Поморский Адам - Непрошедшее время - 2016-02-28

Майя Пешкова― «Я наравне с другими хочу тебе служить», - твердила строки Мандельштама, бегом бежав по арбатским переулкам в Литмузей, на заседание «Библиофильского улья», и действительно на собрание коллекционеров, на презентации уникального издания столичного собирателя и государственного деятеля Михаила Сеславинского, где почти до конца марта проходит выставка книг и автографов, названная «Я скажу тебе с последней прямотой», среди которых, и книга Михаила Владимировича «Мой друг Осип Мандельштам». Вот и решила вспомнить события пятилетней давности в Варшаве, на Родине Мандельштама, столь хорошую и отрадную сердцу встречу, с президентом польского ПЕН-центра, переводчиком и литературоведом Адамом Поморским. Повтор передачи от августа 11-го года.

Нынче настал для меня тот самый час души, когда она, душа, требует возврата долгов, долгов вовсе не материальных. Хочу вернуть долг деда Герша Мирляна, участника русско-турецкой войны. Бабушка была его третьей женой, родив ему на склоне лет, когда детей вовсе уже не ждешь, маленькую маму, Этель. Когда кто-нибудь из жителей маленького городка Сорокина, на севере Молдавии, уезжал за океан в поисках счастья, дед просил: «Возьмите в Америку мою Рахиль или кого-нибудь из трех других дочек, а, может быть, сына Семена. Он с вами поедет, да и багаж невелик: одна коробочка». В 14-м году, распродав все, что было нажито за эти годы, он отбыл в Антверпен, чтобы отправить пароходом небольшой груз, а в пути домой, чтобы забрать с собой жену и дочь, его догнала империалистическая война. О скитаниях его рассказывать не стану. Рванье и голод стали аккомпанементами его бытия. Куда пойти старому еврею? В синагогу? Над ним старым, больным кто только не смеялся. Однажды на пороге появился знатный господин. Все ринулись ему на встречу. «Что за высокомерный старик, — молвил господин, — он даже не подходит ко мне!». Возмущение было крепким. «Да это нищий из Сорок». «Как? Из Сорок? – воскликнул господин. – Я ведь там проходил действительную службу». С той поры интернированный дед был обласкан и согрет в доме богатого польского еврея. Когда закончилась война, дед не смог переступить порог своего дома: его не было. Как уже и не было и моей бабушки. Чужие люди выделили ему с маленькой мамой комнату. Окно превратили в дверь. А дед, чтобы не умереть с голоду, зарабатывал, гася известь. «Колыхны» — на идише звучит эта специальность. Девяносто шестилетнего деда не стало перед войной. Он успел выдать замуж правнучку. На Сороковском кладбище по сей день стоит глубоко вросшее в землю надгробие, на котором выбито Герш Колохник. Могила уцелела. Немцы не тронули ее. Хотя камень других надгробий был распилен ими, чтобы вымостить тротуары в Сороках. Дни Мандельштама в Варшаве – событие из ряда важнейших литературных встреч. И еще одна причина моего порыва в Варшаву – посмотреть в глаза полякам. Может быть, увижу потомков тех, кто дал деду кров и стол. Сто двадцатилетие со дня рождения Осипа Мандельштама в этом году. Его отмечали на этой неделе в столице Польши, на родине поэта. Дни Мандельштама ознаменованы научной конференцией в Варшавском университете, литературным вечером в ПЕН-клубе, встречей участников высокого собрания с читателями, организованной газетой «Выборча». Полвека познания Мандельштама, открытого для отечественного читателя Ильей Григорьевичем Эренбургом в мемуарах «Люди, годы, жизнь», и четыре дня активного цитирования поэта, как бы перекличка с ним. Если хотите чтобы узнать, что нового в науке, публикациях прошлого и настоящего, моменты биографии погибшего Осипа Эмильевича под Владивостоком в пересыльном лагере «Вторая речка» — это отнюдь неполный список обсуждаемых проблем. Его можно длить и длить. Улица Мандельштама. Назову цикл строкой поэта. А первым собеседником станет один из организаторов Варшавских встреч президент польского ПЕН-клуба, переводчик Мандельштама, профессор Адам Поморский.

Адам Поморский― В этом здании три писательских организации, конечно, не один ПЕН-клуб. А ПЕН-клуб, Вы знаете, – это все-таки клуб. Так что люди сюда заходят по разным мотивам и в разное время, причем как раз мы дорожим этим характером. Это не профсоюз, не традиционная для комстран писательская организация. У нас, я всегда говорю, что нас, понимаете… Начну с другого конца, я начну. Это все-таки идеологическая организация. У нас есть свои принципы, своя Конституция, так сказать. И это Вам не нормальный писательский, как я Вам сказал, профсоюз. А это Конституция, конечно, нас обязывает в рамках международного движения ПЕН. Хотя каждый ПЕН-клуб отдельно самостоятелен. Польский – один из старейших в мире. Он существует с 25-го года беспрерывно.

М. Пешкова― Он один из первых, получается, ПЕН-клубов?

А. Поморский― Да, да. Три года, Вы знаете, у нас три года после создания этого движения. Так что один из первых. Он в коммунистическое время ничем не испачкан, так сказать. Так что это тоже важно. И я всегда повторяю, у нас в ПЕН-клубе соединяют и должны соединять не взгляды. Взгляды – это дискуссионное. Понимаете? О взглядах спорят. Нас должно соединять, и соединяет все-таки поведение, так сказать, наш attitude, говоря по-английски. Как по-русски attitude, Вы не помните?

М. Пешкова― Отношение.

А. Поморский― Это и есть такое звено, которое самое важное. И, конечно, оно, знаете, будто бы вышло из века идеологии, но если взглянуть в окно, оказывается, что это неправда. Напротив, даже все как-то мыслят сугубо идеологически, даже стереотипы царствуют совершенно идеологические. И с этой точки зрения, думаю, что этот ПЕН-клуб как движение, как институт просто нужен. И еще одно могу Вам сказать: в 95-м году, я помню, слышал на одной региональной конференции ПЕН-клуба резидента украинского ПЕН-клуба Евгена Сверстюка – это приятель Василия Стуса, человека великих заслуг СССР. Двенадцать лет тюрем и лагерей на крайнем севере. И он тогда сказал так – у него такой есть тонкий юмор, тонкая ирония – и он сказал что-то типа «коммунистические времена – это времена трансформации». Он все время наблюдает, что в каждом государстве, куда он ни попадет, ничего другого не происходит. Только новые министерства создают. И когда он пригляделся к этому, ему показалось, что не хватает только одного министерства, а именно министерства приличия. И, может быть, как раз ПЕН-клуб мог бы исполнять такую роль.

М. Пешкова― Я так понимаю, что был создан польский ПЕН-клуб именно в то время, когда международным ПЕН-движением руководил именно Джон Голсуорси?

А. Поморский― Да, это было еще в это время. Да, вот именно.

М. Пешкова― Какие-то контакты польского ПЕНа и Голсуорси были? Переписка или что-либо другое?

А. Поморский― Ну, конечно, были. И кое-что мы собрали в наших изданиях ПЕНовских, кое-что пропало, конечно. Кстати, пропало по разным причинам, значит, у поляков – потому что немцы сожгли, а у англичан – потому что они не уважали собственные традиции. Так что типично для одних и для других, Вы знаете. Но одно можно еще добавить, что основателем польского ПЕН-клуба был никто другой как Стефан Жеромский – один из величайших польских писателей XX века. И это тоже кто был первый из серии людей, которых в Польше называли «моральным авторитетом». И как раз Жеромский на самом-то деле был такой моральный авторитет.

М. Пешкова― А потом руководство ПЕН-клуба к кому перешло?

А. Поморский― Ну, у нас до сих пор было около десяти этих президентов. Но среди видных президентов польского ПЕН-клуба был в межвоенное время таким динамическим президентом был Фердинанд Гётель. Это был довольно интересный писатель. И во время войны он оказался интересным деятелем, общественным деятелем. Он по соглашению с польским подпольем, с польской конспирацией, ездил в рамках этой польской делегации по приглашению немцев в Катынь, когда немцы вскрыли катынские могилы в 43-м году. И как раз поэтому должен был бежать от советских, конечно, из Польши в 44-м году, но он дал свидетельство, катынское свидетельство, оно, безусловно, безупречное просто. Потом долгие годы с 34-го, по-моему, до 78-го года, правда, не считая пяти лет войны и оккупации, тогда он был под немецкой оккупацией и не мог исполнять эти обязательства… президентом польского ПЕН-клуба был наш видный прозаик Ян Парандовский. И это тоже очень интересная личность по разным причинам. Это интересный человек, интересный писатель. Не так уж очевиден, так сказать, как многим казалось. Понимаете, его многие книги в школьной программе читаются. Он не, я бы сказал, не для школьного возраста вообще писатель. И он был, ну, это великий президент польского ПЕН-клуба. После него было несколько видных президентов. Был Юрий Журавский, переводчик, эссеист, переводчик английской литературы и – как Вам сказать? – один из виднейшего в польской культуре семейства Журавских. Четыре поколения этого семейства уже работают в польской литературе, культуре. Это просто одна из таких прекрасных польских семей, дающих художников, писателей, общественных деятелей польской жизни. И потом президентом польского ПЕН-центра был Артур Менжецкий. Это уже в посткоммунистической Польше. Поэт, эссеист, солдат армии Андерса. Во время войны участник боев за Монте-Кассино. Последним передо мной президентом, до меня был Владислав Бартошевский. Это тоже видный наш историк, современной польской истории, видный деятель, оппозиционный деятель, видный публицист и на долгие годы министр иностранных дел независимой Польши, посткоммунистической Польши.

М. Пешкова― Вот эта пиета, кто ее нарисовал и почему она висит именно в этом месте?

А. Поморский― Это картина Анджея Звешковского, профессора академии художеств в Варшаве. Как Вам сказать, в штатском это муж нашей Эвы Звешковской, директора бюро польского ПЕН-центра. По двум сторонам этой картины это два образца так называемой конкретной поэзии. Слева — это Эрнст Яндль, а справа — это еще начало XX века, графическое стихотворение Кристиана Моргенштерна, известного немецкого поэта. Называется, приглядитесь, это называется «Ночной сон рыбы». И это на самом деле ночной сон рыбы. Мне всегда кажется, что эта галерея наших президентов над нашими головами кончается как раз таким образом.

М. Пешкова― Президент польского ПЕН-клуба, профессор Адам Поморский в цикле «Улица Мандельштама» на «Эхо Москвы» в программе «Непрошедшее время».

**********

М. Пешкова― И перед следующим сюжетом, касается этой конференции.

А. Поморский― Мне кажется, что вопреки разным моим опасениям, у организаторов всегда такие есть, конференция удалась. Знаете, самое главное удалось настроение, атмосфера. И здесь, безусловно, эта атмосфера очень приятная. Удалось открытие этой конференции. Не слишком официальное, даже не смотря на присутствие и участие весьма официальных лиц. Ведь здесь речь произнес и вице-президент Варшавы, и директор, и вице-директор института Мицкевича, и было прочитано письмо ректора Варшавского университета и так далее, и так далее. Но, не смотря на это, атмосферу удалось создать такую – как Вам сказать? – товарищескую. И так это и должно быть. Сам зал, конечно, во дворце Тушкевича и Потоцких… Кстати, Вы поняли, что это бильярдный зал? Для бильярда. Это бильярдный. Танцевальный – это еще другой там, побольше. И в этом зале, конечно, это тоже приятное место: рельеф…

М. Пешкова― Люстра…

А. Поморский― Конечно, люстра. Все есть. Почти настоящая. Потом сама по себе конференция проходит интересно с интересными докладами, с очевидным интересом участников. Люди там не засыпают во время этих чтений. Это просто товарищеская такая интересная научная конференция с содержательными докладами и так далее, и так далее. Я рад, что удалось к этому подключить и этот польский сюжет, и вообще международный в рамках региона сюжет. И сегодня это для нас важно, потому что мы все время чувствуем со стороны России неумение разговаривать с культурой региона, и какой-то, понимаете, подход такой, узко национальный. Узко национальное в культуре вообще не общается в этом мире, а тем более российская культура, которая сама по себе не узко национальная, не должна вынуждать, например, польскую, чтобы она такой являлась. Одноэтничной. И здесь вот как раз удалось на эту графу не попасть, для нас это очень важно. Но и потом, по-моему, интересен, такой, динамичен вечер в польском ПЕН-центре, причем Вы свидетель: полный зал, интерес польской аудитории совершенно вне всяких сомнений. Так что, я думаю, что уже первый день удался. Я видел, что нас здесь посетил, так сказать, на бегах директор Института книги, одного из институтов, которые нам давали деньги на эту конференцию. Я видел, как он доволен тем, что увидел как раз. Тьфу, тьфу! Пока что все идет хорошо и так, как должно было идти.

М. Пешкова― Мне хотелось спросить по поводу Вашего русского языка. Откуда Вы его так хорошо знаете? Что, в семье говорят по-русски?

А. Поморский― Нет, это не так уж просто. Понимаете, во-первых, у моя старшая сестра была в 60-е годы была же эта, заинтересованность и даже мода в России, в российской культуре и так далее. Я при ней воспитывался как раз и на русских текстах, и, ну, скажем, для меня эта парижская пластинка Окуджавы – это был домашний, так сказать, обиход. Так что, понимаете, я с самого начала учился на общении с русской культурой и русской литературой. Это так. Ну, а потом как-то входил в это автоматически все глубже, так что в 71-м или 2-м году я уже переводил Бродского еще до его иммиграции, еще неизданных его этих первых иммиграционных книжек. Значит, части речи, конца прекрасной эпохи. Я эти тексты уже по машинописи переводил. Их мне дал Анжий Градич. Так можно дальше, понимаете, продолжать. Вы, кстати, польстите мне, потому что у меня русский язык был, правда, довольно исправным двадцать лет назад, не сейчас. Сейчас это уже так себе. А двадцать лет назад, ну, меня в Москве принимали, по крайней мере, за балта. Так что, так сказать, во внутреннем порядке Союза, а не в смысле близкой заграницы.

М. Пешкова― Хотела спросить о Ваших книгах. Какие книги Вы написали? И какие известные русскому читателю, то есть переведены на русский?

А. Поморский― Нет, ну, на русский язык у меня нет переведенных книг. Я написал, кроме, конечно, переводов, причем, понимаете, я с некоторых пор я перевожу с большущим комментарием, значит, эти четыре тома в этой же серии, где последний — это Мандельштам. Раньше Ахматова и два тома Хлебникова. Это как раз и есть книги, где колоссальные комментарии, причем они по большей части фактические, а иногда интерпретационные. Но, прежде всего, я должен польскому читателю дать контекст. Без знания этого контекста просто уже сейчас нельзя понять, ну, большей части, я думаю, творчества этих поэтов, этих писателей. Последнее такое, кроме Мандельштама, мое издание — это «Бесы» Достоевского. Я Достоевского перевел заново «Братья Карамазовы» и «Бесы», причем в «Карамазовых» я ограничился просто послесловием. В «Бесах» я отдал 200 страниц комментариям, потому что просто… Понимаете, это, конечно, роман хорошо известен в Польше по прежним переводам. Но он никогда не был прокомментирован. И здесь я попытался дать такую – как вам сказать? – монографию в комментариях, так сказать. И люди меня потом благодарят за это, потому что это есть информация, которую они бы никогда в жизни не получили из другого источника. Из моих собственных книг, знаете, я издал три. Сперва такую книжку «Душевный пролетарий». Это по образцу этого известного Платоновского определения душевный бедняк. «Душевный пролетарий», там в подзаголовке к истории русского космизма и социального ламаркизма, маргиналии к антиутопии Платонова и так далее. Это есть монография какого-то действительно странного для поляков движения, умственного движения России где-то там с половины XIX века. Это не только то, что называется в точном смысле «русский космизм», но вообще такой какой-то неоплатонский неоромантизм, который доходит вплоть до наших времен. И я попытался просто описать такое явление целиком, понимаете, на каком-то… Много… Сто пятьдесят лет – это много поколений уже. И как раз это много генерационное, так сказать, движение. Это интересно, конечно, носители этой идеологии могут даже не представлять себе, что у них есть уже предки, так сказать, потому что обычно люди через два поколения все забывают. Они уже не помнят, что они наследники каких-то там вещей.

М. Пешкова― И в жизни буквально не помнят про дедушку ничего.

А. Поморский― Да, конечно. Да, конечно. Здесь как раз воссоздать эту традицию это было, по-моему, это было важно, и нужно это было сделать. Потом у меня есть такая маленькая книжечка про коллективные стереотипы, так сказать, два. Один этот пресловутый польский будто бы антирусский, где я показываю, что это не антирусский стереотип, а это стереотип публицистики. Понимаете, это не предубеждение, так сказать, массового сознания, а как раз это конкретные авторы это делают. Но это довольно забавный текст такой. Ну, не без иронии, конечно, я это писал. А, во-вторых, это другой текст, может быть, он даже важнее. Это анализ школьной программы по польской литературе и языку в школе, в средней школе польской. И анализ, который меня привел к выводу, что вся эта программа построена как анти-интеллигентская. Понимаете, это отмена интеллигенции. Это само по себе интересно. Но когда просто доказательства на лицо, это уже есть что-то серьезное. И я бы сказал, как Вы знаете, я по профессии, по образованию социолог. И здесь просто заработал этот у меня мотив. Но 3-я моя книга – это «Скептик в аду». Это просто том моих очерков, статей про русскую литературу, но русскую литературу отдельного толка. Про мотив этой нечистой силы, так сказать, этих бесов в русской литературе. Я начинаю Пушкиным и Достоевским и потом через весь XX век таким пассажем прохожу.

М. Пешкова― «Улица Мандельштама» — нет нигде в мире. Она будет в Варшаве. Таково решение властей этого города. Пока же эта улица, названа так строкой стихотворения поэта, существует на чистоте «Эха Москвы». Доминика Щендрок, филолог, певица и композитор, автор музыки к пяти стихотворениям Мандельштама, завершила своим выступлением дни поэта в Варшаве.

Музыкальный фрагмент

М. Пешкова― Звукорежиссер Наталья Якушева. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».