Борис Заборов - Непрошедшее время - 2015-10-18

Майя Пешкова― Замечательный день, 16 октября, юбилейный день в жизни известного российско-белорусско-французского художника, члена Российской академии художеств Бориса Заборова. 1 апреля сего года в мастерской Петра Фоменко открылась продолжавшаяся несколько месяцев выставка Бориса Заборова. В интервью Виталию Дымарскому «Российской газете» Борис Заборов сказал: «Своим я здесь никогда не стану. Собственно, с какой стати я могу стать своим в географии, где не было моего детства и юности, где нет мною хоженых дорог, нет реставрируемых памятью запахов молодости и, наконец, родного языка». Повторяем передачу «Непрошедшее время» с художником Борисом Заборовым от апреля 12-го года.

Конечно, следовало бы мне говорить о методе его работы, и старой фотографии, ставшей трамплином и катализатором его единственной в мире форме живописного волшебства. Нет, этого в разговоре не было. А я как истинная змея сказала так, как отрезала: «Меня художник Заборов не интересует». Вместо того чтобы сказать: «Здравствуйте!» О том, что отец Бориса Заборова – известный художник Абрам Заборов знала. А вот кто мама? С этого начался наш разговор.

Как получилось так, что ваша мама взялась писать воспоминания.

Борис Заборов― Как это случилось, я знать не могу, потому, что она долго скрывала от меня то, что она пишет воспоминания. Это даже не воспоминания, она определяла, а своего рода дневник. И узнал я об этом всего за несколько лет до ее смерти. Если я не ошибаюсь, то ли я прочитал это в Израиле, когда навещал родителей, то ли она мне прислала эти воспоминания сюда в Париж. Но когда я начал читать, я был поражен простотой, такой бесхитростностью, исключительной искренностью. И узнал о своей собственной маме много того, чего я не знал раньше. Во-первых, о ее не очень легком периоде жизни в Польше, о ее юности, о ее детстве. Все, что в этой книжке написано. О ее мечте стать скрипачкой, о ее учебе. И вообще, я увидел уже не просто маму, которую я мог обидеть, которую я мог поцеловать, а я увидел человека, очень прожившего тяжелую жизнь в юности, затем уже на моих глазах, особенно во время Второй Мировой войны и позже. Как родилась эта мысль у мамы написать воспоминания — она, конечно, никогда же не думала о том, что будет опубликовано. Публикацией этих воспоминаний, будем так все же называть, я занялся после ее смерти.

М. Пешкова― Вот ваше первое воспоминание о маме, когда они у вас случились, и что вам запомнилось?

Б. Заборов― Да, интересно то, что воспоминания о маме я могу обозначить значительнее более поздними, чем о моем отце, потому что воспоминания об отце я помню где-то с шести, а может быть даже с пяти лет. А мама как-то в этих моих возвращениях в детство как бы не присутствует. Это очень странно, потому что в основном-то детьми, то есть мной и братом, занималась мама, конечно. Отец, как вы знаете, наверно, был художником, причем совершенно одержимым человеком.

М. Пешкова― Абрам Борисович Заборов.

Б. Заборов― Абрам Борисович Заборов. Да. Он мог работать 12 часов в сутки, приходил из мастерской домой. Вот так я запомнил всю его жизнь, которая протекала на моих глазах, совершенно уже изнеможденный, он что-то там глотал и засыпал. И, тем не менее, только благодаря, я думаю, памяти об отце, которая связана напрямую с его мастерской, где я собственно, можно сказать, родился. С самого раннего возраста, который я как-то еще помню и себя в этом возрасте помню, жизнь происходила в мастерской отца. Запах масляной краски, свежо загрунтованного холста — это те запахи, которые меня преследуют всю жизнь, и которые, может быть, формировали, в конце концов, не то, что меня как художника, но во всяком случае сподвигли к этому ремеслу, так скажем.

М. Пешкова― Ваш брат в послесловии к книге «Воспоминания» вашей мамы пишет о том, что буквально с двух лет вы ходили с цветными карандашами.

Б. Заборов― Но я думаю, что он не совсем точно определяет мой возраст. Но надо сказать, что, несмотря на то, что мой брат младше меня на пару лет, а в возрасте, скажем, 4-6 лет — это разница значительная, он меня поражает своей исключительной памятью. Поэтому я себя не помню в возрасте 2-х лет с карандашами цветными в руках, но если он говорит, значит вполне возможно, что это не плод его воображения, а на самом деле так и было.

М. Пешкова― Повтор передачи от апреля 12-го года.

Ваша мама жила в Польше. Какова история ее семьи, то есть ваши дедушка, бабушка с материнской стороны.

Б. Заборов― С материнской стороны вся семья, вся без исключения, было 11 человек в семье, все они погибли кроме сестры родной, которая приехала к маме в гости в Минск и осталась. Это собственно ее и спасло. Она уходила из Минска, горящего вместе с нами.

М. Пешкова― Как ваша мама оказалась на территории Белоруссии?

Б. Заборов― Все это произошло совершенно случайно. Родной брат ее мамы, то есть ее дядя, Рома, он жил в Минске. Он был влюблен в мою маму, он ее приглашал неоднократно приехать к нему в гости в Минск. Однажды это произошло, но, как мне мама рассказывала, она полагала, что любовь дяди к ней, любовь, ну, скажем, отца к дочери, но оказалось, что это не так. Именно дядя Рома познакомил ее с моим отцом, совершенно случайно, который был студентом Витебского художественного училища. Ну, и у них произошла романтическая история, и таким образом, мама осталась в Минске. Тем более она хотела учиться музыке. И в том маленьком городишке, в котором она жила в Польше, это было просто невозможно.

М. Пешкова― Какой это город был?

Б. Заборов― Город Пшасный, как я понимаю, недалеко от российской границы, по-моему, в 200 км от Бреста.

М. Пешкова― Еще далеко был 39-ый год, когда массово евреи уехали в Советский Союз?

Б. Заборов― Значит, мама моя, с ее слов, безусловно, она приехала в 32-м году в Белоруссию. Но как бы там не было, встреча с немцами у моей мамы произошла еще в детстве. Они сдавали одну из комнат в своем доме двум немецким солдатам. И мама пишет о том, какие это были замечательные люди. И именно они, когда они уходили с поселения в их доме, они их предупредили: «Вам надо немедленно уходить отсюда».

М. Пешкова― Те солдаты, которые ставни вскрыли и бросили в доме, где жили ваши родные, какие-то коробки с продуктами, оставив записку, что вам надо уходить.

Б. Заборов― Мама вспоминает об этом с благодарностью большой, этот случай.

М. Пешкова― Она с Вашим братом жила, да? Одной семьей.

Б. Заборов― Поскольку мой брат – человек тяжело больной всю жизнь. Сколько я помню, он всегда был болен. Это на самом деле так. Поэтому он крайне редко навещал мою маму, к сожалению большому. И больше всего мама страдала, безусловно, от одиночества, от невозможности общения. Я думаю, что это одно из самых страшных испытаний, которое выпадает на долю человека.

М. Пешкова― Она стала скрипачкой?

Б. Заборов― Нет, нет. К сожалению, она не осуществила свою мечту эту.

М. Пешкова― Видимо, этот текст и есть та самая музыка, которая жила в ее душе?

Б. Заборов― Ну, вот так пишет мой брат. Я думаю, что это не вымысел, а какая-то правда, да.

М. Пешкова― Скажите, пожалуйста, вы наверно помните годы войны?

Б. Заборов― Конечно, помню военные годы. Мне было все же уже около 7 лет.

М. Пешкова― Это была эвакуация для вас? Как все было?

Б. Заборов― Нет. Это была не эвакуация, это было бегство. Дело в том, что за месяц до начала войны родители сняли дачу под Минском. Это 13 км от города. И собственно, этот факт и спас нас, потому что когда началась война, отец сразу… Тот же Минск сгорел. Мы видели зарево над городом. На горизонте все полыхало.

М. Пешкова― 22 июня это…

Б. Заборов― 21 даже июня.

М. Пешкова― 21 июня.

Б. Заборов― Город бомбили в первый день войны. И отец с маминой сестрой пешком пошли в Минск. Отец вернулся вечером, сказал, что дома нашего нет. Было прямое попадание бомбы, и дома нет. С этого момента начался наш побег в сторону Смоленска. В каком-то городе, я уже не помню в каком, по дороге в Смоленск отец нас еще провожал. Он еще не пошел в военкомат, хотя он был обязан мобилизоваться немедленно. Он нас провожал, и в каком-то городишке по дороге он обратил внимание на грузовик, который загружался военкоматскими какими-то документами. И можно сказать, у нас просто стоял часовой около машины. Я тогда помню, что такая семейная хроника. Отец сказал часовому, что это семья служащих этого военкомата, забросили нас в кузов. Все делалось в спешке, конечно же, в панике. Долго там не было никаких пререканий со служивым народом, и грузовик тронулся. И отец пошел в военкомат, и мы расстались. Ну а затем начался исход совершенно страшный. Мы проходили ночное поле, пешком шли. Мой младший брат на руках у маминой сестры, которой было там не больше 28 лет. И мы пришли в какую-то деревушку, переночевали каким-то образом там, и рано утром тронулись опять в направление Смоленска. И я очень хорошо помню, как на проселочной дороге, помню, как появился немецкий танк, а наш «газик», мы не пешком пошли, а «газик» тоже уходил из этого селения. Может быть, это все на самом деле плоды моей фантазии? Я не думаю, что это совсем было не так, потому что я еще тогда задавал себе вопрос и позже: почему этот танк, видя на другом конце селения машину, которая уходит, не сделал выстрел. Он же мог нас разнести одним выстрелом, а этого не произошло. Таким образом, мы ушли, в общем, добрались до Смоленска, там погрузились на товарняк, который шел в направление Москвы, на открытые платформы, забитые беженцами. И когда поезд тронулся и вышел на мост через Березину, было это ночью, появились немецкие «Мессершмитты» и начали расстреливать платформы. Сначала они подвесили в небе ракеты на парашютах, осветили все как днем, ну, и началось. Это был апокалипсис в чистом его выражении. Многие не выдерживали и бросались с платформ. Это мост через Березино, железнодорожный, там высота огромная. Как ни странно, поезд почему-то не ускорил свой бег, чтобы пройти на другой берег, а практически остановился на мосту, давая себя расстреливать. Потом он тронулся. Ракеты погасли. И темнота наступила совершенно кромешная. Как только поезд достиг берега противоположного, все посыпались, понятное дело. И тут я потерял маму, сестру и брата. Я слышал вопли мамы, которая меня звала. Я был ну просто в двух шагах от нее. У меня голос отнялся от ужаса. Я только полз на голос, пока я не уцепил ее за подол платья. Вот такая история, это я хорошо помню. Дальше провал памяти. Потом какая-то история многочисленных удивительных встреч и совпадений. Но каким-то образом, мы же до Москвы не добрались, мы сразу начали свой путь к Уралу, где папина сестра, как мы получили эту информацию, это я не помню, она была воспитательницей в каком-то детском доме, и наш путь пролегал к ней. Это был тяжелый путь с поездами, с беженцами, с голодом, с холодом. Мой младший брат, будучи человеком очень музыкальным, он ходил по вагонам, пел песни, читал стихи, его подкармливали добрые люди, он приносил нам что-то поесть. Как бы там ни было, мы добрались до места, куда мы собственно и стремились. И там мы ожили, это был вполне такой ухоженный детдом, и поскольку тетушка была все же то ли директрисой, то ли воспитательницей, так что мы там не погибали с голоду. Моя тетушка Роза, которая жива до сих пор, ей уже около 100 лет. Всю жизнь она проработала в Ленинской библиотеке, и по сей день она пишет статьи о литературе, и по сей день обладает удивительной памятью.

М. Пешкова― Вы слушаете программу «Парижский блокнот. Первый листок». Художник Борис Заборов. Истоки, начало. О родителях и военном детстве на «Эхо Москвы».

Б. Заборов― Мы получили информацию, опять же не знаю от кого. Я думаю, что опять же от тетушки, или уже отец каким-то образом нас нашел через свою родную сестру, что на Урале в городе Чермозе, есть дом семей московских художников. Мама списалась с этим домом. И они пригласили приехать нас туда. Добирались туда мы зимними какими-то морозными ночами. Однажды мама отстала от этой машины, которая шла через озеро или через Каму, я не помню, и если бы мы дети не чухнулись, то мы бы ее забыли там в снегу. Мы добрались до этого дома, и там уже началась просто райская жизнь. В каком смысле? Мы не голодали. Это была территория, некогда базы рыбного завода, и вся территория была уставлена огромными бочками с красной икрой — и больше ничего. Причем зимой икра, естественно, превратилась в такие глыбы, которые надо было раскалывать топором. И каждое утро, я не знаю почему, я не мог найти этому объяснение, мама и все другие, значит, жители этого дома выходили и вскрывали почему-то новую бочку, чтобы расколоть и отколоть кусок икры. Помню, как мама ходила на местный рынок, как и все мамы детей московских художников, Кукрыниксов, да. Ходила на рынок, чтобы выменять ведро или два ведра икры на 200 грамм хлеба. И когда это удавалось, это был праздник. Но летом все было совершенно иначе. Летом дирекция этого дома, не знаю уж каким образом, снимала летнюю дачу на берегу Камы в лесу. Это была, конечно, уже почти, можно сказать, мирная, замечательная жизнь. И там, именно там, впервые я увидел свою картинку, первую на стенке этого барака летнего, где дирекция детского дома устроила выставку детей художников. Рисовали все, надо сказать. Это первые воспоминания, так сказать, о моей профессиональной жизни.

М. Пешкова― Что было нарисовано на этой картине?

Б. Заборов― Солдат советский, идущий в атаку. Картинка была срисована, по-моему, с обложки, если «Огонек» существовал в те времена, то журнала «Огонек». Да, да.

М. Пешкова― Но вы уже были ребенком, когда была пора идти в школу?

Б. Заборов― Нет. Мне еще не было семи лет. А потом о какой школе могла идти речь? Мы были абсолютно изолированы от внешней среды, абсолютно. Мы находились как в остроге, в прямом смысле этого слова, потому что забор был, может быть, это мне шестилетнему малышу казалось, но он был высотой совершенно, я не знаю, почему база рыбного завода была огорожена таким забором как, в общем, остроги, которые я видел на старых гравюрах. И я пошел в первый класс, по-моему, когда мы вернулись из… Это уже были последние два года войны, и отец нас выписал в Москву. И нас поселили на Сенеже, в том самом доме, где позже была база Дома Творчества московских художников. По-моему, там я пошел в первый. Отец служил в авиаполке авиации дальнего действия. Когда мы нашлись, то есть отец нашел нас, с позволения, значит, начальства аэродрома, который этим полком командовал совершенно изумительный человек. Я его имя помню до сих пор — майор Котелевский. Он был командиром полка, и он разрешил, чтобы семья приехала, но оказывается не только нашей семье. Значит, в полку было, по-моему, 12 тяжелых бомбардировщиков, и практически все семьи жили там, где стоял полк. Полк передвигался по мере продвижения советских войск, и полк тут же менял свою основную базу, то есть аэродром. И мы двигались за ними, и в какое-то время аэродром находился недалеко от Винницы на Украине. Сначала мы жили в вагончиках прямо на территории аэродрома и были свидетелями совершенно незабываемых эпизодов. Во-первых, каждое утро всех будили в 6 часов утра. И все семьи, и летчики шли в столовую на завтрак. Каждый день все прощались с теми, кто улетает бомбить, навсегда. Поэтому эти завтраки превращались, ну, в какие-то прощальные застолья. С тех пор-то я бесконечно люблю этот народ, который рисковал каждый день своей жизнью. Они были невероятно добры. Значит, летчикам было положено по тем-то времена, им всегда утром выдавали плитку шоколада. Они брали с собой в полет. Ну, конечно, этот шоколад всегда отдавали детям. И все выходили на взлетное поле, не на полосу, конечно же, и наблюдали, как один за другим самолеты поднимаются в воздух и идут на запад. А затем в семь часов вечера, когда самолеты уходили, было очень легко наблюдать, потому что это было по солнцу. А встречали мы всегда эти самолеты против солнца. И эти воспоминания живы в моей памяти как самые тревожные может, вот когда появлялась первая точка черная, все начинали лихорадочно считать: все ли самолеты возвращаются. И когда недосчитывались одного, начиналась невероятная паника. Никто не знает, чей самолет не вернулся. Каждый полагает, что это может случиться и с его отцом, братом. Там были на самом деле семьи. Надо сказать, что за два года жизни на аэродроме только дважды не вернулось… Да, не вернулось два экипажа.

М. Пешкова― Повтор передачи от апреля 2012 года.

Б. Заборов― Ну, а затем, когда войска продвинулись уже к западной границе и перешли западную границу, то понятное дело, что наше передвижение за полком было остановлено. И поэтому мы жили на Украине так долго. Полк ушел, их база была уже в Будапеште. И вот там я пошел в первый класс. В маленьком поселении. Не помню, как называется, где-то неподалеку от Винницы.

М. Пешкова― А Вы не помните фамилии командиров, чьи экипажи не вернулись?

Б. Заборов― Нет, Майечка, нет. Ну как я мог помнить? Вот только помню фамилию командира полка. Дело в том, что когда полк базировался в Будапеште, раз в месяц, или, может, в два месяца, оттуда приходил транспортный самолет. Его посылал майор Котелевский, набитый продуктами, тетрадками, книжками семьям. И наша маленькая комнатушка, которую мы снимали, в одной украинской семье превращалась вот в такой, можно сказать, сельмаг. Мама ходила на рынок и выменивала, значит, опять же хлеб на карандаши, на сахар. Особенно был огромный дефицит на бумагу, альбомы всякие, которые мы получали. Но однажды я получил и сын Котелевского, он был мой сверстник, мы получили два просто королевских подарка. Мой отец и его прислали соответственно два велосипеда необыкновенной красоты. Я и позже никогда не встречал таких замечательных предметов. Может быть, поэтому я помню его имя до сих пор. Но это очень сумбурная была масса невероятных приключений в раннем детстве. Сто раз можно было погибнуть. Мы однажды с друзьями, нас было два или три человека, на этом самом аэродроме нашли две авиационные бомбы и начали отвинчивать головки, потому что знали, что в этих бомбах есть порох такой. Он был очень похож на макароны, он был с отверстиями внутри, и когда поджигаешь этот порох, то он горит очень долго, как бенгальский огонь. И как ни странно, мы исхитрились отвинтить головку этой бомбы.

М. Пешкова― Три десятилетия назад по сумме причин, о которых, может быть, прозвучит рассказ когда-нибудь в иной программе, покинул Беларусь Борис Заборов, где была работа, квартира, потом пересадка в Вене, взявший опеку над судьбой Заборова Толстовский фонд. Затем Северный вокзал Парижа, на перрон которого сошел с семьей и двумя чемоданами художник, вступив в абсолютно незнаемое будущее, и это в 45 лет, без знания языка. К слову, Заборов был одним из лучших книжных графиков. В заказах отбоя не было. Листая один из его альбомов, вижу список наград международных книжных ярмарок и конкурса в Лейпциге, в Петербурге, в Дармштадте, в Монте-Карло, в Москве, например, сразу четыре первые премии на конкурсе «Самая красивая книга года». Чего не хватало? Роздыху. Кисти тянулись к холсту, живопись, наверное, снилась томительно ночами. Всемирная слава придет потом. Думала ли Эсфирь Заборова-Раппопорт, когда писала свои воспоминания, кем станет старший ее сын, чьи работы не только в Уффици во Флоренции, но и в Музее изобразительных искусств в Москве, в Русском музее, в Третьяковке, в музее Альбертина в Вене, в музее Шагала в Витебске, в музеях Франции, Италии, Германии, США, Японии. А я же буду на сайте этой программы глядеть на маленький фотоальбом «Полотна Бориса Заборова», в том числе и на присланный из Парижа снимок «Черешни в цвету», который видит художник нынче и много лет в своей мастерской, Черешня старая. Может быть, это ее последний цвет. А когда появятся ягоды, их склевывать прилетят все птицы Парижа. И им вовсе не станет мешать присутствие художника на поляне с разбросанными, словно лучами синими фиалками, присутствие художника, сидящего в задумчивости в легком кресле, или из окна, наблюдающего за их птичьим быстрым перемещением в пространстве черешнево-ягодной листвы. «Ну и семейка», - сказала Ира Заборова-Басова, жена художника, поэт и муза, сама дочь художника Бориса Корнилова, репрессированного в годы террора. Помните песню «Нас утро встречает прохладой»? Это текст Бориса Корнилова на музыку Шостаковича. А музыку младшего Заборова, Кирилла, вы слышите сейчас. К слову, концерты Кирилла были в Минске в те дни, когда работы его отца экспонировались в Национальном художественном музее Республики, вовсе и не иронией, по крайней мере, для меня, звучат слова Ирины: «Потрясающая семья». Звукорежиссер — Александр Смирнов. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».