Павел Каплевич, Лора Гуэрра - Непрошедшее время - 2015-07-19

Майя Пешкова― В июле 23-го числа 85-летие со дня рождения Паолы Волковой. Кажется, ее 12-серийный фильм «Мост над бездной» по каналу «Культура» смотрела вся страна. Историк культуры, она притягивала к себе словно магнитом и студентов, и специалистов. И всегда была не одна не только на людях. Подвижная, блиставшая очарованием и знаниями во многих дисциплинах меня она шокировала рассказами, показывая Париж. Истории лились словно бальзам из кувшина. После французских встреч с Паолой Дмитриевной больше во Францию не влечет. Доктор искусствоведения, она была врачевателем душ, и люди к ней тянулись. Изобразительное решение фильма – именно такую дисциплину Паола Дмитриевна преподавала на высших курсах сценаристов и режиссеров. Паола Дмитриевна там организовала лекции Мераба Мамардашвили, Натана Эйдельмана, Георгия Гачина и многих других. Сегодня Паолу Дмитриевну вспоминает известный художник и продюсер театра и кино Павел Каплевич.

Как случилась в Вашей жизни Паола Дмитриевна?

Павел Каплевич― Ой, Вы знаете, это совсем интересно. Это был 81-й год. Я был в Екатеринбурге, снимался… Я тогда был артистом. Снимался в каком-то фильме. И довольно долго сидел в Екатеринбурге, тогда еще Свердловске. Прогуливаясь по улице, я увидел объявление: «Работы выпускников высших режиссерских курсов. Ведет Паола Волкова». И вот я пошел, и вот я тогда в 1-й раз услышал. Она комментировала работы, которые привезли. И я от нее просто сошел с ума. Она сводила с ума ведь сразу. Ты влюблялся в нее абсолютно моментально и в одну секунду, и на все время. Я подошел к ней. Хватило такой вот наглости. И сказал: «Я вот…» - кто я есть. – «И я вот хотел бы с Вами дружить», - сказал я ей. Вот так получилось мое знакомство с ней. Я ее сам себе выбрал, что называется. Туда в Питере. Потом я переехал в Москву. Уже у Хамдамова, с которым я довольно плотно общаюсь, там я встретил опять Паолу Дмитриевну. Постоянно общение, постоянно какие-то невероятные хождения друг к другу, все время это вокруг Тарковского, было между прочим до Александра Николаевича Сокурова. Это был, наверное, 87-88-й год, вот как-то началось вот это плотное общение. А потом случился 91-й год и вот этот кошмар, который всех работников искусств поверг в какое-то такое оцепенение, потому что никто не знал, как дальше развиваться. И ко мне обратилась моя подруга. Мы занимались бизнесом. Наташа Семенова и Дима Гуржий. Они обратились ко мне, такая ситуация была почти криминальная, и она не могла выезжать из страны, а они путешествовали до этого все время. А тут они как-то были остановлены в своем движении. И она тут сказала: «Я должна сидеть дома, не выходить из дома. Нет ли у тебя человека, который бы мог мне читать лекции по искусству?» Я говорю: «У меня есть Паола Дмитриевна Волкова. Я могу с ней поговорить, попробовать. Вдруг ей это будет интересно». И вот так я их срастил, что называется. Так практически Паола Дмитриевна получила себе еще одну дочку на жизнь, причем внимательнейшую и погруженную в нее. А Наташа получила и наставника, и вообще как бы человека, который для нее стал структурообразующим, и не только для нее, а для целой группы людей с одной стороны, для всех родственников Наташи самой. Она стала членом семьи Наташи, а Наташа стала членом семьи Паолы Дмитриевны. Такое деятельное участие, которое сейчас происходит в продвижении бренда, что называется, Паола Волкова, которую практически при жизни никому не удалось сделать по-настоящему. Пожалуй, только вот Сережа Шумаков, который сделал эти «Мосты над бездной». Это его инициатива была. Ну, все ученики в ней принимали участие, но не всем удавалось. А уже продвигать книжки стала Наташа, вот издавать эти книги и финансировать. Паола Дмитриевна, ей очень важно было признание, которого у нее не было, такого тотального признания при жизни. Только ученики… Она же очень была публичная. Она должна была выступать. Она должна была говорить. Они никогда не отказывалась выступать. Моя подруга еще… Она для своей большой корпорации… каждую неделю слушали ее это «BBDO», такая компания, Элла Стюарт ей организовала, и она каждую неделю встречалась с руководящими… Она раздвигала горизонты людям. То есть эти люди, как бы с ней поговорив, начинали понимать, что не все из науки, а что-то есть и из интуиции. А еще и много, оказывается. Потому, что Паола Дмитриевна, она была, конечно, интуитивный человек. Она какие-то вещи, она соотносила все, что в природе существует. Своим каким-то способом замешивала и учила так делать людей. Понимаете? То есть с ней когда рядом, ты вроде как умней становился. То есть ты понимал, что вот тебе тоже так казалось, только ты не знал, что это можно вот так сформулировать и так вот с этим жить и работать. И самые простые вещи, они вдруг оказывались сущностными. То, чего ты боялся большого, вдруг оказывается, что на это и не обратить внимание. И, конечно, она была очень миролюбива. Вот Вы понимаете, она не была никогда агрессивна. Она всем помогала, помогала разным способом. И, конечно, она появлялась, и сразу содержание вечера появлялось. Причем вот удивительное что, вот если сказать, Паола Дмитриевна была умным человеком, ну, это ничего не сказать. Это не главное ее качество было. Понимаете, она была какая-то волшебница. Вот она была чаровница, волшебница, чудесница, колдунья, может быть, даже чуть-чуть. Я был на ее последней самой лекции, которую она читала перед тем, как в больницу попала буквально за два дня. Я не знаю, ну, уже задним числом все теперь так кажется, что все это было, и все это правда. На самом деле мне казалось, что свечение какое-то от нее идет. Свечение. Вот это самое нежное вещество, которого не ощущаешь, от нее вот оно шло. Я прям видел это свечение на этой лекции. И я сказал человеку, который был со мной, говорю: «Смотри». Он тоже увидел. То есть он нее вот шло излучение вот такого нежного вещества какого-то волшебного. Она очень сосредоточена была. И она говорила и сложно говорила. И вот это вещество, оно распространялось. Я думаю, это вещество и было то, что как бы нам всем было очень нужно.

Потом мы ездили с Паолой Дмитриевной, Александр Николаевич нам показывал – Сокуров – в Питере показывал «Фауста». Первые зрители мы были. И был Пиотровский еще. Я хочу сказать, что то, как она говорила, она была дальше всех в оценке этого всего. То есть она правильнее всех была, моментально все поняла. То есть она и масштаб сразу ощутила. Это была неокончательная версия. Что-то там, может быть, не так звучало, или не на той экране мы смотрели, но она как-то все очень быстро сообразила. И мы с ней пошли… Она не могла пропустить. Мы проезжали, говорит: «Давай здесь выйдем и пройдем дворами». Машина чтобы шла дальше. И мы прошли дворами мимо дома Ахматовой. Это, я думаю, был ее последний приход в Питере и к дому Ахматовой, с которой у нее тоже был диалог, конечно.

У меня есть фотография, кстати, я снял. Паола Дмитриевна около дома Ахматовой. И был снег, зима. И вот она машет мне рукой в шапочке. Но потом она опаздывала на поезд. Как она неслась, это что-то. Я теперь понимаю, что ей был… Я не знаю, вот какой юбилей мы сейчас отмечаем. Может быть, и совсем неправильно это – юбилей, потому что ей могло быть от 40 и до бесконечности. Но мне кажется, что 40 ей и было. Неслась она так на этот поезд, я думал, она умрет, а она ничего абсолютно. Причем она быстрее меня отдышалась. Вот интересно. Мы были уверены, что мы опоздаем. И мы все равно вот успели, она уехала.

М. Пешкова― Из Ваших личных разговоров с Паолой Дмитриевной что помните? Что запомнилось?

П. Каплевич― Сейчас вот целое направление, которым я занимаюсь. Это вот такие спящие картины, так скажем, которые возникают из воздуха. Я ей говорил: «Паола Дмитриевна, ну, можете мне это хоть как-то?» И она мне начала это формулировать. Ну, вот я, к сожалению, не записал, но я помню все время, что для нее вот слои. Она вот это слово, 1-й раз я от нее услышал, которое… Ибо оно у меня записано, потому что его очень сложно воспроизводить. Она мне его 1-й раз произнесла. Потом я полез смотреть. Я так мало… потому что так стыдно не знать было. Но сейчас оно у меня даже записано, потому что я даже сейчас по прошествии большого времени я его просто так не могу воспроизвести. Палимпсест.

М. Пешкова― Палимпсест. Конечно.

П. Каплевич― Вот палимпсест. Ну, сложное слово для меня, сложное. Вот с тех времен еще с Паолы Волковой я это слово запомнил, что применительно к тому, чем я занимаюсь, что это некий палимпсест. Это она мне сказала. И палимпсест для меня теперь сущностный. Я теперь даже вот своим художникам говорю: «Смотрите, палимпсест». И каждый раз показываю, что такое. Вот видите, тоже определенный палимпсест такой. Видите? Когда слой на слой. Это мы сейчас делаем декорации уфимского… для башкирского эпоса. Ну, такой тоже палимпсест, когда слой через слой, через слой, через слой. Один слой другой сменяет. Только здесь слой одной сказки, потом слой другой сказки. Ну, палимпсест – это вообще интересная штука. Конкретно это деревянные дощечки, на которых письмена были. Потом проходило 100 лет, они на них еще раз писали. Потом проходило еще 100 лет, еще писали. И они таким образом набирали вот этих Римини. И каждый раз вот этот шрифт разный, разная рука. И они, вот один слой через другой проходя, они какую-то давали очень сложность. Я думаю, что это как произведение искусства. Это своеобразное плащеничество такое. Как бы время, которое усложняется, усложняется. Вот я сейчас придумал, 1-й раз рассказал. Я тоже, между прочим, за ней наблюдаю, вот как бы вот какие-то вещи выстраивал, так скажем. И в самом себе встраивал и пытался что-то сделать. Вот то, чем я занимаюсь главным образом – это во многом, наверное, и ею тоже образовано. Я, например, пытаюсь разговаривать с другими временами, с другими художниками в том, чем я занимаюсь. Тоже, наверное, какой-то определенный палимпсест такой ею предначертанный, так скажем. Она ко мне очень хорошо относилась. При этом я никогда не был ее учеником. Я же был всегда так просто случайно в жизни знакомец, так скажем. Но так получилось, что для нее и для жизни ее последних 20 лет я был важной фигурой, потому что я ей очень сильно помог, потому что она справилась с ситуацией этой тяжелой финансовой. Она в последние годы могла путешествовать благодаря этому, потому что она возила экскурсии. То есть она возила Наташу по миру, Семенову, и ее семью, и ее детей. Той же… В чем она нуждалась, и чего она не имела. Многие вещи из книг знала, из репродукций. А тут она это все могла видеть и комментировать. И лекции ее, конечно, фантастические. Причем это Наташа мне рассказывала, даже когда она входила в 1-й раз в музей, она знала, в каком месте, что висит. И она выстраивала это путешествие по музею, уже абсолютно зная, и у нее была программа. Она знала. Так, друзья, в этом зале не останавливаемся. Она знала, в каком зале, что находится, и то, что ее рассказ могло проиллюстрировать. Я до сих пор вспоминаю, вот это вот Свердловск, наше с ней общение. И она, конечно, меня поразила. Я помню, фильм Дыховичного там был. Как-то потом они все остались. Потом я с этими людьми стал общаться. Там все… А вот это 1-е впечатление, которое она мне его как бы так сообразила… В зале было 7 человек, может быть. Просто в кинотеатре. Она просто приехала и просто показывала фильмы. То есть просветительством таким занималась. И не лень же было ехать.

М. Пешкова― Она была очень легкой на подъем. Она меня в Париж вытаскивала.

П. Каплевич― В Париже, конечно, мы с ней были ни один раз тоже.

М. Пешкова― Как часто она возвращалась к Тарковскому?

П. Каплевич― У нее был круг ее любимых людей, в котором вот как раз наш друг Александр Николаевич, в котором Хамдамов был и Тарковский. Я, например, про Шпаликова или там про Шукшина, или, там скажем, про Балаян я не слушал. Наверное, они все были. То, что знаю я, это был Тарковский, это был Сокуров, и это был Хамдамов. И она их всегда для себя держала. И, по-моему, Рязанов тоже для нее какой-то… Что-то она там в нем знала, и что-то она про него знала, про его… каким он там должен бы. И она очень, конечно, молодежью интересовалась. Как только какой-то молодой юноша появлялся на горизонте, она вставала в стойку. А кто это? Что это? Ей должны были быть комментарии обязательно. Пока она не удовлетворилась, она, значит, не отпускала. Понятно. Красота ей очень импонировала. Я помню, тогда я был женат на очень красивой девушке одной, которую она ее очень формулировала. Она знала, откуда корни, откуда чего. Она всегда могла довольно точно определить чуть ли не семью, из которой вышел этот человек. Может быть, это и были фантазии, но они были похожи на правду. Она могла сказать многое, и что-то знала.

М. Пешкова― Какое место в Вашем общении занимали книги? Как часто Вы судачили, рассуждали о книгах?

П. Каплевич― Вообще я на другой территории был, не на этой. Она считала, что я вокруг себя пену такую могу воспроизвести, в которую втянет многих людей. Я для нее был не интеллектуал. Мы не интеллектуальные беседы с ней вели. Мы с ней вели, скажем так, продюсерские беседы.

М. Пешкова― Художник и продюсер театра и кино, заслуженный деятель искусств России Павел Каплевич, вспоминая искусствоведа Паолу Волкову, кому было бы нынче в июле 85, на «Эхе Москвы» в «Непрошедшем времени» у Майи Пешковой.

П. Каплевич― Про дела мы разговаривали. Мы разговаривали про проекты, как их двигать, куда направлять. Она очень многим помогала поступать учиться. Как только талантливый человек какой-то появлялся, мы к ней его вели или ее. И так очень многие состоялись. Скажем, Ринате она тоже помогала. Не знаю, состоялась ли Рината или нет, но участие в ее позиционировании Паола Дмитриевна тоже принимала. Скажем, была Агишева, эта девочка Дана, которую она очень опекала. Дана Агишева – это, Вы знаете, да? Это актриса, дочка Агишева, сценариста. И она ее, по-моему, в свете она как раз ее порекомендовала Проскуриной для фильма в главной роли. Ну, это я навскидку говорю. Сейчас вот очень много режиссеров молодых, за которыми она стояла. Я не помню их фамилии. Их выговаривала. Конечно, я думаю, что осиротело это место без нее. И совершенно оно другое стало. Я имею в виду высшие режиссерские курсы. ВГИК, наверное, уже давно другой, а благодаря ей держался какой-то странный образ этого места. Она вот, кстати, вот образ места она вот очень делала. Когда она была у Наташи с Димой, это другое место было.

М. Пешкова― Не становилась ли она совсем другой, когда была у друзей?

П. Каплевич― Была очень разной. Была молодежь в основном вокруг Наташкиного дома. Она была очень молода. Она хохотала. Она была светской. Она совершенно не парилась. Она одета всегда была очень стильно, модно, и за этим очень следила. Ей очень импонировало, когда ей кто-то об этом говорил. Ей это очень нравилось, что она внимательно одевалась, внимательно красилась, ювелирка. Все, все было по полной программе. Потому, что модниц много было. Она должна была быть… не ударить в грязь лицом. И она не матроной была там. Понимаете? Она была как бы подругой, собеседницей. Легкой очень. Очень легкой. Она создавала вот этот флёр… Она не была старой женщиной. Понимаете?

М. Пешкова― Абсолютно.

П. Каплевич― Абсолютно. Там вот Наташа, там моя жена, там все… И вот она сидела, это абсолютно была жизнь. То есть я думаю, что ей и не 85 лет на самом деле, а может быть и 105. Я думаю, может и 105. А может и 155. Но выглядела она до конца, практически до конца не старше 45. Ну, не старше. А по духу все 27. Конечно, энергия настоящая была. Она была неподдельная. Я даже удивлялся, когда мне сказали, что вот она, бывает, болеет. Я, ну, как так? Она болеет? Я видел, как она носится. Это было 4 года назад. А сейчас сколько уже лет она умерла? 2 года? 3-й год пошел, да?

М. Пешкова― Да.

П. Каплевич― Значит, 4 года назад она носилась как коза. Неслась просто по перрону быстрее меня. А мы вот сейчас ей 85 лет отмечаем. Понимаете, в 82 года так люди не носятся. Понимаете? Это в 29 лет можно пробежать такое расстояние. Она и для меня, и для моих детей, для моего сына, он тоже с ней очень дружил. Она с ним очень много проводила минут, так скажем. Она какие-то вещи закладывала. И Вы знаете, пример такого человека, уже жизнь такого человека, она уже сама является примером для человека для того, чтобы он уже вот этот один из возможных образов, скажем, типов жизненных установок, вот он дает. Не частый. Но наличие вот такой модели ролевой для человека, который в юности, в детстве с ней встречается, он дает ему возможность очень хорошего варианта в жизни дальше. Она для наших детей, для всех она, наверное, даже больше, чем для нас давала, потому что и тонус, и интерес к жизни неослабевающий ко всем проявлениям. Я знаю, что до последнего дня ею увлекались мужчины, и там я знаю, что практически роман последний вот прям два года был. И я знаю этого человека. Он намного моложе ее. Вот такие люди, они дают потом вот этот background, который дает возможность двигаться по-другому. Вот она была необходимый такой человек. Вот ее не стало, и такого человека…

М. Пешкова― Она была катализатором.

П. Каплевич― Ну, можно и так сказать. Она необходимым каким-то была элементом, причем при ее жизни это не очень точно мог бы это выговорить, вот что это значит. А когда ее не стало, стало понятно, что она была именно вот этим инструментом завода. Знаете, как ключ, который заводит часовой механизм?

Она очень радовалась каким-то неожиданным вещам. Как-то, может быть, она мне это катализировала. Я, например, сейчас там стал делать из балетов оперы. Вот это, кстати, она такая была, понимаете? Она была придумщица. Она была изобретательница. Она пользовалась всей жизнью своей вокруг, вот которая ее существует, для того, чтобы ей попробовать и что-то из этого воспроизвести. Вот если ее лекции начинаешь читать, там очень часто бывают некие неточности. Даже как-то на ее последних лекциях она что-то говорила, и я что-то переспросил у нее, потому что мне показалось, что она не совсем то сказала, что на самом деле. Она поняла, что она ошиблась. Но как-то так это… Ну, да, абсолютно прав. Абсолютно прав. Пошли дальше.

М. Пешкова― Она ко всему относилась очень легко.

П. Каплевич― Да, да!

М. Пешкова― То есть она никогда не делала трагедии ни из чего?

П. Каплевич― Нет, нет. У нее не было трагедии. А уж точно из того, что если вдруг какая-то неточность. Там неточностей больше, чем точностей. Но в результате эти неточности, они и дают вот эту ценность тому, что она говорила. Понимаете? Вот простота в обращении с временами, с понятиями, с религиями… Понимаете, вот сказать вот она религиозна была. Нет, я не могу. Наверное, нет. А может быть и да. Вот Вы знаете, ни одной позиции Вы не можете сказать точно, потому что в этой зыби ее вокруг любых понятий и установок и есть, кажется, ее прелесть. Она как будто сенсорит. Вот это вещество прозрачное, которое видно было, – это, может быть, ее щупальца к миру. Она, может быть, оттуда откуда-то черпала. Ни голова, даже ни сердце и даже не совсем интуиция, а вот эти вот именно щупальца, сенсорика ближних окончаний. Вот, может быть, это такая она была женщина. Я, например, с ней никогда не говорил про ее прошлое. Я думаю, что в ее прошлом очень много ее сегодняшней было. Но я этого не знал. И честно скажу, даже не хотел знать. Мне было неинтересно, как она с Ахматовой или как она там с Буниным, или как она с Кумарташвили, они существовали, я о них слышал…

М. Пешкова― То есть они были параллельны?

П. Каплевич― Ну, параллельные миры какие-то для меня были. Я не хотел туда нырять. Понимаете? Мне было интересно вот здесь и сейчас, и она конкретная. Понимаете? А не абстрактное ее прошлое. Которое могло меня, может быть, даже и усложнить отношение с ней, потому что мы общались как близкие товарищи, как друзья одного возраста и одной позиции, ну, она, может быть, более образованная и менее образованная. Я занимаюсь одним видом деятельности, она – другим. Но мне не интересно было с ней общаться как с матроной, метрессой. Мне интересна вот она была как с какой-то… как подруга близкая, простая, ясная и неясная совершенно. Она вообще от мира давала ощущения. Ей было всегда интересно, у кого какие любовные отношения, кто с кем состоит, кто с кем не состоит, кто какой ориентации. Все это она очень любила, обожала. Она всегда знала, у кого что можно спросить, и чтобы это было не инсировано, чтобы это не было обидно.

М. Пешкова― Паола Волкова просила развеять прах в любимом городе, в Венеции, с которым чувствовала неразрывную связь еще с 15-го века, считая себя венецианкой. О венецианском прощании с Паолой Дмитриевной рассказывает Лора Гуэрра, вдова итальянского сценариста Тонино Гуэрра.

Лора Гуэрра― Мы поехали, друзья, которые организовали, дети Паолы Володя и Маша с их семьями поехали в Венецию. Мы собрались в Венеции, чтобы совершить непонимаемое. Это был прах Паолы, который нужно было по ее завещанию развеять над морем, как она и просила. Друзья выбрали каналы, лагуну Венеции. Мы плыли по каналам в сторону кладбища, но по пути увидели дивный совершенно остров Сант-Андреа. И на этом острове цвели вишни уже, были заводи. И это было непохоже на каналы Венеции, и почему-то все, и дети, и все решили, что именно здесь нужно развеять прах. А мы с Надей под солнцем Венеции, в ту пору очень светило солнце, мы с Надей стояли, читали молитвы. Дети взяли урну, наклонившись, присев, и она оставляла вот этот сероватый цвет, куда ее бросал ворованные дуки, цветы. Потом там была и Наташа Рюрикова, знакомая Вам. Там были все, кого Вы знаете и любите в Москве. Мы все собрались проводить Паолу.

М. Пешкова: К 85―летию искусствоведа Паолы Дмитриевны Волковой в «Непрошедшем времени» на «Эхо Москвы» вспоминали художник и продюсер театра и кино Павел Каплевич и Лора Гуэрра. Илья Крылов, Ольга Рябочкина – звукорежиссеры. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».