процветания страны.

Чем более активные, инициативные и предприимчивые граждане, тем лучше. Каждый что-то находит: кто-то покупает квартиру, кто-то создаёт компанию. Пусть люди этим занимаются — не гасите эту предприимчивость.

Особенно учитывая то, что я с удивлением прочитала и услышала, что в качестве наказания вы мне ещё и запрещаете предпринимательскую деятельность.

Это вообще гражданину нельзя запрещать. Наоборот, надо поставить перед ним обязанности, а наказанием должно быть… Обязательно предпринимательская деятельность, чтобы человек проявлял инициативу, зарабатывал деньги, платил налоги. Чем больше — тем лучше. Это как ещё, да? В Библии говорится: «Плодитесь и размножайтесь и богатейте».

Неважно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей. Я всегда ловила мышей.

И для этого, если бы ИП совершенно не было нужно…

Вот даже честно: если сейчас, например, всё заканчивается благополучно, и я представляю, что у меня есть две квартиры, должна ли я бежать и регистрировать ИП, чтобы их продать? Я вообще вот этого не могу понять.

То есть я к тому, что всегда же человек должен исправиться, понять свои ошибки. А тут я даже, кстати, не могу понять: надо ли это делать? Потому что если прямо надо — да. Но я даже не могу понять, надо ли это делать сейчас. Потому что как-то вот это же тупо.

Ну я побежала, зарегистрировала ИП, увеличила нагрузку на государство. А потом что? Я, например, эти квартиры продам. Ну или я подумаю ещё, покупать или нет другие. Даже если куплю, они будут у меня, а прибыль с них можно же получать и налоги платить по-другому.

Хорошо. Но это мой вопрос. Я не оспариваю то, что предпринимательскую жилку в гражданах нельзя гасить. А я гражданин. Кроме того, что я журналист, да, я гражданин.

И, вы знаете, у нас очень много людей получают пособия, и они уважаемые.

Я одна воспитываю ребёнка, а отец моего ребёнка умер. Я сама плачу за него, он учится у меня в лучшей школе, где получает хорошее образование. Для меня это очень важно. Я на всё это зарабатываю.

И я думаю, что вообще, вне зависимости от моей журналистской деятельности, государство должно поощрять таких, как я. Вот эта женщина, мать-одиночка: она не просит пособия, она не просит никаких льгот, ни разу в жизни. Она вообще ничем государственным не пользуется. Она только бегает и пытается заработать. Молодец. Давайте все так.

По 274-й статье, как я уже сказала, я, слушая всё это, думала: может быть, заголовок тут надо было сделать другим. Честно говорю, у меня мелькала такая мысль.

И насчёт Угумбаева, видите, ему тоже в минус: он не пришёл, чтобы ответить на мои вопросы.

Но когда я перечитывала статью, я думала, что сейчас я бы её написала иначе. Я бы её отредактировала. [неразборчиво]

Но в остальном ложных сведений у меня не было. Вот и нет моей вины.

Даже вот то, что по 274-й статье — там заголовки про Нурлана Садыкова. Когда я это читала, у меня возникало ощущение, что там какие-то характеристики про Садыкова. Но это не уголовное дело. Это вообще, знаете, уже какой-то тоталитарный подход — судить за такое.

Это всё гражданское дело.

А поэтому я не виновна ни по 189-й, ни по 214-й, ни по 274-й.

Но если суд посчитает, что вот в том же деле я виновата, что я виновата в отношении Садыкова, если он сочтёт, что всё-таки моя вина есть, я прошу применить ко мне амнистию. Потому что тут уже статьи, которые были предъявлены, — их уже две было.

И я хочу сделать отдельное обращение к обществу, ну, к народу вообще.

Когда человека судят, это как бы его народ выступает против него, да, в государстве. Я хочу обратиться к казахстанцам.

Если со мной что-то случится, да, может быть, даже когда нас всех уже не будет, пройдёт год, десять лет, а может быть, больше, будут стенограммы, будут аудиозаписи.

Я очень прошу когда-нибудь, когда будет для этого возможность, провести аудит учредительного договора ORDA.MEDIA в правительственной базе «Электронное правительство для граждан» за 3 сентября 2020 года.

Проведите, пожалуйста, экспертизу.

Если со мной что-то случится, я очень прошу провести экспертизу этого учредительного договора.

Если со мной что-то случится, а когда меня не будет, может быть, моя смерть даст вот такую индульгенцию на такую нечестную экспертизу учредительного договора, а также четырёх документов, где подделаны подписи.

Это моё слово, и оно вами, да, принимается.

Но если со мной что-то случится, я очень прошу: проведите экспертизу, что эти четыре документа были подделаны.

Я невиновна. Я не виновна. Преступлений я не совершала, я не похищала.

Единственное — по 189-й статье у меня есть финансовые нарушения. Я это признаю. Я сразу на следствии сказала: то, что я делала, я делала. Я оптимизировала налоги.

Но при этом я хочу подчеркнуть, что медиа под моим руководством платила по 100–130 миллионов тенге налогов в год.

Это немало для СМИ, которое не продаёт какие-то полезные ископаемые, не продаёт какие-то ценности за рубеж. Оно создаёт ценность из воздуха.

Как я всегда говорила журналистам, мотивируя их, стимулируя: «Мы утром приходим — здесь пусто, ничего нет. А к вечеру у нас тут залежи нефти. Это наш ум. Мы своим умом генерируем наш продукт». Это же круто. Очень мало бизнесов, которые своим умом, своим интеллектом создают что-то из ничего. Вот тут же ничего нет — раз ты создал материальную ценность.

И мы платили 100–130 миллионов. Самый большой наш годовой налог был 130 миллионов тенге. И это при том, что я оптимизировала налоги: за каждого сотрудника ты платишь 40% от зарплаты.

Я оптимизировала их, платила часть наличными. Да, это нарушение, но я этого не отрицаю.

И обвинять человека в том, чего он не делал, заведомо зная, что он этого не делал, — это вообще страшный грех.

Есть суд. Высший суд. И просто… Я знаю, что высший суд на моей стороне. Вот в этом я спокойна.

И, как я повторяю: если суд сочтет, я прошу амнистию. Я это прошу даже ради моего сына, который… когда здесь случился блэкаут, и прокурор выступал без света.

Да, я уже завершаю своё заключительное слово.

Я уже сказала, да, что хочу добавить. И также я прошу суд не лишать меня всего того, о чём попросил прокурор.

Это запрет на жизнь, на самом деле.

Моя первая запись в трудовой книжке — это 94 год, журналист газеты «Караван», на тот момент самой популярной в Казахстане, куда очень трудно было попасть. И я с тех пор никогда не меняла свою профессию. Я не изменяла своему призванию.

Хотя, как я уже сказала, это вот мой второй Гамлет. Я за последнее время много думала. В общем-то, может быть, мне уже вот эта прямо активная журналистика, расследования — наверное, это уже всё. Я уже это прошла.

Я очень много выстрадала за это время, я уже к этому сама не хочу. Но я прошу меня не лишать — ну, как не лишать законодательно — права работать журналистом. Потому что это ужасно. Это гражданская казнь.

Такое практиковалось в царской России, в Советском Союзе: запрет на выступления на конференциях, публичную деятельность.

А публицистика для меня — это очень важно. Это часть моей идентичности. Нельзя лишать человека его идентичности.

Это просто какая-то чрезмерная жестокость. И она не свойственна нашему государству, потому что Казахстан никогда не будет таким жестоким государством, тоталитарным.

Я даже тут не говорю, не хочу взывать к тому, что там меня лишат хлеба. Это меня лишит, да? А это меня лишит меня.

Я сама приму решение на основе своего тяжёлого опыта, всех страданий, всего буллинга со стороны общественности. Я принимаю это решение, потому что меня призывали арестовать, наказать, растерзать и распять не только представители власти, но и общество, правозащитники.

Потому что я давала информацию, которая официально не подтверждалась. Ну, потому что мы не хотели её подтверждать по каким-то своим мотивам там. Ну, вот у человека сказать: почему это?

Ну, наше общество так устроено.

Поэтому я очень многое переосмыслила насчёт своей профессии, но я прошу не лишать меня её. Я сама приму очень твёрдое решение.

Я активной журналистикой заниматься не буду. Публицистика для меня очень важна. Конференции — это очень важно для меня. Я без этого не смогу жить.

Ну а предпринимательство тоже — это вообще непонятно, о чём речь идёт. О чём речь идёт?

Я не могу в одном месте, даже зарегистрировавшись, что-то купить и продать в другом месте. Я не могу извлекать прибыль и ничего…

Оригинал