Послесловие - Елена Скульская - Непрошедшее время - 2014-12-07
07.12.2014
Майя Пешкова
―
Литературный премиальный марафон – 2014 близится к завершению. «Русский Букер» тоже подвел итоги. Романы шести претендентов оценило жюри. Награда досталась Владимиру Шарову. Но сегодня разговор не о нем, а о прозаике, поэте, культурологе из Таллинна Елене Скульской, авторе опубликованного в журнале «Звезда» романе «Мраморный лебедь». Что думает о романе Елены Скульской председатель букеровского Дэвид Гауэн.
Дэвид Гауэн
―
Это много вещей. Во-первых, описал детство девочки и отношение с матерью, с семьей. Мне казалось, я был много раз в Эстонии. Мне кажется, что имеется какое-то чувство по вашей книге. Я не могу точно сказать, почему, но это может быть нечто личное, нечто, которое отмечает окружающую среду. Поэтому и не описывайте много географии в Эстонии или ее городе Таллинне, но мне кажется, что как Вы сказали, это настоящая книга, написанная на русском языке с одной стороны. Но с другой стороны имеется какая-то эстонская специфика в этом. Но мне кажется, что это чувствительная книга с тонкостями. Вы понимаете непонимание ребенка, непонимание матери. И все. Поэтому мне очень понравилось.
М. Пешкова
―
Послесловие к букеровской церемонии. Об этом говорим с Еленой Скульской.Как Вам далась эта книга? Как Вам дался Ваш «Мраморный лебедь»?
Елена Скульская
―
Честно сказать, я готовилась к нему практически всю свою жизнь, потому что мне думалось, что есть вещи, которые абсолютно недопустимы в литературе. То есть исповедь должна иметь какие-то ограничения, через которые перейти нельзя. То есть когда ты через них переходишь, то это уже называется не исповедью, а преступлением. Но, тем не менее, потребность в этом преступлении, преступлении как деянии и преступлении как переступление через границы, жажда этого жила во мне очень-очень много лет. И, в конце концов, я вдруг почувствовала такую необходимость и поняла, что я дошла до того жизненного рубежа, когда следует это сделать. Теперь. Потом уже будет поздно. И я на него решилась. Может быть, внутренне меня спасло то, что в этом романе три линии. Одна из них – исповедальная, и в ней рассказаны те вещи, которые люди никогда никому, иногда даже самим себе не сознаются. Вторая – это такие абсурдистские новеллы, в которых те же самые истории подаются уже в несколько ином варианте, даже вызывают, как многие абсурдисткие вещи вызывают просто смех, и они освобождают читателя от груза первого. И это примеры моих размышлений о литературе, о тех произведениях, которые на меня произвели наибольшее впечатление, больше всего на меня повлияли. Они тоже отвлекают в более спокойную сторону читателя.Но с этим романом произошла такая удивительная вещь: ко мне стали обращаться люди, узнавали мой адрес или в «Фейсбуке» и стали описывать свои страшные истории, которые они забыли, вычеркнули из жизни и вдруг, прочтя мой роман, вынуждены были вспомнить о них. Вот один человек мне написал о том, как он пришел в 1-й класс в школу маленьким мальчиком 7-летним, и в него влюбилась девочка, которую он безумно боялся. Она страдала какими-то заболеваниями, пугала его. И с одной стороны он был воспитан так, что должен был ее жалеть. С другой стороны его охватывал ужас, что она к нему приблизится и захочет с ним дружить, захочет к нему прикоснуться. И на этом натяжении жалости и невозможности прошло его детство. Он с ужасом все время это вспоминает.
Другая дама рассказала мне о том, как она, прочтя мой роман, поняла, что ее старший брат хотел ее убить. Он ее забыл в лесу 3-летнюю. И один раз забыл, второй раз забыл. И когда ничего не вышло, он ее столкнул с сеновала так, что она повисла на гвозде. Маленький ребенок. Ее спасли. Но прочтя этот роман спустя 50 лет после того, как это все случилось, она порвала с братом отношения. То есть ей понадобилось прочесть мой роман, чтобы понять, что произошло 50 лет назад.
Это «Звезда» обезопасила себя от судебных преследований
А одна из моих студенток нынешних, прочтя роман, рассказала мне такую вот ужасную историю, что ее мама на день рождения ей дарит деньги. И вот она дарит ей 100 евро и говорит: «Это мой подарок тебе на день рождения. Теперь 5 евро я забираю за то, что ты получила «тройку» по химии. 8 евро я забираю за то, что ты обещала сделать генеральную уборку в квартире и не сделала». И так далее. Идет вычитание. Ты могла бы получить 100 евро. В результате ты получаешь только 50. Когда она прочла мой роман, она… Я думала, что мама как-то поступает со мной нехорошо, что у нас складываются тяжелые отношения. Нет. Но оказывается это все норма, оказывается, так бывает.
И таких писем или таких откровений, таких звонков довольно много.
М. Пешкова
―
Таллиннский прозаик, драматург и мемуарист Елена Скульская на «Эхо Москвы» в программе «Непрошедшее время».
Е. Скульская
―
Я поняла, что мой роман заставил людей сознаться себе в том, что похоронено. А похоронено потому, что каждому хочется сохранить свою семью, сохранить близость с близкими людьми. И родственников ведь не обязательно любить. Но, в конце концов, у тебя всегда есть такое ощущение: родственники могут тебя не любить, но ты им почему-то нужен, и они тебе почему-то нужны. И на этом держаться очень многие отношения. И я поняла, что я в системе этих отношений больше жить не могу, и написала о своей судьбе, и написала так, что люди откликнулись вот этим желанием разобраться в себе и понять, что с ними было в детстве, что обусловило, в конце концов, какие-то, может быть, страхи наши дальнейшие, какие-то такие вот вещи.
М. Пешкова
―
Как Ваш роман восприняли в Эстонии?
Е. Скульская
―
В Эстонии восприняли совершенно замечательно, потому что уже в самом ближайшем времени у меня выйдет книжка на эстонском языке. И к моему, признаюсь, огорчению, она на эстонском языке выйдет раньше, чем на русском, поскольку после публикации в журнале «Звезда», я не получила никаких предложений о том, чтобы издать эту книгу на русском языке. А мне бы, конечно, очень хотелось издать ее в России, поскольку, как я сказала, получая диплом, я сказала, что мой дом – это Эстония, это место, где я живу и не на что другое не променяю, но моя родина – это русский язык и русская литература. И, конечно, мне дорог эстонский читатель, который будет читать роман на эстонском языке, но мне бесконечно дорог и важен русский. И я бы хотела с ним встретиться. Но единственная возможность для этой встречи – это издание книги в России.
Имя Довлатова естественно у меня тоже осталось без изменений
М. Пешкова
―
Сейчас чем Вы заняты? Что наполняет сейчас Вашу жизнь? Новый роман? Или новая пьеса? Насколько я знаю, Вы будете штатным сотрудником Русского драмтеатра в Таллинне. Ваши планы на ближайший год, поскольку мы с Вами беседуем в преддверии новогодия.
Е. Скульская
―
Планов довольно много. Во-первых, эстонский театр хочет поставить, инсценировать мой роман «Наши мамы покупали вещи, чтобы не было войны». Этот роман тоже довольно давно, 10 лет назад, был опубликован в журнале «Звезда». Теперь он переведен на эстонский язык, вышел на эстонском языке, и сразу поступило такое предложение сделать для эстонского театра на эстонском языке сделать инсценировку, но ставить будет русский режиссер Иван Стрелкин, работающий в нашем русском театре. И я буду переводчиком, поскольку он не владеет эстонским языком, он приехал из Питера. Но он будет ставить с эстонскими актерами. Вот такая у него родилась идея сделать именно с эстонскими актерами в эстонском театре. А я с русским театром нашим связана уже лет 20. Я преподаю там постоянно и занимаю разные должности, то литредактора, то я ухожу на телевидение и потом возвращаюсь. Сейчас наш театр возглавил московский режиссер Игорь Лысов. И мне кажется, в театре сложилась очень приятная атмосфера. Два режиссера: один из Питера, а 2-й из Москвы, директор у нас эстонец, но они у нас сложились так три мушкетера, как они сами говорят о себе, и атмосфера, по-моему, сейчас очень такая толковая, интересная. И я приняла предложение прийти к ним замлитом.
М. Пешкова
―
Каков репертуар театра? Что они играют?
Е. Скульская
―
Сейчас все только-только налаживается. Вот сыграли «Дядю Ваню». Сыграли «Женитьбу» с огромным успехом. Это наш художественный руководитель новый делает. Иван Стрелкин ставит Макса Фриша, биографию, в год… только что состоялась премьера «Дом Бернарды Альбы», и в год Розова ставил «В добрый час».
М. Пешкова
―
А мне хотелось спросить, вот та история, которая имела место быть в Русском драмтеатре, она имела продолжение?
Е. Скульская
―
Вы имеете в виду гибель актера…
М. Пешкова
―
Да.
Е. Скульская
―
Загадочное поведение художественного руководителя Натальи Лапиной, письмо всего коллектива театра с просьбой отстранить такого художественного руководителя, который присутствовал при том, как с крыши сорвался актер. То есть она в этот момент там была, и там были другие свидетели. Все это было достаточно загадочно, мучительно для нас, и оставаться с этим художественным руководителем театр не хотел, не хотел и с этим директором. И сейчас эти люди с нами больше не работают. Это произошло не сразу. Это произошло постепенно, мучительно, и, в общем, очень похоже было все на сказку Шварца «Дракон», когда все дело вот не в том, чтобы убить дракона, а дело в том, что происходит потом, как ведет себя победитель дракона. Ну, вот сейчас нет уже ни дракона, на Ланселота, на бургомистра, никого нет. Мыначинаем как будто бы с чистого листа. Можно ли будет спасти эти души? Можно ли будет спасти русский театр? Можно ли спасти вообще русскую культуру в Эстонии? И может ли существовать русская культура сама по себе, отдельно от великой русской культуры? Вот может ли быть такая маленькая русская культура в Эстонии, покажет время. Сейчас мне кажется, что это весьма проблематично, весьма сложно, потому что такая оторванность, которая существует, к сожалению, сейчас между нашими странами. То есть когда деятели культуры все время говорят о дружбе, все время пытаются ездить друг к другу в гости и устраивать какие-то совместные и концерты, и спектакли ставят и так далее, и все время говорят, что мы вне политики. С другой стороны политическая обстановка такова, что отношения между двумя странами все время находятся в состоянии напряжения. И все время получается так, что политики как будто бы не знают, что делают деятели культуры, а деятели культуры как будто бы вообще не знают, чем занимаются политики. Это зыбкое очень состояние. И мне, конечно, хотелось бы, чтобы к нам приезжали и русские режиссеры, и приезжали бы писатели, выступали, и книги, чтобы попадали русские. И, конечно, бы хотелось и обратного движения в сторону России. Того, что вот мы производим нашим крохотным коллективом людей, которые живут в Эстонии, но считают себя русскими литераторами.
И как всегда случалось с Довлатовым, все трагедийное либо он, либо обстоятельства превращали в фарс
М. Пешкова
―
Мне тут же хотелось спросить о Вашем отце. Не столь давно отмечали его 100-летний юбилей. Как выходят его книги в Эстонии?
Е. Скульская
―
Все книги в свое время были переведены на эстонский язык, и все они пользовались успехом. Но сейчас в Москве вот к 100-летию вышла его книга «В далекой гавани». Есть такая серия, которая переиздает романы, выходившие когда-то тиражом не менее миллиона экземпляров и которые были экранизированы. И поэтому «Белые скалы», его первый роман, написанный в соавторстве с Леонидом Зайцевым, вот он вышел. Я не знаю, наверное, в Москве он разошелся. Но во всяком случае моего отца эстонцы довольно часто вспоминают. Вот, скажем, пишется летопись «Таллиннфильма», где отец проработал много лет редактором, обязательно в воспоминаниях рассказываются какие-то замечательные истории и анекдоты.
М. Пешкова
―
Встретимся через 2 минуты.*****
М. Пешкова
―
Продолжение программы с таллиннским писателем, мемуаристом и драматургом Еленой Скульской на «Эхе Москвы».
Е. Скульская
―
Как он писал виртуозно заявки на фильм, так чтобы никакого антисоветского душка в нем не чувствовалось в этой заявке, а потом ставили уже фильм такой, как хотели. Когда фильм был непроходной, или ему грозило оказаться на полке, то шли к отцу, и он, значит, совершенно виртуозно мелким своим почерком, похожим на кардиограмму, писал какую-то совершенно удивительную заявку, из которой ничего нельзя было извлечь. Но тогда читали внимательно в отличие от нынешних времен и читали даже между строк, но все-таки вот вспоминают такие вот вещи. Вспоминают очень много… Я читаю у эстонцев в воспоминаниях очень многие вещи, которые мне отец никогда не рассказывал. Но моя самая любимая – это то, что он в 58-м году, когда велели эстонцам, не знавшим Пастернака затравить его и выступить на собрании Союза писателей, собрался эстонский Союз писателей, и поручили моему отцу выступить и заклеймить. Он вышел и 45 минут читал стихи Пастернака, не произнеся больше ни одного слова от себя. Это в очень многих воспоминаниях разных деятелей искусства написано, и вышли вот такие мемуары.
М. Пешкова
―
Я хотела спросить о Вашей телевизионной работе. Вы ведь очень много работали на телевидении. Вы вещали и на русском языке и на эстонском языке. Как сейчас обстоят дела? Насколько культура занимает свое место в телевидении Вашей страны?
Е. Скульская
―
Сейчас есть решение создать свой собственный русский эстонский канал. Я не уверена, что я буду с ним связана. Мне кажется, что он будет очень политизирован. Мне трудно представить, что в нынешней обстановке Евросоюз или наше государство выделит, например, 2 с половиной миллиона евро, по-моему, нужно выделить только для того, чтобы начать эту работу. И мне трудно себе представить, что он будет носить исключительно такую человеколюбивую функцию, что просто мы вот будем делать русские передачи для русского зрителя. Русский зритель исправно смотрит все московские кнопки кроме, к сожалению, канала «Культура». Вот «Культуры» у нас нет. Я имею в виду телеканал. Все остальное – тоже отчасти. Вот. А что касается политических задач и политических целей, то, конечно, взгляд на мировую политику кардинально расходится в европейских СМИ и в российских СМИ. И я думаю, что этот телеканал непременно будет, во всяком случае, одним из мощнейших орудий в утверждении своей позиции, то есть позиции нашего государства во взглядах на очень многие вопросы. Если же он будет, как обещают, вне политики и будет связан исключительно с культурой, конечно, если это только культура, если это только литература, то, конечно, я бы согласилась опять участвовать в телевизионной какой-то работе.
Может быть, в конце концов, именно с этого началась гибель книги Довлатова
М. Пешкова
―
Елена, мне, конечно, хотелось узнать о судьбе довлатовских изданий. У Вас каждый год проводятся всевозможные события, связанные с Сергеем Донатовичем. Еще раз вспоминается о том, как он работал, как он трудился в газете «Советская Эстония». Выходили книжки в юбилейный год, когда отмечали 70-летие, книги на эстонском языке. Вот на данный момент что происходит вокруг имени Довлатова?
Е. Скульская
―
Каждый год эстонское Министерство культуры выделяет мне как художественному руководителю довлатовских дней в Таллинне какую-то сумму, иногда побольше, иногда поменьше, иногда совсем крохотную. Но в этом году мы тоже провели только один день. У нас просто больше не было возможности, мы решили сделать день Довлатова в Таллинне. И должна сказать, что все артисты нашего театра и артисты эстонских театров, все гости, то есть все люди, которых мы приглашаем, или я приглашаю, или моя команда приглашает участвовать в этих днях, никогда не ставят это в зависимость от гонорара. Иногда они его получают, иногда вообще не получают. Но страстность и желание в этом участвовать сохраняется и у эстонцев, и у русских. На эстонском языке все книги Довлатова востребованы. Все переведены, и все востребованы. А сейчас я знаю от экскурсоводов, есть много людей, которые приезжают в Таллинн и заказывают экскурсии по довлатовским местам, по довлатовскому маршруту. И чтобы не рассказывал экскурсовод, выдуманное ли или прочитанное где-то, или человек, который был знаком, например, с Сергеем, я знаю, что все это воспринимается с чрезвычайной радостью. И я… Сейчас стали выходить даже книги людей, которым было 8 лет, 10 лет, когда Довлатов жил в Таллинне. И несколько таких книг я просто читала. И там автор рассказывает, как Довлатов его посылал за пивом, как они вместе сидели, значит, били об угол стола воблу, как Довлатов ему рассказывал те истории, которые опубликованы в 4-томнике. И, знаете, эти книги тоже пользуются успехом, потому что все, что связано с Довлатовым очень многим людям необыкновенно интересно.
М. Пешкова
―
Таллиннский прозаик, драматург и мемуарист Елена Скульская на «Эхо Москвы» в программе «Непрошедшее время».
Е. Скульская
―
И сейчас создается, насколько я знаю, выкуплена вот полуразвалившаяся изба, и там создается музей.
М. Пешкова
―
Он в Киногории?
Е. Скульская
―
Да, совершенно верно. И Довлатов предсказывал в заповеднике, он, значит, говорил: «А какие там вещи натуральные? Пушкинские? Какие из них принадлежали Пушкину?». Ему строго говорит директор заповедника, что это вещи той эпохи, а, значит, пушкинские вещи… Вот что это за крохоборство такое? Что это за вещизм? Это нам не нужно. Говорит: «И что Вы будете делать, когда не станет такого-то, такого-то и кого Вы травите с такой страстью теперь?» То есть имея в виду себя и предсказывая себе самому музей. И сейчас есть возможность вещи, принадлежавшие Довлатову отдать в этот музей. Я бы с радостью, например, отдала уникальную американскую копирку для пишущей машинки, которую Сережа мне подарил, принеся в редакцию. Но я же не могу доказать, что это он подарил. Таким образом экспонат нельзя будет атрибутировать и доказать, что он имеет право существовать в этом музее. Нет вещей, которые… если только вот вдова не сочтет нужным что-то отдать. А так у знакомых и друзей только вот открытки, письма, какие-то такие вещи с его автографом.
М. Пешкова
―
А есть ли путеводитель по Довлатову в Эстонии?
Е. Скульская
―
Такого специального путеводителя нет. Но, в общем, довлатовские места все известны, все обозначены в нашем крохотном городе. Если учесть, что у него маршрутов было очень немного: дом печати, библиотека. Библиотеку, кстати, хочу подчеркнуть, потому что предполагается, что из дома печати он прямо шел к пивному ларьку и оттуда, значит, возвращался обратно. Нет, нет. Все-таки практически каждый день он ходил в библиотеку, поскольку считал, что интеллигентный человек обязан прочесть в день не менее ста страниц хорошего книжного текста. Вот эта заповедь – единственная из заповедей, наверное, Довлатова никем не соблюдается… ну, почти никем. Во всяком случае, ну, мне так кажется, что чтобы все мы читали по 100 страниц хорошей литературы в день, мне кажется, не всякий может похвастаться этим.
М. Пешкова
―
Я хотела спросить, насколько Довлатов занимает место в Вашем романе, в Вашем «Мраморном лебеде»?
Е. Скульская
―
Не очень большое место, потому что я очень много писала о Сергее. В разных сборниках выходили тексты. Я просто взяла там один-единственный случай, довольно забавный, как мне показалось, о котором я раньше не писала. Но в моем романе ведь еще ужас заключается в том, что люди, почти все люди названы своими именами. И люди, которые менее известны или известны, ну, не до такой степени, чтобы это было уже для них невозможно, относительно этих людей изменена одна буква в фамилии. Это «Звезда» обезопасила себя от судебных преследований. Ага. Есть имена такие как Лотман и целый ряд других имен, которые изменить нельзя, потому что мы ничего не можем переделать. Это… Лотман – уникальный человек, заведующий кафедрой, фигура которого символизирует Тарту и Тартовский университет, тартовский филфак, поэтому его имя осталось без изменений. И имя Довлатова естественно у меня тоже осталось без изменений. Но я там описываю такой забавный случай, который трагедию превратил в фарс. И как всегда случалось с Довлатовым, все трагедийное либо он, либо обстоятельства превращали в фарс. Когда человек написал на него донос, обвинив его в плагиате, письмо в нашу партийную редакцию спустили с верхов и велели разобраться. И заведующая отделом Нина Иосифовна Гатина вызвала этого человека, который у меня назван Крошкой Тухес, и ему говорит, значит: «Боря, как же ты мог написать на нашего беспартийного товарища такой донос?» И Сергей тоже на него смотрит, это было при мне, Сергей тоже на него смотрит и говорит: «Боря, ну, зачем Вы так сделали?» На что тот вскочил и сказал: «Я подлец! Я мерзавец!» И упал на колени. Довлатов, очумев от этого унижения, испугавшись, в присутствии тем более двух дам, стал его поднимать. А он толстый, большой. И когда Довлатов все-таки его рывком поднял, он поджал ноги, и они упали и кубарем покатились по отделу. И когда отдышались, утерли пот и встали, вся эта трагедия, стоившая… Может быть, в конце концов, именно с этого началась гибель книги Довлатова. В этот момент все это превратилось в фарс и. в конце концов, в смешную какую-то забаву. И вот эта тяга к забаве, эта тяга отстраниться от беды, от слез, от близкого человека – вот это, может быть, очень важная вещь, которая есть в моем романе, потому что поколение моих родителей – это все-таки то поколение. Мои родителям не пришлось этого делать, но среди них были люди, которые вынуждены были отказываться от своих мужей и жен, от своих родителей, от своих детей. И эта готовность – что ли? – в какой-то момент отречься, это и в нас было вбито, потому что считалось неприличным слишком сильно любить своих близких. Надо было любить голодающих детей где-то там в Индии, еще кого-то, а вот чем ближе человек, тем стыднее было его любить до безумия.
М. Пешкова
―
В программе послесловие вы слушали на «Эхе Москвы» эстонского прозаика, мемуариста, поэта и культуролога Елену Скульскую и Дэвида Гауэна, председателя букеровского комитета. Звукорежиссер – Александр Смирнов. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».