Первая Мировая война: Зимний дворец - Михаил Пиотровский - Непрошедшее время - 2014-08-24

Плакат. Владимир Варжанский 1916 г. Акварель, тушь кистью по наброску карандашом

МАЙЯ ПЕШКОВА: … Пиотровским.

МИХАИЛ ПИОТРОВСКИЙ: Она началась в России с того, что с балкона Зимнего дворца Николай II объявил о вступлении России в войну. Этот балкон существует, я все время отстаиваю оборону, и никому, как, вы понимаете... Киношники все время рвутся, каждый чтобы ведущий выступал с этого балкона. Вот я никого не пускаю, и сами не выходили. Там есть другие балконы, с которых какие-то действия делаем, этот балкон неприкосновенен, ну, в залах можно — приходят и говорят, и рассказывают. И, как известно, есть три еще свидетеля, там какая-то дикая совершенно эйфория была на Дворцовой площади и радости, и молебны, и, вообще, всякая эйфория, эйфория, эйфория... Про эту эйфорию рассказывают у нас в фельдмаршальском зале, где портреты всех великих фельдмаршалов, и около портретов Витгенштейна, которые мы только что повесили туда (ему там быть не полагается, но мы повесили), как спасителю Петербурга. И отмечали тут специальные церемонии в его честь, и открыли вот стенд посвященный войне Первой мировой. Так вот там, в Зимнем дворце, понятно, что я говорю, каждый приходящий в Зимний дворец знает это. У нас вообще очень много построено в Эрмитаже на памяти, которая должна быть в головах тех, кто туда приходит. Ну, не приходят, у кого нет, тем показывают другие вещи. А люди знают, что вот оттуда про это говорил император. А кончалась она тоже здесь и император-то уехал, давно, тем что был лазарет и наши последние несколько фотографий это лазарет Зимнего дворца, как раз тот же фельдмаршальский зал был частью лазарета, ну вот с 15-го года все парадные залы Зимнего дворца были превращены в лазарет. Это ни то, что бы уникальная вещь, разные монархи устраивали лазареты, но вот так, с таким размахом, по-моему, только в России это было. Ну, а в результате, мы должны помнить, что когда был штурм Зимнего дворца, то штурмовали лазарет.

А посередине несколько общеизвестных вещей сконцентрированы, это разные лубки о победе, о том, как мы всех победим, в частности, на это всё откликнулись, как известно, авангардисты, и в Русском музее целая замечательная выставка. Тут несколько у нас лубков Маяковского, как мы, значит, всех этих... До Берлина дойдем, как известно, дошли значительно позже... Последующий этап: удар по эйфории, замечательный, красивый опять, здесь уже более классические художники работали, это плакаты займов военных, а с другой стороны этого небольшого стенда, замечательная вещь, которая вот так оказалась очень нужна, среди того, что называется «трофейное искусство», «перемещенное искусство», у нас большое количество рисунков военных художников германских, которые в окопах рисовали войну. Причем такие, не придворные художники, но официальные художники, один художник генерального штаба и у него есть панорама Вердена и там сзади написано военно-исторически правильно. Война есть экспрессионизм, который родился до войны, и к войне прямого отношения никакого не имел. Они предчувствовали эту войну. И когда начинается война, то вот эту войну показывают художники, даже те, которые документально рисуют. Они не больно сильно знаменитые художники, они чистые арийские художники, они потом рисовали, они были все в национал-социалистической партии, один был в СС, они потом рисовали Вторую мировую войну. Но их рисунки это вот этот ужас войны, они просто зарисовывали. Он рисует, у него трупы там лежащие, французских солдат, страшная вещь, но там же немецкие, немецкие надписаны какие трупы, кто погиб. То есть вот эта документалистика с совершенно диким прямо экспрессионизмом: ампутация рук, атака, окопы. С одной стороны, это некая такая, не иллюстрация, а просто дух «Трех товарищей» Ремарка, вообще всего Ремарка, с другой стороны, это вот просто страшное ощущение войны, переданное художником, который рисовал то, что есть. И эти картинки показывал еще… У нас была конференция на Первую мировую войну в музее Великой Отечественной войны на Поклонной горе, и там передо мной выступал Угольников, который показал кусок своего фильма про женский батальон, и там самое страшное, что может быть — атака в траншеях, штыковая атака. Так вот, три таких немецких рисунка значительно сильнее, чем все, что может создать вообще кинематограф. Ну, у меня особое отношение к кинематографу. Вот эти три-четыре рисунка, вот этот безумный, бессмысленный ужас, страх войны. Не простой животный страх, страх вообще за человечество, который несет война. Таким образом, выставка про эйфорию, про войну и про предупреждение того, к чему может приводить ощущение и взгляд на войну как на какую-то такую игрушку, где вот сейчас завтра на чужой территории победим. И мы знаем, как это происходит, не раз и не два, и не три. У нас есть еще планы, в течение этих нескольких лет будем делать разные церемонии, связанные с войной, потому что у нас есть много вещей, связанных и с Кавказом, кавказской войной, кстати, здесь этого не было на выставке, нет, но мы храним коллекции, которые добывались - результаты раскопок Орбели и Марра, в Ани и в Ване. Так вот, они копали в Ани. Ани — это средневековая столица Армении, всем известно, что сейчас она видна только из-за границы, она на турецкой территории, а до Первой мировой войны она была на русской территории, и России принадлежали Карс и Ардаган и многое что. А в Ван потом мог копать и Орбери, и во время войны Марр, это древняя столица Урарту, потому что ее тоже взяли русские войска после того как там было восстание армян и курдов, и резня армян турками, уступили русские войска, в этот период Ван был русским. Тогда русская армия дошла до Месопотамии, вот сейчас теперь все про город Мосул слышали, так вот...

М. ПЕШКОВА: Да.

М. ПИОТРОВСКИЙ: … последняя операция, которая готовилась в русской армии на кавказском фронте была мосульская операция, чтобы Мосул взять вместе с англичанами с двух сторон. Рассказ об этом может быть вот только через коллекции. А почему, вдруг, оказались археологи там, а вот они оказались... Про такие вещи будем рассказывать, про гвардию будем рассказывать, потому что вся русская гвардия погибла на самом деле и это был великий подвиг, полегла на фронтах уже войны и поэтому, грубо говоря, некому было защищать монархию, когда дело дошло до революции. Вот так мы будем рассказывать и дальше про Первую мировую войну.

У нас всегда такие имперские сюжеты. Исторически эта часть Эрмитажа состоит из двух, как Россия состоит из европейского и азиатского лица, да, Эрмитаж состоит из двух лиц, с одной стороны это музей, рассказывающий торжественно о нашей истории, а с другой стороны это музей, который рассказывает об искусстве и всех течениях в искусстве, направлениях, и доходя до современного искусства.

М. ПЕШКОВА: А вас не обвиняют в имперских пристрастиях?

М. ПИОТРОВСКИЙ: А сейчас очень получилась хорошая ситуация, когда нас со всех сторон обвиняют и пинают. В имперских пристрастиях обвиняют, в пристрастиях к развращенному современному искусству обвиняют, но мы, на самом деле, даже подчеркиваем, нашу, так сказать, имперскую сторону, потому что мы хранители памяти, мы хранители правильной имперской памяти. Понимаете, когда люмпены кричат об империи это одно, а когда об империи спокойно говорят в Зимнем дворце, это совсем другое. И между этим есть разница, потому что, на самом деле, имперский настрой абсолютно противоположен национализму, это не я придумал, это действительно так. Империя, страна — это объединение разных-разных народов и там нет национализма. Поэтому когда у нас иногда совмещается как бы имперское настроение и националистические такие, шовенистические, они на самом деле несовместимы, настоящая империя она совсем другая, ну, понятно, особенно русская империя, Российская империя с императорами немцами и тому подобное. Нет, у нас все время в чем-то обвиняют, что мы или слишком высокомерны, или слишком просты, и в том, что у нас или слишком жарко, или слишком холодно, или, вот, либо мы выставляем эту вот всякую дурацкую «Манифесту», современное искусство. А мы выставляем всё вместе - это еще больше раздражает, можем все сделать: вот у нас идет галерея портретов Романовых, они справа Николаевский зал, где совершенно грандиозная выставка, она во многих парадных залах посвященных русскому императорскому двору, исторические костюмы, живые костюмы, все это, которые живут эти люди, завершающиеся страшными... Вот костюмы Марьи Федоровны, Николая II, Александры Федоровны, Алексея, всё вместе. И тут же рядом, стоит вот направо Николаевский зал, а налево домик, такой в западине, мы его называем, такой домик, русский домик, который сделал японский современный художник, как раз часть «Манифесты», и там поднимаешься по лесенке и внутри такая типичная, как они считают, советская квартира, советская комната, а посередине висит роскошная люстра, которая в этом зале висит, она как бы вделана в эту комнату, очень так современно, ну, и получается, на самом деле, в Петербурге немножко смешно, потому что... Не смешно, а интересно, вот эта современность, все это рассчитано на некий шок: вот такая простая обстановка, книжки, кстати, хорошие подобраны, что получается, шестидесятые годы, хорошие, так сказать, все про Советский Союз, и вдруг эта люстра... Но это висит не просто в Эрмитаже, эта потрясающая люстра, вот она посередине, как будто ничего, не повернуться, но, у нас Петербург, а в Петербурге таких домов и комнат, когда люди жили в маленьких комнатах, а комнаты были частью чего-то роскошного, полно. И у кого и люстры были, а у кого не люстры, то потолки, у кого камины, понимаете? Совершенно другое получается, это очень много получается современным искусством, попадающим в такой классический музей. Современное искусство, как у нас в Эрмитаже в фанаберии — мы такие необыкновенные, всё. И вдруг, оно попадает в громадный музей. И испытание очень непростое, нам про это говорили. Многие жаловались журналисты, с Запада приезжая, которые привыкли только к современному искусству: «Что такое? Мы должны пройти столько. Непонятно где найти это современное искусство? Где эти в разных залах есть выставлены вещи «Манифесты»?» Так и надо, вы должны пройти Эрмитаж, потому что люди, которые понимают и приходят в Эрмитаж не только написать статью, они понимают, что как здорово, чтобы увидеть, там, я не знаю, Бойса, ты проходишь столько залов Эрмитажа, при этом такие получаются квестовые дорожки, что люди знающие заходят в залы, в которых много лет не бывали, вот не было, не пролегала через них дорога, у нас же все дороги так стараемся построить, чтоб заставить людей посмотреть то, что они... И вот это все погружает в этот большой музей. И оказывается, что, ну, да, современное искусство занимает здесь свое, нормальное место, и тогда его радикальность, никакого страха в нем нет, вот, там изображено, что-то такое «16+»... Кто вообще, в музее допустимо. И тут вообще это все, так сказать, растирается, потому что этих «16+» и чего-то, так сказать, как бы «неприличного» здесь и так полно, и в большом этом музее можно найти и другое. То есть оно по-другому начинает играть, современное искусство и, в общем, это такой опыт получился с этой выставкой, этой частью «Манифесты». Здесь, когда мы идем, стоим вот рядом, у нас тут имперские эти костюмы, которые тоже тысячи людей приходят, они ходят туда и ходят сюда. И рядом у нас стоит вот эта дама с собачкой и раковина, раковина, раковина, наши коллеги придумали, поставили ее рядом с выставкой, которую мы давно собирались сделать — «История про раковины: раковины в мировом прикладном искусстве, ювелирном искусстве», безумно красивая выставка. Опять получается особый диалог, все ставится на свои места, точно так же, как всякую имперскую фанаберию музей имперский ставит тоже на свое место. Здесь я много раз видел в залах как люди высокой фанаберии, монархи, войдя в тронные залы Российской империи, оказывались чуть-чуть поставленными на место, не только современное искусство, даже люди вот такие... Особенно был такой период, это послеперестроечный, к нам приезжали еще люди, монархи, ну, с каким-то таким, еще старым, пренебрежительным отношением к России советской, то есть: «Вы там, то-сё, вот у нас сохранилась культура, цивилизация, империя, коллекции...» И вдруг, они попадали в тронные залы. Не безумно высокие, но такие, где ты чувствуешь, что такое монументальность, которая воплощает, соединяет вместе, дворец и музей. Вот эта книга, та, что я вам показываю, она совмещает дворец и музей, и вот это перетекание дворца в музей, музея во дворец, оно совершенно уникально в Эрмитаже, и мы стараемся им все время играть, и эта такая игра, она, в общем, получается... Ну, а поэтому, она может многим не нравиться, потому что больно много сил... Поэтому на имперской мы даем правильный рецепт, что такое имперское и что такое русская империя, и русская история. Поэтому делаем выставки про императоров, рассказ про подлинные вещи. Сейчас каждый считает, что он все понимает. Мы стараемся вот так скромненько, потому что нам присуща скромность, у нас музей нескромный, а мы все скромные, ставить точки, не то что над «i», а как-то все ставить на своё место и в этом достоинство Эрмитажа заложено, просто он так... Музей такой получился, это не мы такие.

М. ПЕШКОВА: Под бой часов в кабинете генерального директора, Государственного Эрмитажа Михаила Пиотровского говорим о Первой мировой в Зимнем дворце, о выставке к ее столетию, развернутой в фельдмаршальском зале, и о предстоящем 250-летнем юбилее музея на «Эхо Москвы», в программе «Непрошедшее время».

Заставка

М. ПЕШКОВА: Я хотела спросить, дальнейшие планы в контексте 250-летия, что будет дальше? «Манифеста» завершится в конце октября...

М. ПИОТРОВСКИЙ: После этого мы откроем выставку в николаевском зале «Эрмитаж Ее Величества». Это будет выставка, посвященная тому Эрмитажу, есть описания Эрмитажа времен Екатерины, разные, вот их совместим. Кураторы совмещает, получается такая вот картина Эрмитажа Ее Величества, это будет такая главная выставка к юбилею, одна из. К ней, выставке будет несколько отчетных выставок, будет посвященные у нас здесь 50 лет и 25 лет. Последняя, 25 лет - «Археология в Эрмитаже». Итоги наших работ, в частности, итоги работ археологических, у нас 20 экспедиций. Они работали и в самые тяжелые времена, были периоды когда у нас было больше экспедиций, чему у института археологии, самые тяжелые — перестроечные. Потом все воспряли, а экспедиции, причем особенности экспедиции, вот эти 25 лет экспедиции уже 30, 40, они ничего не привозят, потому что вещи остаются на месте и совсем другие правила, так что привозят очень мало, но, при этом всем, они действуют, и они добывают эту информацию, знания. Экономика знаний, культура, как чисто вечное, это очень важно рассказать, потому что мы совершенно погрязли в кому что принадлежит, предметы искусства как ценность, археология как ценность, просто почти невозможно с этим бороться, но бороться надо. И вот, рассказ о том, как археологи открывают новые страницы истории, в северном Причерноморье традиционно, Центральной Азии традиционно, южно-русских степях, северо-восток России, Греция, Турция, Италия, там тоже уже работают наши археологи. Все это вместе будет очень интересный рассказ об итогах. Другой будет рассказ, это работа наших реставраторов, тоже за последние десятки лет. Такой рассказ о том, что на самом деле в музее самое главное, вообще-то, реставратор, ученый и реставратор. И вот, реставраторы это те, кто постоянно общаются с вещами, вещи лежат в хранилище, общаются с ними реставраторы и хранители, а потом только что-то выставляется, и когда выставляется это тоже такая игра, вот реставрированная вещь и нереставрированная вещь, как реставрируется, принципы реставрации. Очень много в мире было испорчено памятников искусств, слава Богу, у нас этого не было. Здоровый, может иногда и нездоровый, консерватизм, но, все-таки, сыграл свою роль, что не пытались и не старались делать то, чтоб такое, как новенькое, пусть будет как новенькое, вот такое есть нуваришское всегда желание, чтоб если уже вещь старая, то пусть она будет, как блестит, как красиво и хорошо, как новая. Наши реставраторы умеют возрождать вещи, при этом не придавая им излишнюю новизну, скажем так, и много будет рассказов о том, как эрмитажные реставраторы, специальная выставка, возрождали вещи, предавали им, давали возможность говорить с людьми, при этом сохраняя в них признаки возраста, так же как картина она разная днем, утром, вечером, ночью, также у вещи есть признак возраста, и ничего с этим не поделаешь, и ничего с этим делать не надо, в этом всегда прелесть.

М. ПЕШКОВА: Так же как возраст человека.

М. ПИОТРОВСКИЙ: Так же как с возрастом человека, у человека в каждом возрасте тоже есть свои прелести, свои достоинства. И так же у вещи, тоже есть возраст, когда она исчезает, ни одна вещь не сохранится на века. Достоинства каждого момента, то что надо понимать. Будет выставка посвященная нашим новым приобретениям. За 25 лет тоже, примерно. Тоже очень поучительная, как может, во-первых, такой музей, у которого немного денег, все-таки, покупать вещи, что можно дарить, и как музей принимает подарки, и что с этими подарками потом происходит, это тоже целая история — отношения дарителя и музея. Что можно покупать, как можно использовать кризис, чтобы купить недорого вещи, которые тебе нужно, как можно покупать вещи, в которых ты разбираешься, не разбираются другие покупатели, купить, как можно получить государственные деньги на приобретение экспонатов, что бывает очень редко, и что на это можно купить, вот какова политика, так, чтоб можно было бы перед государством отчитаться, это все итоги наших последних лет, 20-30, об этом будет рассказ. И эта выставка откроется во втором здании нашего открытого фондохранилища. Открытое фондохранилище рассказывает о вещах, которые так попадают, у нас будет постоянная выставка новых приобретений, открытая, поэтому там можно будет увидеть много вещей, мы это откроем в сентябре уже. Мы покажем те залы, открытые хранилища, которые будут открытыми, хранилища саркофагов, хранилища боспорских надгробий, хранилище разных археологических материалов можно будет увидеть, например, всю коллекцию Рериха. Коллекция Рериха, древностей в Эрмитаже она замечательно, но она замечательна еще тем, что это он ее собирал тут всю кругом, но ее не выставишь тут просто так в отделе истории первобытного искусства, а вот в фондохранилище она выставлена отдельно, и вот множество желающих это увидят. Большое количество наскальных рисунков будет тоже из разных кусков камня с изображениями археологии, будет так сделано, что можно будет увидеть, как работают и что хранится в реставрационных мастерских. Мастерская реставрации мебели наша замечательная, где кареты реставрируют, мебель, там есть такой сверху балкончик, с которого можно смотреть. Реставрация монументальной живописи, настенной живописи тоже там, мы договорились, выделяем место, так что можно будет смотреть, как люди работают и увидеть, что они делают, так что будут приходить группы, не часто, чтоб не мешать людям, но будут такие.

Новейшая у нас лаборатория, хранилище и реставрация фотографий, это тоже новая для нас тема и удалось нам договориться с фондом Эндрю Меллона, мы получили в подарок удивительное оборудование, получили в подарок наставления и опыт лучших мастеров по реставрации фотографий и, вообще, вещей на бумаге, это вообще, наш как подарок к 250-летию нам, у нас будет специальная конференция, и тоже тут к нам можно будет прийти и увидеть, будет отдельный зал потом, в старой деревне, специально посвященный, где будут меняться фотографии из наших коллекций, у нас старая фотография и она, неожиданно, безумно интересной оказалась, ну, и кое-что мы покупаем. Другой как бы наш подарок, вот новая стадия фондахранилища, а другой — это выставочные залы в Малом Эрмитаже, выверяли поминутно, значит, что и как будет делаться. Там, действительно, будет в Манеже замечательный выставочный зал, открытый городу и будет первая выставка, выставка Истории музеев «В зеркале витрин». Будут витрины... Но Эрмитаж я, хвастаемся, да, Эрмитаж может единственный музей в мире, который может своей коллекцией представлять целую историю витрин и безумно красивых, ну, рамы это все делают, в каждом музее есть разные рамы, можно их без живописи выставлять тоже уже очень хорошо. Здесь витрины, это витрины Лео фон Кленце, витрины эпохи Екатерины, потом более современные витрины. И то, как вещи в этих витринах... Не все можно в это как бы просто они где-то будут вещи, где-то будут проекты вещей, то есть всякие новейшие технологии. Думаю, что это должно получиться очень хорошо, и примером того, как совмещать вещь оригинальную и новые технологии так, чтобы они помогали, а не заменяли, это очень важнейшая проблема сегодняшняя, чтобы новые технологии не вытесняли понимание, интерес новыми вещами. Виртуальность и музей это разные вещи, виртуальность может использоваться в музее, также как можно, не обязательно высекать камнем подпись на камне, а можно подписать ее фломастером или даже напечатать на компьютере, но это не значит, что, как говорится, компьютер победил. Это важнейший момент, и он такой очень, просто даже спорный, это очень принципиально тяжелый момент, потому что музей единственный хранитель реальности. В какой-то степени очень часто есть много таких тенденций, как бы всю эту реальность вообще отодвинуть, поставить одну вещь, а дальше кругом экран. Экраны нужны, и вот только что открывали в Царском селе Музей Первой мировой войны в Ратной палате, там вот, мне кажется, хорошо получилось вот это сочетание того, как уже это время, где есть фильмы вот, все можно показывать, фильмы и подлинные вещи, и, по-моему, они играют там хорошо, но это древнейшая задача, потому что она не просто трудная задача, для музея, она очень принципиальная задача, и должны понимать, мы живем в виртуальном мире, у нас мало что осталось подлинного, вот это подлинное надо ценить и уметь отличать, и уметь понимать ценность подлинности. Есть подлинность, и что такое фалшак, а что такое копия, а что такое реплика... И целый мир, там говорим, там вот подлинный Рембрандт, а Рембрандт есть Рембрандт стопроцентный, а есть Рембрант с помощью учеников, есть у Рембрантда ученики, есть мастерская Рембрандта. Тут вот много всего и это очень сложный мир, который музей и должен, думаю, разъяснять, при этом подчеркивая подлинность вещи в наш век, в котором тиражируется всё, в том числе и люди.

К 250-летию Эрмитажа мы готовим много разных изданий, ну и тут всякие научные издания стандартно, но и какие-то особые издания. Понятно, что если 250 лет, то издаются книги 250 шедевров Эрмитажа, вот тут лежит уже одна, и таких несколько готовится, и вот, только что, я получил подарочный экземпляр книги, которую за, в общем, шесть месяцев создал турецкий фотограф Ахмед Иртук, который нашел и, так сказать, и деньги, и сам издал, он его издатель, он издает таки большие, большеформатные, прекрасные книги своих собственных фотографий: дворцов, библиотек, церквей. Вот это Эрмитаж, дворец и музей, как раз идея соотношения дворца и музея, поэтому тут не весь Эрмитаж, тут вот то, что дворец и музей, тут нет матисов, нет Главного штаба, но вот открываем самое главное сверху это решетка Зимнего дворца. На самом деле, вот решетка Зимнего дворца недавно обнаружилось, что это вот один из самых лучших зрительных образов, в Эрмитаже Зимнего дворца, а это прекрасный занавес эрмитажного театра знаменитый, а в другом месте здесь малахит тоже большой символ Эрмитажа. У нас много книжек издается с обложками малахитовыми, как Эрмитаж, малахит, изделия представлены в большом количестве у нас в Эрмитаже. Ну, это, так сказать, ложа, начинается с портрета Екатерины и дальше Мария-Магдалина Тициана, с замечательной рамой, которую в начале века убрали искусствоведы, потому что она очень, такая, вычурная, тут великий Тициан, как можно? А потом вернули на одну выставку, а потом посмотрели, кажется, он великий-великий, но эта рама была и при Тициане, и вся ее вычурность, а тут такие пленные, пленные турки такие связанные, закованные в кандалы, всего много вокруг Марии Магдалины, но иногда надо возвращать вещи, делать их так, как на них смотрела эпоха. И дальше идут статьи: «Дворец-музей», «Избранные шедевры», «Съёмки». Специальные съёмки интерьеров, но, понятно, интерьеры Зимнего дворца Эрмитажа тысячу раз всегда снимались, у каждого фотографа, в общем, свой стиль, у нас и свои эрмитажные фотографы тоже замечательные, каждый по-разному снимает Эрмитаж. Здесь вот такой приём, который даёт возможность увидеть в каждом зале одновременно потолок, пол и люстры. Люстры эрмитажные необыкновенная вещь, также как полы эрмитажные. Вот здесь вот получается, вот так проходим по всему дворцу, а потом заходим в новый Эрмитаж и блестящие залы Нового Эрмитажа, и вот эта вся тема Дворец и Музей здесь она все время идет: картины и небольшая выборка вещей. Сначала вообще предполагалось, что делаем только интерьеры Зимнего дворца и нового Эрмитажа, Малого Эрмитажа, Нового Эрмитажа, но добавили, в общем такой, очень продуманный набор вещей: портрет Екатерины, «Мадонна Бенуа» Леонардо, «Саския и Блудный» сын Рембрандта, «Мальчик скорчившийся» Микеланджело, «Венера Таврическая», «Три грации» Кановы, «Вольтер» Гудона, Колыванская ваза, часы-павлин, понимаете, это вот разные аспекты Эрмитажа, камея Гонзага - античное искусство, «Букет цветов» Иеремии Позье (куда лучше, чем Фаберже), трон императорский, скифские олени, скифский гребень из Солохи и Пазырыкский ковёр – древнейший ковер в мире, знаете, вот этот вот музей, то есть дворцовыми вещами и превращение дворца в музей здесь, по-моему, в этой книге удалось отразить. Такое подарочное издание.

М. ПЕШКОВА: Солнечные блики ложились на военные лубки и плакаты, фотографии госпитальных палат в Зимнем и медсестер на Иорданской лестнице. Простите, что не справилась со светилом, хотелось запечатлеть мне, горе-фотографу, гауши художника немецкого Генштаба Эрнста Фолбера и акварели и карандашные зарисовки художника Кифхойзера равно как и работы россиян. Все представленные в выставке листы экспонируются впервые.

Звукорежиссер Александр Смирнов, я Майя Пешкова, программа «Непрошедшее время».