«Переводческое дело – одно из самых таинственных и почти невозможных» - Павел Грушко - Непрошедшее время - 2014-09-21
МАЙЯ ПЕШКОВА: По мотивам Пабло Неруды Павел Грушко написал стихотворное переложение «Звезды и смерти» Хоакина Мурьеты на музыку Алексея Рыбникова. Одиннадцать раз текст возвращали автору, находя тысячи причин, чтобы скрыть нежелание видеть текст в сценическом воплощении. Поэт и переводчик, драматург и эссеист, один из основателей, вице-президент Ассоциации испанистов России, руководил творческим семинаром в литинституте, член международного жюри по жанру поэзия на Кубе и дважды в Панаме. Из сборников Павла Моисеевича мне ближе тот, который называется «Между Я и Явью». Стихи поэта Грушко в переводах на испанский увидели свет отдельными сборниками в Испании, впервые в Мексике. В недавний приезд в Москву Павел Грушко был гостем нашей радиостанции.
ПАВЕЛ ГРУШКО: Я прилетел на 3-й Международный конгресс переводчиков, каждые два года устраивают, слетается очень много людей, которые любят русскую литературу, переводят ее. У них странный выбор: они выбирают те вещи, которые в проекте на их страны, их сознание могут как-то больше удовлетворить внимание издателей и читателей. Но там была одна замечательная молодая женщина, она по происхождению русская, но с концами, как говориться, в Америке, и даже с акцентом говорит по-русски. И она рассказывала очень важные и интересные вещи о том, что нравится читателям и издателям Соединенных Штатов, это не совсем то, что нравится здесь. Еще она говорила, что, например, Гекльберри Финн и Том Сойер не говорят на языке русских переводов. Это понятно. Вы знаете, что переводческое дело одно из самых таинственных и почти не возможно... Гумбэй сказал, что сами языки не синонимичны, что же делать на уровне текстов? В Америке сейчас печатаются преимущественно большие романы, тяжелые, толстые книги. Рассказы почти не печатаются.
М. ПЕШКОВА: Их читают, эти толстые книги?
П. ГРУШКО: Ну, конечно. Америка вообще очень читающая страна. Вот у нас, помните, говорили, что мы самая читающая страна, но в Америке в метро, в автобусах сидят люди и читают бумагу, ну, то есть книжные издания и читалки, конечно.
М. ПЕШКОВА: А что доминирует железо или продукт Гуттенберга?
П. ГРУШКО: Ну, если это студенческая линия метро, которая идет в Гарвард или Boston College, конечно, у очень многих студентов там читалки и у профессоров, но и бумажные книги, там любовные романы или мистические романы. Читают. И потом, это находит сбыт...
М. ПЕШКОВА: Да, иначе бы не издавали бы.
П. ГРУШКО: Не издавали бы.
М. ПЕШКОВА: Конечно.
П. ГРУШКО: К сожалению, с поэзией дело обстоит худо. Вот я на аэродроме в Бостоне перед отлетом зашел в магазин, который там на аэродроме: огромное количество журналов и книг, ни одного поэтического сборника нет. Ну, только «New Yorker», вы знаете, это один из самых крупных журналов...
М. ПЕШКОВА: Да-да.
П. ГРУШКО: Как бы нам это сказать? Это... Ну, в общественно-культурно-литературных журналах, да, там обязательно, в каждом номере, исторически, печатается два стихотворения, на 40-ой странице, еще где-нибудь там на 70-ой. А так поэзия, конечно, она существует. Существует знаменитый журнал «Poetry» – чикагский журнал и другие издания, ну и потом огромное количество университетских толстых журналов там есть и поэзия, там есть и рассказы, и эссеистика, но так чтобы печатали поэзию большими тиражами, я думаю, что сейчас это где-то на спаде.
М. ПЕШКОВА: Вот то, чтоб русский хотел, чтобы в отелях лежали сборники стихов, лежала поэзия. Это не стало реальностью?
П. ГРУШКО: Нет, нет.
М. ПЕШКОВА: И Вам удается читать где-то лекции? Вы выступаете в Америке?
П. ГРУШКО: Я выступаю очень много, иногда это лекции...
М. ПЕШКОВА: По дороге?
П. ГРУШКО: Да, мое обитание в Америке - это письменный стол.
М. ПЕШКОВА: А, Вы как Цветаева: «Мой письменный, верный стол, спасибо за то, что шел».
П. ГРУШКО: Правда? Как хорошо.
М. ПЕШКОВА: Да, у нее стихотворение есть такое.
П. ГРУШКО: Как хорошо. Вот, а моя родина – это русский язык. Ну, конечно, моя родина Россия, это Подмосковье, это Пушкино, где я вырос, после войны у нас не стало квартиры в Москве на Елоховке, вообще я елоховский, около Богоявленского храма, там такой дом 19, квартира 74. Рядом Пушкинская школа, рядом Пушкинская библиотека - это вот...
М. ПЕШКОВА: И памятник молодому Пушкину...
П. ГРУШКО: Да, и памятник Бауману там вот в маленьком этом парке и 354-я школа где-то вот рядом с тем местом, где он родился. Я помню прилавок в Пушкинской библиотеке, я маленький, еле дотягиваюсь до него и библиотекарь принесла сказки Афанасьева, отчетливо помню это. Ну, потом, конечно, появились, другие привязанности. Я считаю, что все сделал в основном Державин, Пушкин пришел на готовое. Но, конечно, он так это «готовое», в такой порядок привел невероятный. Достоевский сказал: «Пушкин наше все». Да? Он, по-моему, раньше написал: «Родюшка, ты наше все» в «Преступлении и наказании», там мама письмо пишет...
М. ПЕШКОВА: Да, да.
П. ГРУШКО: Меня это как-то поразило, «наше все» вот это сочетание. Потом вот в его знаменитой речи о Пушкине – «Пушкин – наше все».
М. ПЕШКОВА: На открытии памятника Пушкину. Ваша домашняя библиотека в Штатах, большая она? Из чего она состоит? Вы ведь отсюда, наверное, увезли не так много книг?
П. ГРУШКО: Я же не все время в Бостоне. Я наезжаю и в Россию, и здесь, в нашем доме, библиотека, потом очень много у моей свояченицы милой и замечательной Елены Алексеевны Кореневой, актрисы. Когда нас нет в Москве она очень деятельно, очень старательно делает все связанное там с выходом книг...
М. ПЕШКОВА: Это Ваш литературный секретарь, можно сказать?
П. ГРУШКО: Лена?
М. ПЕШКОВА: Да. Исполняющая обязанности?
П. ГРУШКО: Это моя замечательная приданое при Маше, которую я очень люблю, и с которой мы вот уже 37 лет. А Леночка это невероятное приданое, ни у кого такого нет, советуюсь, мы переписываемся каждый день и по скайпу переговариваемся, она делает дельные замечания, а иногда я исправляю что-то в рукописи, потому что она это сказала. Актеры же они как бы читают глазами и одновременно вслух как бы. Поэтому просодия, музыка литературного текста она имеет большое значение. В последнее время, в основном, внимание уделяется содержанию стихотворения – месседжу, как сегодня принято говорить – о чем. И, к сожалению, очень небрежно пишут стихи.
М. ПЕШКОВА: На коленке?
П. ГРУШКО: Нет, может быть даже и на хорошем письменном столе. Вы знаете, ведь в поэзии нельзя ничего такого, что непозволительно в прозе. Один очень известный поэт, да будет ему пухом земля в стихотворении о Неруде, который умер тогда, написал: «Ваш áрест в Сантьяго». Арéст же ведь, правда?
М. ПЕШКОВА: Да.
П. ГРУШКО: У него же «старче» идет по улице, а это звательный падеж русского языка, по улице не может идти ни старче, ни мати, ни господи. И очень часто слышишь: «Ну, это в поэзии можно». Нельзя. Посиди, подвигай, подумай. По Лотману, по-моему: «Простота, она добывается из сложного», поэтому мы видим, что черновики Пушкина, они все исчерканы, да? Из сложного добывается простое, потом появляется текст божественный, такой, кажется, что вот иначе он и не мог быть написан, а за этим такой труд стоит иногда, правда?
М. ПЕШКОВА: А Вы это чувствуете, когда пишите стихи? Вы поэт.
П. ГРУШКО: Я не чувствую, я стихи пишу на каких-то обрывках, клочках, когда приходит в голову, ну, если нет блокнота. Что-то я записываю, почти всегда это уже в ритме в каком-то. Вот, например: «Все так же держит дерево с утра в окостенелых пальцах паутину. И посинил осеннюю картину сутулый дым усталого костра». А потом, прошло, я думаю, лет 15 и возникло стихотворение. Я вообще люблю записывать короткие какие-то такие даже четверостишия, в последней книжке: «Я помню этот дом до каждой паутинки, его убогий быт событиями богат, те какие-то дожди даны и не утихли, что-то за рекой торжественный закат». Это может быть началом стихотворения. Это о моем детстве, о довоенном детстве...
М. ПЕШКОВА: Вернемся к Вашему довоенному детству. Вы ведь родились в Одессе.
П. ГРУШКО: Моя мама из Москвы поехала в свой родной город, в Одессу и там меня родила, и тут же вернулась в Москву, но в метрике-то стоит Одесса. И потом в паспорте Одесса, так что я незаслуженно горжусь тем, что я по паспорту одессит, я не заслуживаю этой чести.
М. ПЕШКОВА: Вы еще и член Всемирного клуба...
П. ГРУШКО: Нет, там живет один двоюродный брат Ян Шпигильман его фамилия, это лучший вообще из всех родственников, ну, из оставшихся, идеальный человек, идеальной чистоты, честности, эрудиции. И он мне иногда присылает какие-то вещи, и даже какую-то грамоту прислал за какие-то стихи, где вскользь упоминается Одесса. Это его стараниями было сделано, я ему очень благодарен.
М. ПЕШКОВА: А как родители попали в Москву? Папа ведь не из Москвы.
П. ГРУШКО: Нет. Нет. Вообще, фамилия Грушко... У меня появилась одна родственница, юная, красивая девушка, она правнучка моей тети по отцовской линии, она была в Израиле и заказала там фамилию Грушко — откуда это происходит. Ей выдали очень красивый такой диплом, где сказано, что, по всей видимости, это выходцы из Испании, потому что по-испански слово "груша" значит "pera". Перальтас это очень распространенная фамилия, это фамилия сефардов. Там указывается, что несколько философов, которые в Нидерланды, по всей видимости, времен Тиля Уленшпигеля, помните, тогда вот была волна изгнания евреев, кроме тех, которые выкрещивались и арабов, кстати, до этого момента там мирно жили и арабы, то есть мавры, и евреи, католики, ну, а потом как-то вот это все переменилось. Еще там сказано, что возможно эта фамилия происходит от маленького городка Грушка. Я его нашел, это на границе Молдавии, Украины и Приднестровской Республики, есть такой городок, но потом там сказано «самое позорное» в кавычках, что лучший представитель этой фамилии некий поэт, переводчик и драматург Павел Моисеевич Грушко. Неужели больше Грушко нет заслуживающих большего внимания, чем я? Ну, потому что я старый человек?
М. ПЕШКОВА: Вы же знаете, что в России надо жить долго. И я хочу, чтобы судьба Вам подарила те же 96 лет и больше, те же 96, которыми одарила судьба Вашего отца.
П. ГРУШКО: Да, отец умер поздно. Между нами и слушателями «Эха Москвы»: папа никогда не курил, папа почти не пил, и папа любил только мою мамочку.
М. ПЕШКОВА: И, видимо, занимался физическим трудом. Он же был краснодеревщик?
П. ГРУШКО: Нет, нет, это... То, что в интернете сказано это был отец моей мамы.
М. ПЕШКОВА: А вот так, да...
П. ГРУШКО: Он одесский очень известный был краснодеревщик...
М. ПЕШКОВА: А! Это тот, который подарил всем троим дочерям, когда они выходили замуж, по пианино и по гарнитуру мебели.
П. ГРУШКО: Мебель из красного дерева, да. Вот, когда во время войны у нас отняли нашу комнатку в коммунальной квартире на Спартаковской улице дом 19, квартира 74.
М. ПЕШКОВА: И Вы никогда не были больше в этой квартире?
П. ГРУШКО: Раза три подходил к порогу. Дело в том, что там поселили одного Героя Советского Союза, партизана Кузина, он был без ног, это была война, мы ненадолго уехали из Москвы в эвакуацию. Отец работал на заводе «Калибр» и вот сотрудников эвакуировали, мы оказались в городе Ирбит Свердловской области. Это какое-то счастье, конечно, потому что в сознание подростка лег Урал его природа и река Ница. И, при всех бедах того времени, вообще остается в памяти только хорошее, по-моему.
М. ПЕШКОВА: Конечно.
П. ГРУШКО: Это божественная милость. Все плохое уходит...
М. ПЕШКОВА: Конечно. Вы представляете, если бы все держала память, мы бы сошли очень быстро с ума, все поголовно.
П. ГРУШКО: Конечно. Конечно. Вот я помню, там появились впервые погоны у солдат.
М. ПЕШКОВА: А до этого были только лычки?
П. ГРУШКО: Да. Это были малинового цвета погоны. Это пехота. Пехота, мальчики и пели песню: «Школа младших командиров, комсостав стране своей кует». Я запомнил эту песню. Вообще, запоминаешь почти все, из того, что было в детстве, а вот, что я сегодня утром завтракал это я и не помню уже.
М. ПЕШКОВА: А это как бы и не нужно мозгу, если б это нужно было, мозг бы это запомнил. Павел Грушко – поэт и переводчик, драматург, эссеист на «Эхо Москвы» в программе Пешковой «Непрошедшее время».
П. ГРУШКО: Возвращаясь к Бостону. Я очень рад, что я там живу. Просто меня бы в живых бы не было, мы когда уезжали у меня дикое было давление, кровь из носа, а там они как-то моментально это все приводят в порядок и потом там вот этот, какой-то кусок социализма – бесплатное лечение, бесплатные лекарства, ну, для человека, которому 83 года как мне. И хорошая природа, воздух. Маша, моя жена, когда возвращается из Москвы она на аэродроме Логан стоит и дышит 15 минут, там хороший воздух. Хотя, для тех, у кого артрит, например, это побережье атлантическое, оно не совсем здоровое.
М. ПЕШКОВА: Мокрое, я бы так сказала, влажное.
П. ГРУШКО: Ну, Марк Твен сказал, что: «Если вам не нравится погода в Новой Англии, потерпите 15 минут, там постоянно все меняется».
М. ПЕШКОВА: Вы решение уехать приняли не случайно, там в Бостоне живет ваша сестра.
П. ГРУШКО: Моя сестра. Понимаете, какое дело, мы даже вот до последнего момента решали ехать – не ехать, ехать – не ехать. Вы помните, началась перестройка, издательства не работают, мне уже какое-то количество лет, семья. И мы поехали туда не потому, что там было лучше, потому что там было, на наш взгляд, ну, по крайней мере, не хуже. Мы не были никогда в отказе. Я отношусь с глубочайшим уважением и почтением к людям, которые долго были в отказе и потом им позволили, слава богу, выехать, нет, это – воссоединение родственников. Сестра пригласила нас, и даже в какой-то момент пришло письмо, что «если вы не едите, то и не надо», но только сможете снова встать на эту дорожку только через 7 лет. Мы решили поехать. Мы поехали. Я думаю, что мы, в какой-то мере продлили жизнь и моей тещеньке, которую мы взяли с собой, там мы ее подлечили немножко, а для меня это «день-ночь, сутки прочь». Я просыпаюсь. За письменный стол. Пишу. Книги выходят здесь без всяких гонораров, потому что эти книги выходят за счет грантов, которые издательства ищут. Вот сейчас в издательстве «Рудомино» скоро они выпустят большущий том очень важный для меня, он называется «Облачения теней. – точка – Поэты Испании». Это итоговая книга, там 180 поэтов Испании, ну, некоторые правда представлены эпиграммой одной, а другие, такие как Лорка, Хименес, Мачадо, великий поэт испанского барокко — Бонгоро, Кеведо. Это итог моей жизни. И многие вещи там, они пролежали в компьютере очень долго, а сейчас в России приходишь в издательство и говоришь: «Я принес книгу». – «Деньги принес?» - «Друзья мои, я книгу принес». – «Ты деньги принес?» И это реальность. Я понимаю трудности издательства. У меня вышло, к счастью, несколько книг, после того как я уехал. Это очень большая антология моих стихов. Ведь за нашим братом укрепилась кличка «поэты-переводчики», да? Ну, поэты-переводчики пишут стихи и писали. Умер выдающийся испанист Марк Самаев. И когда, после его смерти была опубликована его книга стихов… Боже мой! Александр Галембо однажды пошутил, что «поэт-переводчик» звучит как «вор-рецидивист» через дефис. С тех пор стали говорить «поэт там, переводящий» или «переводчик, пишущий стихи». Но я еще драматург. Может Вы видели когда-то у меня в Ленкоме «Звезду и смерть» Хоакина Мурьеты.
М. ПЕШКОВА: Очень много лет назад.
П. ГРУШКО: Это легендарный спектакль. Не потому, что я написал, этот парафраз по Неруде по просьбе Марка Захарова, а потому, что стартовали в этой вещи молодой Саша Абдулов, Караченцев, Леночка Шанина, Ира Алферова, Матюшина, ну, это плеяда выдающихся актеров сегодня, а тогда были молоды...
М. ПЕШКОВА: А ваша жена делала костюмы.
П. ГРУШКО: Да, а Машуля… Ее пригласили и она сделала...
М. ПЕШКОВА: Она сценограф?
П. ГРУШКО: Она закончила полиграфический институт, она художник. Она, кстати, снималась в кино, потому что папа Лены и Маши – это Алексей Александрович Коренев, мой покойный замечательный тесть. Это же «Большая перемена» - это его фильм, «По семейным обстоятельствам» - это тоже его фильм. И Маша в «Большой перемене» ходит с ребенком на руках, прелестная Маша с ребеночком там баюкает его, помните, там в класс приносит ребенка. Но это вскользь, потому что Алексей Александрович был, наверное, совестливый человек, что же он будет свою дочь так крупно снимать.
М. ПЕШКОВА: Как Вы познакомились?
П. ГРУШКО: А вот я тогда и познакомился, я не был с ней знаком, неожиданно раздался звонок, Марк Анатольевич Захаров позвонил и сказал… Я старше Марка, поэтому могу называть его просто Марк. Я его очень люблю. Все мои пьесы, которые я написал после этого, я пишу театр в стихах, это парафраз по «Мастеру и Маргарите». Саша Градский два года тому назад закончил свою грандиозную оперу. А написал я это 37 лет тому назад. «Починяю примуса, срок починки полчаса, никого не трогаю, иду своей дорогою» или «Маргарита Николаевна, неужели что задумала, сбылось, вот и чудно, вот и славно, пусть все будет на авось». Писать стихами для театра – это особая вещь, это не зонги. Все пишут зонги, они дают деньги, потом эти зонги извлекаются, исполняются на радио и на телевидении и даже на ледовом побоище, когда там танцуют замечательные конькобежцы. А вот писать цельную вещь стихами это надо делать так, чтоб было незаметно, чтобы люди выходили и говорили: «Это стихи там были или что?», но это Элиот сказал, что поэзия в театре – это слуга драматургии, она не должна высовываться, вставать на котурн, это не общество знаний.
М. ПЕШКОВА: Она должна быть «чуть-чуть глуповатой», как писал классик...
П. ГРУШКО: Да. Я не думаю, что глуповатой, она должна быть естественной, никаких инверсий, никаких выкрутасов, понимаете, вот бутылка, вот стакан, пей и цыц, пляши канкан. Что расселся, прочь кретин, а не то укоротим. Это из Хоакина Мурьеты. И там не нужно писать ремарки, что же мне надо писать? Берет стакан, ставит на стол, да? Вынимает ножик, сейчас будет горло... Я не специально это делал, но так получилось. Вот когда я читаю большую пьесу в стихах «Монарх, блудница и монах». Саша Журбин написал совершенно идеальную музыку. А это столкновение Лоренцо Медичи Великолепного и Савонаролы? Или инсценировку по «Мастеру и Маргарите», или по «Блуждающим звездам»?
М. ПЕШКОВА: Ой, вот это безумно интересно.
П. ГРУШКО: «Звезды блуждают» называется. Музыка написана Вячеславом Горским.
М. ПЕШКОВА: Как Вы пришли к испанскому языку?
П. ГРУШКО: Я к испанскому языку пришел… Это были очень трудные годы с космополитизмом государство воевало, помните...
М. ПЕШКОВА: Конец 40-х?
П. ГРУШКО: Нет, нет, я закончил школу в 49-м году. Ну, правильно. А у нас в классе учился мальчик Игорь Бычков, мы товарищи, а папа его был секретарь партийной организации иняза на Остоженке, потом почему-то стала называться именем Мориса Тореза. И он однажды сказал, я даже не понимал, говорит: «Павлик, ты будешь поступать в иняз», - так довольно решительно. Очевидно он понимал, что происходит. Учился на вечернем факультете, работал в Пушкино подмосковном в районной газете «Сталинская правда», писал подвалы целые стихами и, Вы знаете, это очень здорово, такие были критические подвалы под названием «Правдивое слово Егора Земного», ну, где-то под Теркина, я овладевал техникой стихосложения. Все это, конечно, очень смешно, читать те вещи, но папа Бычков сказал: «Будешь поступать». Он спросил: «Какой язык ты хочешь учить?» Я в школе учил немецкий. Он мне не очень нравился. А сменить язык можно было только на итальянский или на испанский.
М. ПЕШКОВА: Что, был недобор?
П. ГРУШКО: Нет, нет, если ты учил в школе французкий, ты поступал на французское отделение, немецкий — на немецкое, но если ты не хотел изучать эти языки в институте, и хотел изучать другой какой-то язык, то их было два: испанский и итальянский. Вот замечательный итальянист Евгений Михайлович Солонович мой поразительный друг, человек с хорошим юмором и замечательной совершенно эрудицией, вот он поступил на итальянский. А я...
М. ПЕШКОВА: И остался ему верен на всю жизнь.
П. ГРУШКО: Ну, что Вы, это лауреат почти всех итальянских премий, это Петрарка... Мало-помалу судьба начинает тебя как-то вести в эту сторону. Ну, я писал стихи еще до института, и это сошлось с великой испанской поэзией. И, конечно, когда я прочитал Хименеса... Я, кстати, впервые опубликовал стихи Хименеса на русском языке, он тогда получил Нобелевскую премию. Хуан Роман Хименес. Я опубликовал первый перевод из Хосе Лесама Лимы. Я впервые опубликовал Борхеса. В первой книге Кортасара, это в институте Сервнтеса я провожу большой вечер, посвященный столетию со дня рождения Хулио Кортасара, тогда студенты просто взахлеб читали в моем переводе «Жизнь хронопов и фамов». Там действуют хронопы, фамы и надейки. И они пляшут танцы стояк и коровяк. Вот сейчас первый том выйдет у «Рудомино», но это только Испания, а ведь на испанском языке говорит 20 стран еще. Но Неруды, я перевел его 12 книг.
М. ПЕШКОВА: А когда вы познакомились с Анатолием Гелескулом?
П. ГРУШКО: С Анатолием Гелескулом я познакомился... Это было в начале его и моей деятельности переводческой, наверное, где-то в году 58-м, может в 59-м, 60-м. Тогда редакцией, испанской редакцией издательства руководил Валерий Столбов, он со своей женой перевел «Сто лет одиночества», которая вышла. И около него паслись, значит, вот мы и Толя, у которого не было филологического образования, но который не хуже всех нас, он начал переводить Лорку, и делать это совершенно чудесным образом. Тогда трудно было. Я помню, что тогда меня поместили в антологию Лорки, буквально два стихотворения, которые я сегодня не стал бы перепечатывать, я потом их заново отредактировал. Но Столбов ему благоволил и правильно делал, потому что появился выдающийся переводчик Лорки, в основном Лорки. Он переводил поляков, французов и немножко других языков и это какая-то магия невероятная, хотя есть и другие подходы к Лорке. А мои подходы более жесткие, мне очень важно доносить реальность фактуры, Анатолий передает может быть больше нежели тексты Лорки, он передает какой-то фон андалусийский, корни Лорки. Ну, вот у меня, например, «Романс о луне»: «Луна заглянула в кузню, в жасминной шали нагая, а мальчик глядит на гостью, глядит, глядит, не мигая». Кстати, в этом романсе у Лорки, называется «De la luna luna» повторяется два раза слово «луна» «Романс о луне, луне». И все переводчики почему-то вот так и переводят «Романс о луне, луне». А почему два раза повторяется? Один исследователь замечательный просто говорит, это просто музыкальный прием, поэтому в моем переводе это «Романс о Луне шалунье», ну, хоть как-то удержать второе слово, да? И там очень много вещей, связанных именно с музыкой. Вот Анатолий Гелескул – это музыка, это невероятный лиризм, невероятная магия страны в стране, потому что Андалусия – это страна в стране. Кстати, большинство замечательных писателей, поэтов испанских они с юга Испании. И братья Мачадо, и Хименес – это все юг Испании, Андалусия. И надо знать, между прочим, это, потому что это дает какое-то более глубокое понимание. Ну и, конечно, то, что супругой Анатолия является выдающаяся испанистка Наталья Малиновская это очень немаловажно. Это такой дивный союз. Два человека, которые поддерживают друг друга. Наташа открыла многое из испанистики: эссеистику Лорки и книга о Дали, еще там другие произведения.
М. ПЕШКОВА: Мы говорили о книгах, которые теперь в печати, как сам автор готовит оригинал-макеты, и остается издателю их только отпечатать и переплести, о встречах Павла Моисеевича, с нобелевским лауреатом Октавио Паса и Хулио Кортасаром, о российских писателях, живущих в Бостоне, о Льве Лосеве, о замечательном прозаике Ирине Муравьевой, о критике Михаиле Хазине. И, конечно, не могла не вспомнить о Ярославе Смелякове, давшем Павлу Грушко рекомендацию в Союз писателей, это был 65-й год. Звукорежиссеры: Наталья Квасова и Ольга Рябочкина. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».