Эрмитаж, война, память - Михаил Пиотровский - Непрошедшее время - 2021-05-09
Майя Пешкова
―
С вами Майя Пешкова. Это программа «Непрошедшее время», которую я назвала «Эрмитаж. Война. Память». Гость программы – генеральный директор Эрмитажа, академик Михаил Пиотровский.Хотелось Вас спросить, Михаил Борисович, Эрмитаж годы войны, как всё было, как всё начиналось?
Михаил Пиотровский
―
Эрмитаж – это музей. Музей хранит память. И собственно всё, что Эрмитаж делал во время войны, – это было как бы становление памяти, и все действия были ориентированы на память. И после войны Эрмитаж всё время эту память хранит, всячески её представляя, как сегодня это нужно. И вот сегодня мы открываем две большие важные для нас выставки, которые посвящены одновременно Эрмитажу в войне и вот тому, как мы сегодня помним, эту память храним. Вот это очень важно, потому что с самого начала эрмитажники и Иосиф Абгарович Орбели имели в виду не только как увозим, привозим, сохраняем, но и то, что Эрмитаж на передовой, что эта война – это война добра против зла, и добро представлено культурой. Вот мне кажется, что это очень важно, потому что иногда говорят, ну, Эрмитаж… Ну, там все музеи эвакуировались. Так вот Эрмитаж из этой эвакуации создал ещё целую эпопею и в своё время, когда она была, и потом.Так вот как это всё начиналось? Кроме того Эрмитаж НРЗБ оказался готовым к войне в обстановке, когда всякие разговоры о войне были как бы паникерством, и в эвакуации, когда Эрмитаж оказался готовым, он выполнил все приказания и приказы, распоряжения, которые были в предыдущие годы. Все было готово. И, в общем, в очень небольшой срок, созвав людей, любителей искусств со всего Петербурга, художников и преподавателей Академии художеств, произведена было упаковка 2/3 музейной коллекции, и было создано 2 эшелона, которые отправились… Никто не знал куда. Но отправились на самом деле в Свердловск. А 3-й эшелон остался точно так же, как 3-й эшелон остался в 17-м году. Тоже эвакуировали коллекции только в Москву, а не в Свердловск. И тоже два эшелона ушли, потом свершилась революция, и третий не ушёл. Здесь 3-й не ушёл, потому что закрылось кольцо блокады, он остался. Ну, и, в общем, большое количество вещей в Эрмитаже оставалось. И на один из праздников в 44-м году 8 ноября была сделана выставка тех вещей, которые сохранялись в Эрмитаже во время войны. Это тоже была целая эпопея, вот такая хранительская эпопея, как, что, от чего сохранять. И вот сразу началось три предания. Одно – это вот путешествие вещей, потом их жизнь в Свердловске. Людей и вещей. А людей, от детей эрмитажных до хранителей и старших сотрудников и вещей. И соответственно в самом Эрмитаже защита коллекции, защита от нападения, бомбардировок, защита от холода, голода и обеспечения безопасности коллекций, их сохранения. Вот и сохранение того интеллектуального багажа. Вот это такая не совсем осязаемая вещь. Вокруг музея, вокруг вещей существует интеллектуальный багаж. Это знания. Это люди, которые это изучают. Собственно из этого музей состоит наполовину. Это не просто так скопление вещей. Вот сохранить всё. Сохранить, условно говоря, и честь, и мебель, и какие-то мысли, и знания, которые вокруг этой чести и мебели существуют, которые всё вместе Эрмитаж должен был сохранить и строить память об этом. Вот не просто не умирать с голоду, а рассказать, что в смысле сохранения интеллектуального поля очень важно бомбоубежище Эрмитажа. Под Эрмитажем, где были не только эрмитажники, которые тут же жили и сберегали музей, но тут и в 1-ю зиму жили деятели искусств, художники, люди, причастные к музею. Александр Никольский здесь рисовал целую серию своих прекрасных рисунков, гравюр, изображающих Эрмитаж во время войны и вот это самое бомбоубежище с надписью «Не трогай мои чертежи», знаменитое выражение Архимеда. Вот это «Не трогай мои чертежи» - это все было таким девизом вокруг той ужасной, тяжёлой ежедневной работы. Там осталось всего немного народу, но бомбёжки, холод, выбитые стёкла, вода, гибли здания, под угрозой вещи, которые в здании находится, НРЗБ ежедневно, ежедневно всё это проверять, перепроверять, сохранять, сберегать и ловить зажигательные бомбы, и смотреть, куда пропадают снаряды, перекрывать вот эти образующиеся раны и ежедневно дежурит так, чтобы защитить музей в случае попадания бомб и снарядов.
А снарядов было… хотя, конечно, была очень сильная защита противовоздушная, были снаряды, были бомбы. И у нас и сегодня эти знаменитые раны – да? – кусок портика над атлантами, который был сбит, крыша 12-колонного зала, может быть, самого элегантного зала нового Эрмитажа. Потом ещё из знаменитых мест – это малый манеж, это манеж малого Эрмитажа, где у нас сейчас выставочный зал. И мы когда его реставрировали, то оставили место, вернее, следы того места, где попал снаряд. Как раз он попал в каретный сарай, и до сих пор ещё не все кареты отреставрированы, те, которые тогда были повреждены. И вот сейчас одна из выставок, которые мы делаем, называется «Блокадные будни». «Эрмитаж в блокадные будни». Она как раз расположена в манеже под этим местом, где попал снаряд. И она рассказывает о таком именно быте блокадном тактильно. Вот понимаете, музей – это ж ощущаемые вещи. Да? И вот там мы собрали вещи, которые напоминают все наши известные нам рассказы о блокаде, снаряды, которые попали. У нас один снаряд вообще-то хранится в шкафу, как он влетел, он врубился в шкаф в отделе нумизматики, так и хранится. Но есть еще и отдельные снаряды. Там стоят… Даже знаменитые есть ящики. Вот мы все время говорим об упаковке, эвакуации. И знаменитые ящики, вот они там найдены. Ну, НРЗБ на самом деле оказалось не просто их найти. Их не так много осталось. Вот они там стоят. Там щипцы, которыми хватали зажигательные бомбы, асбестовые колпаки, ведра, в общем, всё, что нужно для борьбы с бомбами. С другой стороны материальные следы того, что было повреждено. Вот там искореженные конструкции архитектурные. И тут же афиши открытия Эрмитажа в ноябре 44-го года. То, что хранилось. Такой рассказ очень осязаемый, когда есть уже много историй. Вот только показать вещи, они сразу начинают фантастически сильно говорить о себе, может быть, сильнее, чем на других выставках, где там у нас было много и рассказов, и нарратива, и вещей, и всё так более иллюстративно. Здесь так вот… Да, вот я называю это тактильное, – да? – такое ощутимое, то, что пробуждает в головах сразу те рассказы, которые известны с каждой выставки. Нынешние про войну, они вообще-то призваны пробудить известные рассказы, а не рассказать новый рассказ, а потом, может быть, кто не знает, тому уже хочется слушать новый рассказ.
М. Пешкова
―
А я хотела спросить, ведь написано много книг об Эрмитаже в годы войны. Да?
М. Пиотровский
―
Книг написано много. И эти книги, так сказать, не просто книги о войне. Главная книга, которая была написана после войны, это называется «Подвиг Эрмитажа». Это книга Реста и Варшавского. Ну, вот вся история эвакуации и сохранения, возвращения той мощной научной работы и просветительской работы, которая шла во время войны, во время блокады описана так вот очень дотошно и пафосно. И книжка эта не просто так. И «Подвиг Эрмитажа» не просто так. Напомню, что после войны про блокаду было, в общем, решено подзабыть. Тем более что руководство Ленинграда, обвиненное в том, что слишком они возгордились после блокады, было всё арестовано, было знаменитое «Ленинградское дело». Оно кусочком задело и Эрмитаж. Главный архитектор Эрмитажа Сивков, много сделавший для реставрации, реконструкции музея был обвинён каких-то там злоупотреблениях при ремонте как раз того самого портика с атлантами, который был повреждён снарядом. Частично это было частью «Ленинградского дела». Они очень сильно хотели каких-нибудь показаний против Иосифа Абгаровича Орбели, но как бы не состоялось. Не сказать, что вообще… На Иосифа Абгаровича очень многие в 30-40-е годы мечтали получить какие-нибудь показания, но были люди очень преданные. В общем, никто ничего такого не сделал. И на Иосифа Абгаровича никаких компроматов не дал. Ну, это ладно, дело другое, что какой-то был период ничего про блокаду не говорить, и в какой-то мере вот такой эрмитажный пафос и история про Эрмитаж, про Эрмитаж, про музей была очень важным прорывом вот этой блокадной истории. Ну, это как бы с музеем это легче получалось, и дальше пошли потоки вообще книг о блокадах.А по поводу Эрмитажа было множество всяких воспоминаний. Потом были несколько книг, которые были связаны с выставкой в Свердловске, где мы вспоминали блокаду, пребывание в Свердловске. И потом пошли серии изданий. Вот в этом году мы делали еще одну выставку и издали материалы, воспоминания эрмитажников, их уже несколько переизданий есть. Такие называются «Мы будем помнить эти годы», воспоминания эрмитажников, воспоминания детей эрмитажников, которые были в эвакуации, воспоминания наших коллег в Свердловске. И серии, серии выставок. Ну, кроме того вот разные книги по истории Эрмитажа. Есть и литературные произведения, связанные с историей Эрмитажа. Есть книга «Петербургские мадонны», написанная в Америке как раз про жизнь Эрмитажа во время блокады. И художественные произведения про эрмитажников, их жизнь, блокадное время. Вообще книг много. Но вот сейчас мы издаем еще несколько путеводителей. И мы делаем еще одну вторую выставку, посвященную блокаде. Она своеобразная такая, совершенно новаторская, если можно было… Про блокаду было нельзя говорить, потом стали говорить. То, о чём говорится наш… вторая выставка, про это тоже как бы не очень было ещё недавно хорошо говорить. Называется «По разные стороны фронта». Это рассказ о том, что печатали по обе стороны фронта, что печатали немецкие типографии, что печатали советские типографии по обе стороны. Если про советскую сторону мы более или менее хорошо знаем, но это тоже безумно интересно, то… те книги, которые издавались в осажденном Ленинграде, рассказывающие и о преступлениях гитлеровцев, и о том, что искусство, культура живут, и как они живут, книги-альбомы. Вот здесь приводятся и рисунки из знаменитых рисунков Милютиной, Никольского в Эрмитаже. И Надежда Максимовна, реставратор, она оставила рисунки, акварели о жизни эрмитажников в Свердловске. Надо сказать, что тоже получилось очень такое… Вот я говорю о тактильности и вообще других видах музейного изображения. Вот в войну фотография была запрещена. Фотографировали только специально назначенные фотографы. Люди вернулись к документации с помощью рисунков. Вот весь блокадрный Эрмитаж запечатлен в рисунках замечательных художников, которым было поручено специально рисовать, и они рисовали блокадный Эрмитаж и Свердловск. То есть это получается вообще-то лучше, чем фотография, такая очень человеческая фотография. Всё-таки это отстранённое искусство, даже когда она очень хорошая, а сделанная рукой – это совершенно прекрасно.
М. Пешкова
―
Гость программы Майи Пешковой «Непрошедшее время» на радио «Эхо Москвы» - генеральный директор государственного Эрмитажа, академик Михаил Пиотровский.**********
М. Пиотровский
―
Так вот здесь идёт рассказ и про ту сторону. Вот это, ну, ещё недавно было, так сказать, невообразимо представить вообще, тут сказать, а как сохранилось. Вот есть листовки. Есть наши листовки советские, которые забрасывали в немецкий тыл. И есть немецкие листовки, которые забрасывали в наш тыл. Каждая листовка – это такой пропуск в плен. Интересны параллельности. И там и на тех, и на других есть такой, как бы можно отрезать кусочек, на одном стоит германский герб, на другом – советский герб. С этим кусочком можно было, так сказать, идти и проситься в плен. Это трудно себе представить, каким образом это сохранилось, то, что забрасывалось к нам. Это же ясно, что нахождение такого клочка бумаги у человека – это решённая судьба. Но тем не менее вот они сохранились. Интересно, что тут ещё одна из параллельностей: и там, и тут обращение «товарищи». Наши обращаются к немцам «товарищи», и немцы обращаются к нашим «товарищи». Вот так язык культуры.Есть там у нас ещё одна вещь, о которой хочется вспомнить, это знаменитая надпись. И в Гатчине есть знаменитая надпись, оставленная на штукатурке. Мы просто воспроизводим текст такой немецкий: «Здесь мы были. Сюда мы больше не вернемся. Когда придёт Иван, всё будет пусто». И дальше имя Рихард Ворф и адрес в городе Штеттине. Ну, кроме того, что это рассказывает о том, как уничтожались наши пригороды, когда немцы уходили, тут есть еще и ирония судьбы. Дело в том, что никого города Штеттина больше нет. Есть город Щецин. Это польский город. Это та территория Германии, которая стала польской. Этому Рихарду Ворфу уже возвращаться было некуда. Хотя в этом городе Штеттине родились Екатерина II и супруга Павла I Мария Федоровна. Вот такие иронии и переплетения исторических судеб. Там есть еще одна, по-моему, замечательная вещь. Сельскохозяйственный календарь, который на оккупированных территориях немцы издавали для русских. Он сельскохозяйственный календарь. Там какие-то НРЗБ по-немецки правила, что нужно делать там каждую неделю месяца, как будто люди сами не знают. Ну, тем не менее он есть. И идет сам календарь. И календарь составлен из важных дат российских, советских, русских и немецких. Вот, например, февраль на каждую дату. Февраль, 20-е число – Стоглавый собор, 22-е – родился Фёдор Волков, умер Шопенгауэр, 23-го скончался Хорст Вессель, 24-го Адольф Гитлер объявил программу партии, умер Сперанский, 25-го умер Лобачевский, 26-го начало судебного процесса Гитлера, вот этот в Мюнхене. То есть вот такое удивительное сочетание разных культур и разных историй, я думаю, что оно вот создает эту… очень ту странную, как нам сейчас иногда кажется, атмосферу, которая была и витает вокруг всего, всех этих событий и тогда, и сейчас. Тоже интересно. В этой выставке есть вещи, которыми мы в Свердловске пополнили эрмитажную коллекцию, пополнили ее плакатами, издававшиеся в Свердловске плакаты соответственно наши пропагандистские, военные, причем таким интересно красочным, военным, художественным языком. Их привезли, когда Эрмитаж возвращался, привезли, вот они стали частью коллекции Эрмитажа. Так что вот даже пребывание в Свердловске, оно коллекции служило и пополнению коллекций, а не только сохранению. Эрмитаж всегда старался сохранять что-то, создавать даже вот какие-то совершенно неожиданные вещи.
Этими двумя выставками, они одна за другой открываются, мы их готовили… Одну готовили еще во время… ко времени наступила пандемия, не сумели открыть. Но вот сейчас открываем. Оттуда вторую. И я думаю, что это наш такой не столько даже долг памяти нашим коллегам и предшественникам, но это такой важный рассказ, урок сегодняшний вынимании из памяти. Из памяти всегда вынимается что-то особенное каждый период, каждый, может быть, год с каждой новой выставкой. Вот я думаю, что сейчас вот мы из памяти вынимаем такое что-то очень осязаемое: печатные издания, то, что печатное делалось, и буквально осязаемые вещи, которые использовались для защиты музея. У нас есть такие совершенно неосязаемые вещи в нашей… и сюрреалистические элементы в эрмитажной истории войны. Это, конечно, знаменитая история с пустыми рамами, когда в музее оставлены были пустые рамы, картины вынуты. И по этим рамам водили НРЗБ. Точно так же, как тоже уже почти легендой стали вот эти сюрреалистические празднования юбилея двух великих восточных поэтов Низами и Навои. На большой земле это не праздновали. А здесь запланированный праздник с чтением стихов и научными докладами состоялись. И то есть это было поддержано. Люди с фронта приходили читать свои переводы восточной поэзии. В этом просто понимание, насколько важен дух. Вот это вспоминать и во время войны, когда как бы не до того, вообще, так сказать, блокада, и льётся кровь. Люди и не только ученые, а вот все, и власти вспоминали, что такие духовные вещи очень важны, их надо поддерживать, хотя, казалось бы, ну, совершенно неосязаемые. Это подчёркивание важности нашей жизни, музейной жизни, культурной жизни даже в очень острые моменты очень важно. Это то, чему пытаемся учить и научить.
Вот знаете, во время пандемии мы вообще очень много смотрели на то, что было во время войны. Это, конечно, не сравнить, но немножко учились на примере. Вот и один факт, который показала и пандемия, напомню, это что показала война. Музей даже без посетителей всё равно музей. У него есть свои функции, своя работа, которая может быть даже и главная, она всё равно идёт и существует. Не в приходе и уходе посетителей как единственный смысл музея. Это очень важно. Это важно, чтобы все понимали. Вот я думаю, что это один из таких вот уроков, который мы всё время пытаемся давать и произносить.
М. Пешкова
―
Позвольте я задам, если Вам покажется, нескромным мой вопрос. Ведь ваш папа в годы войны до его отъезда в Ереван продолжал работать в Эрмитаже. И он не просто работал, он там осуществлял иные функции, функции по сохранению, по сбережению Эрмитажа. Как всё было для Бориса Борисовича Пиотровского?
М. Пиотровский
―
Когда началась война, он был в Ереване на своих знаменитых раскопках. Он сразу вернулся в Ленинград, поступил на курсы обучения спецназа. Это были… должны были куда-то забрасывать в тыл, но блокадах закрылась. И, в общем, уже не до этого было. Он остался в городе. Он был заместителем начальника противовоздушной обороны в Эрмитаже. То он и его Коллеги, и старшие начальники, они вот должны были защищать музей от этих всех бомбежек. Они дежурили ночами. На эти дежурства они брали с собой книги. И тоже такая легенда, что они друг другу читали лекции, понимая, что… мечтая о том, что если кто-то погибает, то хоть какие-то знания останутся. Все были молодые востоковеды, внесшие большой вклад в науку уже и после, им очень хотелось всё, что они открыли и придумали, чтоб это сохранилось. В частности папа рассказывал как они с Борисовым читали другу лекции. Борисов был такой замечательный семитолог. И они соответственно вот защищали музей, проверяли всё это хранение, ну, и, конечно, голодали. Но тут собственно много он, Борис Борисович, не рассказывал. Это, в общем, были вещи, настоящие блокадники не очень любят рассказывать о всех тех страданиях, которые были. Он больше рассказывал вот об этом их интеллектуальном общении, о том, что они ели. И как-то вот праздник был, день рождения Бориса Борисовича. И его брат приехал с фронта, привёз какой-то маленький кусок хлеба, и у них ещё был клей, который использовался в реставрационных делах в Эрмитаже, кто-то ещё, и они тогда решили, что вот они, когда всё кончится, и война кончится, и будет какая-нибудь очередная круглая дата у Бориса Борисовича, то они сделают то же самое, соберут те же вещи, будут… вот такую же трапезу устроят. Но когда пришло время, они ничего не стали, им, конечно, не захотелось даже сильно вспоминать о том, что считалось яствами тогда в то время. Сочетание очень такого приземленного, ну, так страшной жизни в голоде и защита музея с размышлением о судьбах тех знаний, которые люди приобрели. И соответственно каждую свободную минуту они что-то такое писали. И Борис Борисович писал, что… Вот он говорил, что написанное во время блокады, для него это самое лучшее из того, что он написал. Такое напряжение физическое, интеллектуальное давало такие хорошие результаты и творчески, потому что ты знал, что может быть, ну, это сегодня последний день, и это последнее, что ты в жизни напишешь.
М. Пешкова
―
Конечно, я хотела спросить о бомбоубежище, которое было в подвалах Эрмитажа.
М. Пиотровский
―
Ну, я уже сказал, это бомбоубежище было в подвалах нового Эрмитажа. Мы, кстати, делали там несколько инсталляций уже, так сказать, чтоб вспомнить об этом. Те, кто видели эту нашу инсталляцию, те, кто пережили блокаду, говорили, вот это очень интересно, что самое мощное впечатление, что совершенно вызвало воспоминания, это рассказывал Анатолий Алексеевич Иванов, который ребёнком был в блокаду, там был воспроизведен звук метронома. Вот звук метронома даже больше, чем тут же был воспроизведённый звук летящих бомбардировщиков, ещё чего-то, вот он сразу пробуждал в людях, переживших блокаду, память о ней. Жили в этом бомбоубежище люди-эрмитажники и деятели искусства, культуры, так сказать, из близлежащих районов. Если они жили здесь, они и умирали. И рассказывали, что происходили библиотекари за книгами, потому что люди брали книги в библиотеке, и брали их из рук уже окоченевших людей, еще не увезенных, умерших Так что это всё совершенно такая страшная история. Но это было спасение. И это был такой вот уголок некоторого… интеллектуальный такой, знаете, элизиум. Да? Ещё не умершие, не теряющие память умершие люди, почти уже живые, но память не теряющие, потому что они хранят что-то очень важное для человечества. И я уже сказал, что как бы символом этого были слова Архимеда «Не трогай мои чертежи», обращенное к миру, ко всему миру, я думаю, а не только к врагу.
М. Пешкова
―
Меня потрясла встреча Нового года именно в подвалах Эрмитажа там, где было общежитие. Вырезали ёлку из картона. И люди отмечали Новый год. Это со 125 граммами хлеба, которые выдавались на сутки. И я так поняла, что несли постоянно дежурство всё время, отслеживая, куда попал снаряд, где разбиты окна. Всё время убирали, чистили, чтобы не погибало то, что осталось, то, что не удалось эвакуировать. Это ведь так было, да?
М. Пиотровский
―
Это так. Это, в общем-то адский труд. Действительно тут сочетаются с одной стороны как бы, ну, понятно – да? – спасать от снарядов, от бомб и защищать там, где пробоины, но еще и безумно тяжёлый в этом холоде, голоде и влаге труд именно по сохранению… сохранению зданию и тех коллекций, которые находились, потому что с одной стороны вообще просто безопасность, надо, чтоб никто не влез и не украл. Да? А мы знаем, что в блокадном Ленинграде вообще-то создавались очень мощные коллекции. Никто не добрался до музея, и были защищены хорошо. Но в принципе были люди, которые собирали древности, антиквариат за хлеб разными способами там. Было кому поживиться. Не дали поживиться. Но при этом еще вот сохранение условий. Да? Вот вода, вот снег на полу. От этого всё гибнет. Мы в 90-е годы как-то прочувствовали это, по крайней мере я почувствовал, став директором, что вот там было лет 10-15 небрежений уже в 90-е годы, когда не делались просто ремонты, и уже здание начинало рушиться, разрушаться изнутри, уже это ж везде протечки, раз нет прокладок в зимнем саду, стекла, окна, рамы. Это при нормальных, в общем-то, условиях. А когда была… вот эти условия войны, тяжёлой блокадной зимы, голода, холода, это совсем по-другому. Всё могло вообще распасться. Все раны, которые нанесены были зданию, они и сейчас, вот когда начинается что-то, какие бывают или протечки, или что-то не так, происходит в тех местах, вот как болит рана у человека, вот в тех же местах. Вот мы знаем там одно место в Белом зале, где всегда если что не так, вот там что-то уже появляется не так. Это место, где был снаряд. И многие другие. Почему-то вот постоянно ежедневная тяжёлая работа очень небольшого количества людей, которые должны были сделать так, чтоб всё это хранилось и хранилось. Кстати говоря, Свердловск тоже мог всё время проверять, там эти ящики открывали, проверяли, следили. Это вот та хранительская работа, которая в экстремальных условиях всё равно должна вестись скрупулезно, вот так немножко занудно, постоянно. И от этого зависит на самом деле сохранение памяти как материальной, так и нематериальной. Это сумели Эрмитаж и люди Эрмитажа сделать. В блокаду, в войну эти люди, весь музей сумел внести очень много в дело победы и сохранения, а не просто сохранить себя, он сохранил традиции, культуру и сделал так, в частности Эрмитаж, то, что наша победа над Германией была победой добра над злом. Про это надо никогда не забывать. Иногда про это забывают.
М. Пешкова
―
«Эрмитаж. Война. Память» в программе Майи Пешковой, участником которой был генеральный директор главного музея страны, академик РАН Михаил Пиотровский. Не вошедший в передачу материал читайте на сайте «Эхо Москвы».