Что происходило в вашем городе 19 августа 15 лет назад? - Александр Тимофеевский - Город - 2006-08-19

19 августа 2006 года

В эфире радиостанции "Эхо Москвы" Александр Тимофеевский – поэт

Эфир ведет Сергей Бунтман

С. БУНТМАН – Вспоминаем 1991 год. Александр Павлович Тимофеевский. Здравствуйте. Очень рад вас видеть.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Добрый день, Сергей Александрович. Добрый день, дорогие слушатели.

С. БУНТМАН – Мы с вами начали об этом говорить, в первую годовщину путча в основном с 1992 года. Вы читали у нас в эфире. Только что в 2005 году вышла книжка, в которой есть и вещи, которые вы писали. В частности в 1991 году.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Так точно. Так оно и есть. Но правда эти стихи потом еще вышли в журнале «Дружба народов». В 1998 году. Потом они публиковались.

С. БУНТМАН – Где вы были 19 августа 1991 года?

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Мы были на Манежной площади.

С. БУНТМАН – Не сразу же.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Естественно, не сразу. Когда мы услышали по радио о ГКЧП, мы с моей женой Наташей пошли, почему-то нас понесло на Манежную площадь. Там уже стоял народ. Но мы встретили там наших друзей из «Мемориала». На балконе стоял Жириновский и что-то такое говорил. Люди были другого лагеря, чем он. И они не очень одобрительно относились к его говорильне. Но ему казалось, что он говорит то, что надо и кивал, и раскланивался и так далее. Там был самый замечательный момент, о котором очень хочется сказать. Это когда появились БТР, и вдруг без всякого приказа запрудило улицу машинами. Машины остановились, и БТР увязли в этих машинах. Нам сказали, чтобы мы все взялись за руки. Мы действительно взялись за руки. Но этого не надо было делать, потому что были остановлены машины БТР, и это произошло стихийно. Вот это был удивительный момент.

С. БУНТМАН – Светлана Ивановна нам пишет на пейджер: «Когда ГКПЧ объявил свою программу, меня это возмутило. Я позвонила своему отцу 24-го года рождения, и он стал меня пугать: тише, что ты говоришь. Он был рабочим из деревни, в которой только недавно провели электричество. Как же простые люди были запуганы тем режимом». Ирина Семеновна пишет: «Хотя прошло 15 лет, помню каждый день, минуту. Это была радость, счастье, большие надежды. Не хочется вспоминать плохое. Ельцин, Гайдар останутся в моей памяти великими людьми. А вот то, что сейчас происходит и что будет впереди очень страшно. Но недолго осталось жить», - с таким странным оптимизмом. Вот нашли предлог, Ирина Семеновна, радоваться чему.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Сергей Александрович, действительно дело было в конце, когда это все кончилось, была невероятная радость. И я не могу удержаться, чтобы не прочесть стихотворение маленькое, которое было написано 22 августа. Оно, возможно, передает эти чувства.

ЧИТАЕТ СТИХИ

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Мы уходили с Натальей от Белого дома…

С. БУНТМАН – Это уже когда было?

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - А это было уже 22-го. В конце, когда все решилось. Когда все решилось для тех, кто думал, что это положительно, как я – решилось положительно. Но там был еще замечательный момент. Мы шли домой усталые, остановилась милицейская машина, и милиционеры спросили: хотите, мы вас подвезем. Мы сели в машину и милиционеры нас подвезли. И вот такого со мной не было никогда в жизни. Но это правда.

С. БУНТМАН – Ваня пишет: «На Манежную шли не БТР, а десантные БМП». Тогда БМД – боевая машина десанта.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Я мог ошибиться в названии.

С. БУНТМАН – С ними связано другое ощущение, воспоминание. На Манежной площади, когда я увидел, я шел от редакции Моссовета и обратно, я курсировал. 19-го, по-моему, или 20-го числа было, по-моему, 19-го. Но когда я увидел девушек, которые как в 1974 году во время португальской революции, когда они вставляли в стволы БМД или БМП, что там было, не очень помню, вставляли в стволы орудий гвоздички, небольшого калибра орудия. Это такой знак был, все помнили про «революцию гвоздик» в Португалии в 1974 году. И уже становилось ясно, что здесь не получится ничего такого силового, скорее всего не будет. Хотя мы опасались и штурма Белого дома. Помните, все эти вещи были ночью. И как было принято решение не штурмовать. Но это уже дело историков и свидетелей и аналитиков.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Мы все в руках держали приемники. Мы слушали «Эхо Москвы», BBC.

С. БУНТМАН – А помните, сколько раз нас отключали? Нас отключали 4 раза. Это было с 8 утра 19-го, потом мы включились в 2 часа 20-го, доработали до часу ночи, потом нас опять отключили. Потом опять мы включились по телефонным проводам. Потом нас опять отключили. И уже мы включились окончательно. Была еще какая-то лжерадиостанция «Эхо Москвы». Там были намонтированные вещи, до сих пор таинственная история. Ну ладно. Я сейчас прочту, что в Интернете было. Татьяна пишет из Оренбурга: «В моем городе было все как обычно, люди работали. Я врач, находилась на работе, в относительно свободное от приема время, слушая «Эхо Москвы». Вдруг услышала о событиях, происходящих в Москве. Слышимость по приемнику была плохая, я стала искать официальную волну, но там были все обычные передачи и ни слова о происходящем в Москве. Сначала было интересно. Не поверила, что Горбачев настолько болен. Когда же услышала о танках на улицах Москвы, стало по-настоящему страшно: представила вдруг, как по моей любимой центральной улице города пройдут ревущие грозные танки, несущие смерть. Подумала о детях. У нас в городе по-прежнему было все спокойно, люди занимались своими делами». В Омске Владислав, тогда служил в армии. Он из Омска пишет, но был не в Омске. «Я проходил срочную службу в Советской Армии, моя воинская часть находилась в 60 км от Ленинграда. Помню, из казармы моментально исчезли телевизор и радио, перестали приносить газеты. Командиры построили нас и кратко объяснили с явным скепсисом в голосе, что Горбачев отстранен от руководства «по состоянию здоровья». Солдаты (танкисты) шутили, что охотно покатаются по Питеру, но стрелять в народ никакого желания не было. Потом мы узнали, что командующий Ленинградским военным округом не подчинился ГКЧП и занял выжидательную позицию – чувство личной ответственности витало в воздухе». Изумительно Владислав пишет, вот это «чувство личной ответственности витало в воздухе».

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Я подумал, какое счастье, что я жил не в казарме, потому что из нашей квартиры телевизор и радиоприемник не исчез.

С. БУНТМАН – Но по телевизору было «Лебединое озеро». Сейчас мы послушаем Владимира Рыжкова. Кусочек, который я записал во время передачи. Он вдруг вспомнил, что происходило в Барнауле тогда. И вернемся к нашему разговору.

В. РЫЖКОВ - Я август 1991 года встретил не в Москве, а у себя на Алтае в Барнауле. И это дает мне право начисто отмести версию американского тонкого плана. Почему – потому что я хорошо помню, как это все реально происходило. Я сидел дома у себя в квартире, читал какой-то журнал. Мне позвонил приятель и говорит: включай радио. В Барнауле было, по-моему, часов 11 утра, то есть разница 4 часа с Москвой. Как раз в это время зачитали первый раз указ ГКЧП, я это все внимательно прослушал. А так как я уже тогда был одним из лидеров демократического движения на Алтае, я немедленно позвонил 5-6 своим товарищам и назначил собрание в университете для того, чтобы срочно обсудить, что происходит. Могу сказать, что уже в первый день мы организовали митинг протеста, который собрал несколько сот человек. Во второй день уже вышло несколько тысяч. И с каждым днем…

С. БУНТМАН – Это по чьей инициативе?

В. РЫЖКОВ – По моей, по нашей инициативе происходило. Причем у нас не было телевидения, не было радио, газет. Просто сарафанное радио моментально распространилось по городу. Что такого-то числа, допустим, 20-го в 6 вечера на площади Ленина будет митинг против ГКЧП и в поддержку Ельцина. Надо сказать, что тогда у нас дела обстояли так, что была полностью дискредитирована власть крайкома партии к этому моменту. Полностью. То есть авторитет крайкома был не то, что нулевой. Он был отрицательный на сто процентов. Все попытки партийной прессы, коммунистов, как-то они же пытались поддержать ГКЧП. Они выпустили какие-то свои крайкомовские воззвания. Но они тоже были очень странные. Они даже побоялись встать открыто на сторону ГКЧП. Они призвали народ к спокойствию и уборке урожая. Что само по себе показывало абсолютную растерянность, трусливость и понимание своего морального банкротства. И я могу вам сказать со всей определенностью, что в эти три дня не только в Москве вокруг Белого дома народ был против ГКЧП и за демократов. И в Барнауле это происходило и в других городах Алтайского края. Поэтому для меня все-таки это действительно был последний акт этой пьесы, вы правильно сказали, что то, что произошло в августе, вовсе не было первым и последним актом этой пьесы. До этого были выборы съезда народных депутатов СССР, это была первая брешь пробита, когда Сахаров вышел на трибуну и Афанасьев говорил об агрессивно послушном большинстве. Вторая брешь в режиме была пробита, когда избрали депутатов РФ в марте 1990 года. Начал все М. С. Горбачев, его нельзя забывать. И его перестройка. Яковлев, публикация его. Дальше была декларация о суверенитете от 12 июня 1990 года. И тогда же Ельцин был избран председателем Верховного совета РСФСР. Чуть раньше. Это еще один был важный шаг. И затем состоялся референдум 12 июня 1991 года о введении поста президента РФ. И так далее. То есть был поступательный процесс народной демократической революции, и даже я читал, недавно публиковали записку ЦК КПСС внутреннюю. Которая была написана цековским аппаратом после выборов Ельцина. Когда Ельцин стал президентом России. Где черным по белому даже аппарат ЦК КПСС писал, что власть КПСС демонтируется руками самого народа. Даже цековцы это признавали. И конечно, последняя точка была поставлена в августе 1991 года. Когда эти сумрачные мрачные рожи, извините за выражение, я помню отлично эту трансляцию, Янаева с трясущимися руками, эти потупленные испуганные глаза. Эту абсолютно трусливые позы неуверенных людей, которые сами не знают, чего они хотят. Это было полное банкротство

С. БУНТМАН – Полное банкротство. Владимир Рыжков. Как это было в Барнауле. Александр Павлович…

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Сергей Александрович, два слова, как возник этот цикл «Письма в Париж о сущности любви».

С. БУНТМАН – А он именно так называется.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Да, мы жили тогда с Наташей в Голицыно, где нас приютил наш великий русский поэт Арсений Тарковский. Нам негде было жить. Потом у нас образовалась коммуна, там жил еще такой человек и такое существо женское – Женечка. Прелестное совершенно существо типа жил-пел певчий дрозд. То есть человек, который ничего не может делать, и нужен абсолютно всем. Вдруг она уехала в Париж, и это произошло как раз в это время. И мы стали отсюда из Москвы писать ей письма, чтобы поддерживать ее морально. Я вам прочту, тут их много. 11 или 12, я начну со второго письма. «Пишу слова, с любви снимаю пенки. Процесс ущербен и нелеп, как БАМ. Понятны ль Вам души моей оттенки? Не лучше ль ручку поднести к губам?

Вот я лежу, бездомная собака, и вою Вам, свой желтый глаз слезя: в кириллице такого нету знака, и по-латински начертать нельзя. Иль скажем так: два милых сердцу дома на Кудринке стояли – снесены. Вам эти чувства, может быть, знакомы? Скажите мне, Вы верите ли в сны?

Я увидал во сне гнездо гадючье. Сплетенье тел и тусклый блеск зрачков... А то еще был интересный случай: в программе "Время" выступал Крючков. Но это все произошло в июле, потом был путч и трехминутный рай. Теперь ветра холодные подули, на небе тучи и вороний грай. А из окна нам крыш видны квадраты, как у Ван-Гога, мокрых от дождя. Какие ждут нас впереди утраты, какие дни нам предстоят, грядя? И мы углом свои сдвигаем бровки и ходим с грустным выраженьем морд, как будто мы живем не на Сущевке, а там у Вас на плас де ля Конкорд».

С. БУНТМАН – А вот Александр из Москвы пишет: «То, что народ в большинстве своем поддерживал Белый дом, не врите. Ездил на машине по столице. Большинству было все до лампочки». А были какие-то массовые выступления в поддержку ГКЧП?

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Сергей Александрович, я этого не помню, чтобы были массовые выступления. Но, к сожалению, действительно этот наш слушатель в чем-то прав. Потому что все-таки большинство было довольно равнодушно. У меня ощущение такое.

С. БУНТМАН – В ГУМе у нас выбросили какие-то товары и там за ними стояли 19-го числа.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Там очень интересно было. Потому что едешь в метро, как будто никто не обращает внимания, а начинаешь подходить к Белому дому и тут ощущение, что рядом идут свои. И дальше все больше, больше и больше. И пока попадаешь в эпицентр.

С. БУНТМАН – А еще до этого последнее ощущение. Я ехал на электричке из Голицыно и все, кто входят с левой стороны, ничего не говорят, потому что там ничего не происходит со стороны Можайки. Это если по направлению к Москве смотреть. А все, кто входят с правой стороны, все говорят: танки, и там что-то переворот и так далее. Потому что они идут с Минки. А Минское шоссе по нему как раз и шли. Станиславский пишет, объявился у нас. «Помню прекрасно послание ГКПЧ. Первое, что предлагалось сделать в объявленном плане ГКЧП это ревизия всего оставшегося в СССР имущества. Не надо грузить про демократические и рыночные планы ГКЧП. Что такое ревизия по-коммунистически, мы знаем из истории». А кто грузит, спрошу я в ответ. Я еще прочту сообщения. «У нас после путча была создана комиссия, расследовавшая поведение директоров предприятий. Было смешно», - Валерий из Одинцовского района. «Одним из оплотов демократических сил в августе 1991 года был наш Екатеринбург, - пишет Сергей Вадимович. – Здесь даже было все подготовлено для базирования правительства России в случае временной победы ГКЧП в Москве. А у нас сегодня коммунисты крайне слабы. Здесь они не пройдут никогда», - патетически завершает Сергей Вадимович. И не из Москвы телефонный звонок. Алло. Добрый день.

СЛУШАТЕЛЬ – Добрый день. Меня зовут Дмитрий. Я звоню из Коломны. Я хочу сказать, что в 1991 году я служил в армии в войсках КГБ, в Эстонии. И нас с вечера 18 числа подняли всех по тревоге пограничников. Вооружили, одели, раздали оружие. Мы до утра сидели и ждали в полной боевой готовности для того, чтобы выдвигаться в Таллинн. Так получилось, что в 6 утра 19 числа мы выдвинулись в Таллинн и занимали сверхстратегические объекты. В том числе и телевышку.

С. БУНТМАН – А потом что?

СЛУШАТЕЛЬ - А потом простояли там полтора дня и вернулись обратно. Вначале сказали, что мы на стороне ГКЧП, начальник политотдела сказал, а потом нам сказал, что не получилось. Вот так вот.

С. БУНТМАН – Ничего не получилось, и вы вернулись.

СЛУШАТЕЛЬ – Да.

С. БУНТМАН – Понятно. Спасибо большое.

СЛУШАТЕЛЬ – Два дня в Таллинне простояли, проели сухой паек и…

С. БУНТМАН – И никакого движения не было.

СЛУШАТЕЛЬ – Никакого абсолютно. Потом единственное что было, что всех эстонцев, которые были, их всех демобилизовали быстренько. А мы, которые я из Подмосковья, остались служить дальше.

С. БУНТМАН – А интересно, до какого времени вы там служили и ваши коллеги.

СЛУШАТЕЛЬ – Мы после августовского путча выводили всю технику в Сосновый Бор в Ленинградскую область и в Калининград перегонять.

С. БУНТМАН – Понятно. То есть уже осенью активно начали уходить оттуда.

СЛУШАТЕЛЬ - Да, да. Я в этом году там был, в Эстонии посмотрел, что случилось с нашим отрядом. Жуткая картина. Это как в Грозном то же самое. Я в МВД служил в войсках.

С. БУНТМАН – Спасибо большое. «Мне было 23 года, папе – 61. 19-го я позвонил папе на работу и спросил, знает ли он, что в стране переворот. А он повесил трубку». Обрывается сообщение. «В 1991 году мне было 10 лет. Мы жили в Нижнем Новгороде. Но за неделю до событий мама привезла меня в Москву к приятелям погостить», - ну что же такие длинные и обрываются. «Гуляли по ВДНХ». Александр Павлович, нельзя прочесть. Ирина Игоревна: «В этот день была дома, увидела по телевидению членов ГКЧП, ничего не поняла. Но было тревожно. На автобусной остановке был прилеплен выпуск «Общей газеты». Такая зарисовка. Я напоминаю, что вы нам присылаете то, что было у вас в городах 19 августа 1991 года. Как интересно как все-таки, Александр Павлович, разительно отличаются непосредственные впечатления, плохие, хорошие, разные от выводов, которые люди делают. «19 августа. Какая демократия? Это борьба за власть между Горбачевым и Ельциным. А тусовка около Белого дома – плохая комедия, устроенная Ростроповичем и некоторыми военными предателями типа Лебедя». Боюсь, что так будут в учебниках писать. И так знаете, о войне вспоминают с точки зрения политуправления, а не с точки зрения своих собственных ощущений.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Да.

С. БУНТМАН – Помните мемуары. Потом говорят: не все так просто, среди защитников Белого дома был Басаев. Интересно. Вы были там с Басаевым, Александр Павлович?

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Дело в том, что я пришел на второй день.

С. БУНТМАН – А может быть, Басаев был в первый.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Я не знаю. Позвольте я, тогда тоже прочту письмо, которое является как бы непосредственным впечатлением. Тут нет никаких выводов. Но мне казалось, я теперь это говорю, что в этой ситуации спасает иронический взгляд на самого себя в первую очередь, а во-вторых, на саму ситуацию. И вот письмо в Париж. «Меня встревожил ваш ночной звонок. Что происходит с нами? О, создатель! Россия пятый год у трех дорог читает всем известный указатель: налево повернешь – коня убьют, пойдешь направо – будешь сам убитым, а прямо – будешь сыт, одет, обут, но на Руси не принято быть сытым. А если говорить про нас с женой, то с нами все, как Вы предполагали, ком д'абитюд.

В прошедший выходной явилась к нам подруга Ваша Галя. Вели о Боге бесконечный спор. Хвалили Меня и ругали Папу. На шестерых делили помидор и в результате уронили на пол. А впрочем, как учил покойный вождь, жить стало веселей, жить стало лучше.

Я тут припомнил августовский дождь и те два дня, что были после путча. Какой был кайф! Такой бывает кайф, когда летишь с запасом выше планки. По-моему, я не писал Вам, как Наталья останавливала танки. Когда в глазах рябило от брони, и БТР двинулись на приступ, Наталья, сделав пальчиком ни-ни, сказала грозно: «Ай-яй-яй», – танкистам. Их командир смутился. От стыда нечетко произнес распоряженья, и танки разбрелись туда-сюда. И стало хаотичным их движенье. Нас обещались утопить в крови. Тут шла на стенку стенка, или – или... Но если б Вам сказали: не дави! И Вы б, наверно, тоже не давили. Я, кстати, этот осветил вопрос. В поэме. Как в "Двенадцати" у Блока. Двенадцать танков, женщина, Христос... Но нет в своем отечестве пророка.

На днях зашел в известный Вам журнал. Принес им два лирических сонета. Редактор был приветлив, руку жал, о хате у меня спросил совета. Я объяснил, что с хатой дело швах, что дескать, у друзей ютимся сами. Редактор на меня взглянул, как враг. Взял вирши. Долго шевелил губами. И вычеркнул все двадцать восемь строк, а я пошел своей дорогой торной. Раз из меня не вышел Саша Блок, получится, быть может, Саша Черный?»

С. БУНТМАН – Евгений пишет: «В тот день на Проспекте Мира зашел в магазин. И купил очень хороший окорок. Подумал, что ГКЧП начало работать. Однако тем, кто стоял за мной, достался уже не очень хороший окорок». Браво, Евгений. Послушаем звонки.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Это блеск.

С. БУНТМАН – Алло. Добрый день.

СЛУШАТЕЛЬ – Добрый день. Меня зовут Инна Петровна. Я из Тольятти. Я хочу сказать, что все выступления только за. А я хочу сказать против. Вот для меня вот этот переворот вовсе не праздник, а беда. И беда огромная. Беда, на которой нажилось 3% наиболее наглых и бессовестных…

С. БУНТМАН – Дорогая моя женщина, вы помните, что тогда было…

СЛУШАТЕЛЬ – …и вам на «Эхо Москвы» звонит, а до вас дозвониться невозможно. Когда он два раза звонит и говорит, что во всем виноваты пенсионеры…

С. БУНТМАН – Дорогая моя дама из Тольятти. Вы слушаете, что вам говорят?

СЛУШАТЕЛЬ – Слушаю.

С. БУНТМАН – Что было 19 августа. Вот мы об этом говорим.

СЛУШАТЕЛЬ – Я про 19 августа и говорю.

С. БУНТМАН – Где вы были тогда?

СЛУШАТЕЛЬ – Я была дома, на работе.

С. БУНТМАН – Что вы делали и как воспринимали тогда, а не 15 лет спустя. Расскажите.

СЛУШАТЕЛЬ – Я была на работе, смотрела телевизор дома вечером.

С. БУНТМАН – И что?

СЛУШАТЕЛЬ - И ничего. Абсолютно ничего. Я знала, что этот переворот московский, а не российский. А вот праздновать его это кощунство.

С. БУНТМАН – Понятно. Хорошо. В общем, так, все виноваты, все плохо. А что тогда это было в Москве. Московский, а не российский. Вот это замечательно совершенно. Бедная женщина.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Она забывает о том, что началось все-таки с ГКЧП.

С. БУНТМАН – Что переворот, какой переворот. Уже никто ничего не помнит. Пожалуйста. Алло. Тут не за и не против, а что было. Один был пограничник. Евгений покупал окорок. Работала в больнице, у слушательницы одной отменили операцию. Кто что помнит. «Мне было 10 лет, - Юля, - по Таганке шли танки. Я вышла на балкон, мама загнала обратно. Было страшно». Вот это воспоминания. «Привет всем, кто стоял рядом со мной у Белого дома. Вы лучше, мы победили», - Валентина из Москвы. Насчет победили, я не знаю в конечном счете. Владимир пишет из Перми: «19-го числа я на местном автовокзале продавал порно-литературу. Подошел ветеран и заявил: убирай своих шлюх, власть сменилась. Дальше как в кино». «Как резко изменилась тогда за один день психология. В день путча я приехал из Польши. И пожаловался врачу на боль в животе. Врач после этого звонила домой и страшным голосом говорила маме, что вызовет инфекциониста, чтобы насильно упрятать в больницу». Замечательно. «20 августа я работала в гостинице «Энергетик» сутки, _ Наталья Сергеевна пишет, – вся серьезность происходящего дошла до нас, когда все наши командированные возвращались в гостиницу под утро и объясняли, что они строили баррикады». «Работал во дворце культуры звукорежиссером, - Валерий, - и прекрасно помню, как нас заставляли эти заседания ГКЧП транслировать на улицу. Чего мы не делали. Отказывались». «Как вы думаете, куда сейчас подевалось то чувство народного достоинства 1991 года. Хотя бы когда тормозят, весь молчаливый народ для проезда президента». «Вам не кажется, что ваш интернет-портал становится все более осторожным. Я не знаю, к кому это Антон, адресуется. Такого адреса я не знаю. «Был в Москве, помню, что вдруг телевизор стал ловить CNN, показали вход БТР и танков в Москву. Было непонятно, тоскливо и хотелось уехать», - пишет Игорь. Телефоны. Алло.

СЛУШАТЕЛЬ – Добрый день. Меня зовут Виктория. Вы знаете, я с восторгом встретила этот день. Но с ужасом слушала музыку Чайковского в «Лебедином озере».

С. БУНТМАН – С восторгом…

СЛУШАТЕЛЬ – Да, вот эти события, которые произошли. У Белого дома.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - То есть то, что было потом.

СЛУШАТЕЛЬ – А потом я видела, я работала на Калининском проспекте на очень высоком этаже в этих зданиях, где вы сейчас сидите.

С. БУНТМАН – Мы еще тогда не сидели.

СЛУШАТЕЛЬ – И видела, как шли танки по Калининскому проспекту. С ужасом смотрела на них. Просто с ужасом. Но у нас не все смотрели с ужасом. Были и такие, которые говорили: ну сейчас им дадут. Вот.

С. БУНТМАН – Я тоже с таким же сталкивался. Ваня пишет: «Нужно четко разграничить ощущения, которые были тогда в связи с обстановкой, вспомнить ту атмосферу и не путать с теми ощущениями, которые сейчас о тех событиях сложились под влиянием многих лет и всевозможных информаций». Абсолютно прав.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Ваня заглянул вам в душу. Сергей Александрович, мне все-таки хочется ответить грустной женщине из Тольятти. Потому что в ее словах чувствовалась и горечь, и обида. И так далее. И хочется ей посочувствовать. Но хочется и подсказать ей, чтобы она подумала о том, что было до. Как жили ее родители, как жили друзья родителей. Как жила вся страна 70 лет. Вот немножко задуматься об этом, потом сделать окончательный выбор.

С. БУНТМАН – А еще обидно говорят, что плодами свободы воспользовалась три процента, самые ловкие. Знаете что, недавно приехал журналист из Канады коллега. С канадского радио. И притащил мне запись интервью, которое он тогда у нас брал, в частности у меня на «Эхо Москвы». В 1991 году. И брал интервью и то, что мы говорили тогда. Знаете, очень интересная вещь. Знаете, какая ключевая фраза тогда была. Я уже не помню ничего из того, что мы говорили тогда бесчисленно. Кто-то сказал очень здорово, что после 22 августа не будет никаких оправданий, что кто-то мешает строить нормальную жизнь. Понимаете. И поэтому мне кажется, всем нам следует задуматься, были ли мы последовательны. Все. Не только депутаты, не только кто-то еще. Экономисты, ученые, предприниматели. А были ли мы все последовательны. Боролись ли мы до конца за свои права. Прочтите что-нибудь, Александр Павлович, а я пока сообщения буду читать и слушать.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Вот еще одно письмецо об этом времени. Если люди услышат в нем какой-то отзвук эпохи, то я буду рад. «Чтоб посмотреть на барский особняк, вчера с женой мы ездили в Кусково. Музей закрыт, но ясно все и так – дома дворяне строили толково. Что тут сказать?! Что наш панельный дом в сравнении с этим кажется ублюдком - банальность. Огибая водоем, мы молча шли, швыряя крошки уткам. Мы шли у самой кромки вдоль пруда, стараясь не ступить ногою в слякоть. А тишина струилась, как вода.

И даже утки перестали крякать. В природе наступил заветный час. Открылась вдруг какая-то защелка. И соловей: Я вас люблю, я вас люблю!.. – по-соловьиному защелкал.

Он эту фразу повторял спроста. Так чист был звук однообразной трели...

Но отвечал соперник из куста, и все пошло по правилам дуэли. Тот – «ай лав ю», и этот – «ай лав ю»... Тот нежно пел, а этот дерзко, лихо. И соловей палил по соловью и вызывал на бой за соловьиху.

Но тут взлетела утка, расплескав усадьбы вид и отраженье рощи. Умолкли соловьи, пришла тоска, и я подумал – предкам было проще: они там шли за что-то умирать, или служить каким-то там идеям, а нам одно осталось – выбирать между глупцом и явным прохиндеем. Решать, в какую кучу угодить, попасть в какую выгребную яму. Кого себе на шею посадить – мерзавца или дурака и хама. И тут и там нас ожидает стыд, и так и эдак поступить неловко... Уж лучше пусть господь за нас решит. И мы с женой пошли на остановку».

С. БУНТМАН – «В моей очень длинной жизни, - пишет Марина Сергеевна из Москвы, было три счастливых момента: май 1945, очень короткая хрущевская оттепель и победа над ГКЧП. К сожалению, не смогли воспользоваться». Насколько я понимаю ни тем, ни другим, ни третьим.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Я не знаю. Смогли, не смогли воспользоваться. Я заглядываю назад и думаю, как я жил лучше. Тогда или теперь. Больше скажем, я зарабатывал или меньше. Я не знаю, примерно все одинаково. Но совсем другое с детьми. Дети получили свободу и возможность узнавать мир. И ездить по миру. И это, по-моему, так здорово. Уже одно это дорогого стоит.

С. БУНТМАН – «Служил в Киргизии, а Такмаке, - Костя, - обрадовался, что Союз накрылся. Пожалел, что меня не оказалось в Москве». «Здравствуйте, я жил тогда в Ульяновске. 19 августа местный кабельный ТВ-канал канал-2 - до того молодежный весь такой отвязный передавал объявления о розыске», – о розыске людей, судя по всему, которые поддерживали перестройку. «В 1991 году, - Наташа пишет, - мне было 6 лет. Мой отец тогда восстанавливал храм в Одинцово, а жили мы в Голицыно. Утром 19-го мы по Минскому шоссе ехали на службу. А там от Кубинки до Перхушково танки, - это я тоже помню. – Родители прошептали что-то о войне. Было жутко, а праздник был омрачен». 19-го это Преображенье Господнее надо не забывать. «19 августа в составе экспедиции Русская Америка-250 на судне «Академик Королев» я находилась ровно посередине Тихого океана по дороге в Америку», - замечательно совершенно. «21-го в 5 утра, - тут такие вещи интересные пишут, - приехал в Москву из отпуска. При выходе из вагона кто-то сказал, что до 6 часов комендантский час. Люди попятились назад, потом смеялись над собой, не сидеть же в вагоне до 6. Курский вокзал жил своей обычной жизнью», - пишет Андрей.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Да, так, наверное, оно и было.

С. БУНТМАН – Тогда объявляли, начинали проверять какие-то документы, но как всегда ничего не проверяли 19-го ни на Белорусском вокзале. Я специально приехал, до Филей доехал, потом на метро, чтобы на вокзал не попасть, когда на работу ехал. А вот Камчатка. Вячеслав из Ростова-на-Дону, но жил в 1991 году на Камчатке: «Активную позицию вела телестанция ТВК. Командующий флотилией подогнал крейсер «Червонная Украина» и глушил эту телестанцию. Командующий получил в итоге повышение, а на полуострове была тишь и благодать». Только я не понял, какая позиция была активная. «За день до путча вернулся в Москву из Польши со встречи молодежи с Папой Иоанном Павлом Вторым в Ченстохове. А на улице танки. Было очень страшно». «Учился в университете, а в августе был на каникулах дома в Казахстане. 20-го бегал по городу и пытался отоварить талоны на сахар». «19-го пошла к зубному, врач с медсестрой прямо в процессе радостно обсуждали, что наконец-то этих демократов прищучат. Пришлось укусить».

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Здорово. Это потрясающе.

С. БУНТМАН – Замечательно. Вы пока нам прочтите стихотворение.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Я вам прочту последнее стихотворение из этого цикла Писем. Это все реально. Это все ей посылалось туда. Письмо 12-е. «Я как-то не поспел в Париж заехать в марте, фланировать в толпе влюбленных на Монмартре. А здесь не до утех и не до гужеванья, когда одна у всех проблема выживанья. И хоть вертясь ужом, живем довольно хило. Вчерашний день ушел во времена Ахилла.

Вчерашний день исчез. Уплыл, слинял, растаял. Туда за грань небес удрал без всяких правил. Сказал: Шабаш! Развод! И, распростившись с веком, искать Летейских вод потопал к древним грекам. Сказал: Шабаш! Конец! И возле Парфенона воздвиг себе дворец из стали и бетона.

Там расцветают яблони и эти штуки. Там большевистский штаб передовой науки. Там, севши на быка, Европа и Даная запели: «Широка страна моя родная...» А Зорькин и Руцкой, заслышав это пенье, гуляют над рекой в печали и забвенье».

С. БУНТМАН – У нас Юрий Белявский на проводе. Алло.

Ю. БЕЛЯВСКИЙ – Здравствуйте, Сережа. Здравствуйте, Александр Тимофеевский. Дело в том, что я в это время работал в газете «Россия». И редакция наша находилась в Белом доме. Непосредственно. Мне полседьмого утра 19-го числа позвонил мой приятель Коля Петров пианист, который был на гастролях во Владивостоке. И сказал: ну-ка быстро включай телевизор. Я включил и узнал, что это дело случилось. Поскольку я живу на Кутузовском, я очень быстро приехал. Вошел в свой 8-й подъезд, ни одного человека не было и милиционер, который охранял, он спал лежа на столе. Я его разбудил. Он говорит: а чего так рано пришли. Я говорю: да вообще-то переворот. Он говорит: какой переворот. Чего. И я пришел, и я должен сказать, что часа два, наверное, я был в здании кроме охраны, наверное, один. И народ начал сползаться где-то часам к 9, половине десятого. Как перед большим дождем такие капли начинают капать. Так стали появляться.

С. БУНТМАН – Раз, два, три.

Ю. БЕЛЯВСКИЙ - И все это была небольшая неразбериха, как сейчас помню, сидели вот эти члены президиума Верховного Совета, такие забытые ныне фамилии. Исаев, Горячева…

С. БУНТМАН – А как же. Еще помним.

Ю. БЕЛЯВСКИЙ – И я там был как раз. Там довольно свободно можно было заходить. И шел такой вялый треп. Хасбулатов естественно.

С. БУНТМАН – Естественно.

Ю. БЕЛЯВСКИЙ – Никто ничего не мог понять, и все ждали, когда приедет Ельцин. И Ельцин появился, наверное, в начале 12-го. И он шел очень быстро и вообще он был такой, что от него можно было прикуривать. Собралась большая толпа иностранных журналистов, я помню, что звонил куче приятелей. Я им пропуска выписывал. Журналисты, которые хотели. Было короткое выступление Бориса Николаевича, которое закончилось так: поступили сведения, что сюда идут танки к Белому дому. И началось должен вам сказать вот в этом набитом зале такое кольцеобразное движение. Народ начал как-то к дверям подтягиваться. Имеется в виду коллеги… Как-то не очень весело. Борис Николаевич сказал: ну что, на самом деле каждый решает для себя. Мы еще здесь немножко поработаем. Сел за стол, и какие-то бумажки ему подсунули, и народ начал разбредаться помаленьку.

С. БУНТМАН – А когда снова все?

Ю. БЕЛЯВСКИЙ – Где-то в середине дня. Я просто свои ощущения к тому моменту вспоминаю. У нас на 5-м этаже, где находилась редакция, в общем, уже была куча народу, никто ничего не мог понять. Все суетились, как раз появилось сообщение о запрещении выхода целого ряда СМИ. Начали ксерокс готовить, чтобы листовки печатать…

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Ощущение весов судьбы. Вверх, вниз.

Ю. БЕЛЯВСКИЙ – Да, да. И ощущение такое, что с первой половины первого дня, что никто ничего особо не понимает. И я из этого бардака сел на лифт, поднялся на 17-й этаж, где была замечательная библиотека, которая потом в 1993 году сгорела. Зашел, кроме библиотекарши, конечно, никого не было. Я из окна смотрел вниз. И знаешь, Сереж, потрясающее совершенно зрелище. Это первые люди, которые бежали к Белому дому.

С. БУНТМАН – Первые.

Ю. БЕЛЯВСКИЙ – Бегом бежали к Белому дому. Никакого забора не было тогда вокруг.

С. БУНТМАН – Все эти решетки появились потом.

Ю. БЕЛЯВСКИЙ – После 1993 даже. И вот с 17-го этажа смотришь на это и думаешь: тебе 40 с лишним лет, у тебя двое детей, чего ты дурак в это ввязался. Отсюда линять надо. А потом понимаешь, что судьба тебя поместила в эпицентр событий, и что ты себе никогда не простишь, если ты это кино не досмотришь.

С. БУНТМАН – Вот так. У нас уже кончается, к сожалению, время. Но это точное ощущение, что это событие, от которого не отвертишься, и если отвертишься, то себе не простишь. Спасибо.

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Еще полслова хотел сказать. Я сейчас не в такой эйфории, как был в то время от победы. Но как сказал поэт: нам с лица не воду пить, и с корявой можно жить. Главное - поступательное движение.

С. БУНТМАН – Совершенно верно. И те ощущения, вот их бы не растерять. Они очень пригодятся для самоощущения в этой жизни. Огромное количество, я распечатаю действительно воспоминаний. Они могут быть и горькими и веселыми и страстными. Но главное, как справедливо нам сказал Ваня: не мешать с тем, что мы потом начитались, узнали, передумали и напереживали себе. Спасибо большое, Александр Павлович. Александр Тимофеевский был у нас в эфире и почитал кое-что из своих «Писем в Париж о сущности любви».

А. ТИМОФЕЕВСКИЙ - Спасибо всем, кто нас слушал.

С. БУНТМАН – Это была программа «Город».