Вглядываясь в традиции - 2011-03-20
о.М.КОЗЛОВ: Сейчас, когда духовная поэзия издается тиражами массовыми и Пушкина знают не только как автора «Гавриилиады», но и как автора очень немногих, но, право же, вершинных в русской поэзии произведений в этом жанре, я никого не удивлю, напомнив стихотворение «Отцы пустынники и жены непорочны» в той его части, где цитируется молитва Ефрема Сирина, молитва, которая составляет некую особенность Великого Поста, которую поэт понимал, но о которой, может быть, сейчас стоит сказать, что это то, вокруг чего в значительной мере строится великопостное богослужение.
«Владыка дней моих! Дух праздности унылой, любоначалия, змеи сокрытой сей, и празднословия не дай душе моей». И мы в этом тексте остановимся только на одном слове – «праздность». Даже странным может показаться, что не о гордости, не о тщеславии, не о человеконенавистничестве, не о блуде, прелюбодеянии говорится в ключевом тексте великопостного богослужения. А о недостатке, который мы, в общем-то, склонны считать терпимым и не самым страшным. Ну, что такое праздность? Велика беда.
Слово это несколько обесценилось и сузилось в значении в русском языке. Праздный по-славянски, соответственно, изначально по-гречески означает «пустой». Внутренне пустой. И эта пустота может разрешаться двояко: она может становиться ничегонеделанием как у Обломова (это, в общем, всем нам понятно), но она может также забиваться непрестанным попечением. В этом смысле Штольц – тоже праздный человек. Внутренней пустоты у него ничуть не меньше, и это бегство в сон или в невидение жизни за, казалось бы, непрестанным служением человечеству, два равноопасных состояния, от которых мы просим нас оградить. Некоторый путь предлагается церковной традицией, путь этот связан с собиранием своего внутреннего человека.
Еще одно слово, которое не просто произносится в наше время, – трезвение. И в русском, опять же, редуцировалось до совсем уж пресной трезвости. Адекватнее было бы передать, как самоконтроль или внимание к самому себе. Тот период, который сейчас мы проживаем, это период, когда это внимание к самому себе, к тому, чтобы что-то там выросло в душе, должен быть особенным. Путь этот более-менее идет в трех направлениях почти для всех. С одной стороны, внимание к тем, кто вокруг тебя, ну, чуть больше, чем обычно, решимость не вылить на жену привычную раздражительность, когда я вошел домой, не послать коллегу, когда он не сделал работу, не возненавидеть человека, который тебя подрезал на черном автомобиле 5 минут назад. Это желание что-то приобрести не только в плане информационной начитанности внутри самого себя. Кстати, очень важное состояние.
Не обращали ли вы внимание, что много сейчас становится людей, которые в старости впадают в маразм? Не просто теряют память, ослабевают физически, а впадают в маразм. Был человек и распался на составляющие элементы. Вот эта праздность-пустота – она в таком случае, когда отпадают социальные скрепы, выявляется. Но, вот, я никогда не видел монахов-маразматиков и старых священников с такой абсолютной деструкцией личности. То, что хоть мы, может быть, и вполне нехороши, духовенство отнюдь не всегда свято, а священство духовно, однако же есть некоторый опыт, ну, хотя бы того, что христиане называют молитвой. Человек агностического склада назовет... Ну, как назовет? Ну, скажем так, внутренней внимательностью, жизнью не рефлекторной, не по лягушке (током ударили – лапка дернулась, тебя обругали – ты раздражился). Это все тоже пост. И это, на самом деле, не скучно и не пресно.
Один древний святой рассказывал, что человек духовной жизни от дряни всякой отличается одним – наличием решимости не согласиться с тем, что он и его привычки это одно и то же. Он и его раздражительность, он и его привычная сигарета, он и симпатичная юбка, которая оказалась перед глазами, и рефлекс, который в нем сработал. Ну, вот, можно же попытаться себе сказать, что я не лягушка. Это тоже одна из целей Великого Поста.