Анна Гин

Я во Франции увидела через окно, как красивая женщина в небольшой кондитерской разливает по формочкам горячий шоколад. Засмотрелась. И подумала, что именно сейчас такая же женщина, где-то в Елабуге, с тем же выражением лица, стоит за конвейером по сборке дронов. И эти дроны полетят в мой город, снова и снова — убивать. Скажите мне, как. Как. Такое. Возможно. Знаю, что ответа нет. Только что снова взрыв прогремел над моим домом. Пока я пишу этот текст, уже третий…

Я спросонья не сразу сообразила, что за гул на улице. Громкий, нарастающий, стремящийся прямо к нам. Повертела головой и увидела «черный самолетик». Это выражение маленького мальчика, соседа по даче. Так он назвал российский ударный дрон…

Пока внимание всех мировых СМИ приковано к войне на Ближнем Востоке, в харьковских пабликах прямо сейчас мы читаем такие сообщения:
«Тело седьмого погибшего только что достали из-под завалов»…

За эти чудовищные четыре года мы точно перестали быть «населением». Мы – народ. Мы – нация. Я невероятно горжусь тем, что – украинка. Кому звучит слишком пафосно, тот никогда не жил в прифронтовом городе, не обижайтесь…

Совру, если скажу, что не испытывала отчаяния этой зимой. В те ночи, когда за окном минус двадцать, летят ракеты, а в доме нет отопления – мне хотелось плакать, рыдать, орать и бежать к чертовой матери из этого города. Было. Каюсь…

Больше трех часов мы сидели в тамбурах, ванных комнатах, подвалах и молились. Летело всё — баллистические ракеты, авиабомбы, ударные беспилотники всех модификаций. Взрывы гремели, кажется, во всех районах города и области. Один за одним…

Я, кстати, ни разу не слышала от знакомых настроения отчаяния или нотки безысходности. Максимум – искреннее непонимание: зачем? Какой смысл морить украинцев холодом? Кажется, уже даже самому тупому любителю пукина понятно – мы не сдадимся. Не взмолимся о пощаде, не выйдем на площадь с требованием о капитуляции…

Из вечерних новостей вы узнаете, что русская ракета взорвалась посреди школьного стадиона на Салтовке. Семь человек пострадали, четверо из них — дети. Два мальчика в тяжелом состоянии…

Мир сошел с ума — это когда в двадцать первом веке ты, наконец, дозваниваешься дочери, и вы обе перекрикиваете сирены. Ты свою, харьковскую, а она свою, тель-авивскую…