Настоящий ХХ век - портреты современников Анны Ахматовой - Светлана Грушевская - Непрошедшее время - 2014-08-03

03.08.2014

Настоящий ХХ век - портреты современников Анны Ахматовой - Светлана Грушевская - Непрошедшее время - 2014-08-03 Скачать

МАЙЯ ПЕШКОВА: Мое ахматовское лето, личное продолжение юбилейной даты уже не в Петербурге, а в воспоминаниях. Не расстаюсь с выставочным каталогом, тешу себя надеждой, что до закрытия экспозиции «Настоящий 20-й век. Портреты современников Анны Ахматовой» - таково название выставки – еще 2 недели, возможно, смогу еще раз съездить в Северную Пальмиру в Фонтанный дом, вновь встретиться глаза в глаза с портретом Зощенко работы Верейского. К слову юбилейная дата Михаила Михайловича 9 августа и открытие его мемориальной квартиры музея. Еще раз увидеть портрет Елены Гуро, выполненный Давидом Бурлюком. И портреты многих персонажей, с кем была знакома либо виделась Ахматова. Среди графических и живописных портретов на выставке современников беседую с хранителем фонда изобразительных материалов музея поэта в Фонтанном доме Светланой Грушевской.

Как родился замысел этой выставки?

СВЕТЛАНА ГРУШЕВСКАЯ: Юбилейный год. И мы, конечно, должны были подготовить какую-то выставку, которая представила наше бы собрание в полном его цвете. Это этап нашей собирательской фондовой работы. Мы делали разные фондовые выставки. Конечно, материал накопился для отдельного такого большого проекта. И мы хотели показать 20-е столетие в лицах. И выставка эта основана полностью на нашем собрании. В общем, это результат фондовой работы за все 25 лет существования музея, потому что здесь есть вещи, которые пришли в собрание в самом-самом начале, с 1-х дней существования музея, и те вещи, которые пришли в собрание буквально на днях.

М. ПЕШКОВА: Я имела честь быть на 100-летии Ахматовой и быть на открытии музея. Какие из представленных в экспозиции работ были подарены тогда на 100-летие?

С. ГРУШЕВСКАЯ: Одни из самых таких ранних, поступивших в музей работ, это, конечно, вещи из собрания Моисея Семеновича Лесмана, это работы Альтмана. Ну, это вообще треть представленных на выставке работ. Одна из наших любимых вещей – это Альтман, пишущий Ахматову, рисунок, который является таким своеобразным продолжением диалога модели и художника, каким-то спором шуточным о том, каким должен сохраниться образ Ахматовой, где Альтман интерпретирует на манер, наверное, Ахматовой, больше угождая ей, то, как она должна выглядеть. Он меняет мизансцену полностью своего портрета, помещает Ахматову на более привычный фон ее жизни, как будто в пушкинскую эпоху или на фоне Царскосельского пруда с классической архитектурой, и в этом шарже удивительно обыграна сама ситуация, потому что Альтман несколько увеличивает в размерах, что свойственно шаржу руку свою с кистью, как будто утверждая волю художника, она должна быть впереди в создании произведения искусства, 2-ю кисть своей руки и некоторые детали образа своей модели, относясь к ней очень трепетно и с глубоким уважением. Не так давно в наше собрание поступила работа Марии Шредер «Портрет Веры Аренс», замечательная вещь 10-х годов. Сестра 1-й жены Николая Николаевича Пунина. Одна из трех сестер. Это древний дворянский род, царскосельский. В этой семье, в среде Аренсов бывала у них в гостях в адмиралтействе царскосельском Ахматова, Гумилев. А Мария Шредер – это дочка знаменитого нашего любимого архитектора Виктора Шредера. Известно только, что она заканчивала академию художеств, училась у Репина. И где-то должны существовать ее записки о Репине-педагоге. Судя по замечательному портрету выполненному пастелью, где Вера Аренс как будто символ культуры Петербурга, красоты Петербурга начала 20-го века. Вот эту вещь мы очень полюбили. Она пришла к нам из семьи Аренсов. На выставке есть еще одна замечательная совершенно вещь, это портрет художника прекрасный Вениамина Белкина, который писал Ахматову. Мы знаем несколько его портретов ахматовских 20-х годов. Она вспоминала как раз, когда она позировала Альтману, она пробиралась по карнизу в гости к Вене Белкину, где он работал тоже над ее портретом, она ему позировала. Но вот был замечательным графиком петербургским, кстати, для издательства «Академия» он выполнил, по-моему, рекордное количество книг, около 80 изданий. Он был признан всеми как художник-график петербургский. Но его все заклеймили за вот этот прекрасный, как сегодня нам кажется, живописный портрет Анны Ахматовой, который он переделывал бесконечное количество раз. Его осуждали Остроумовы-Лебедевы и Сомов за этот портрет, постоянно его критиковали. На закате своей жизни, это уже послевоенное время, конец 40-х годов, он создал свой автопортрет, который тоже вызывает, мне кажется, ассоциации, отсылающие нас к портретам эпохи возрождения итальянского. И на мой взгляд, этот портрет – какое-то утверждение себя как художника-портретиста. Могу сказать, что люди, которые приходят на выставку, обращают отдельное внимание на его автопортрет.

М. ПЕШКОВА: А сам портрет Ахматовой, где он хранится?

С. ГРУШЕВСКАЯ: Вениамина Белкина? Один из его портретов есть в нашем собрании. Маленькая такая миниатюра, очень необычная для ахматовской иконографии. Мы ее показывали не так давно на выставке «Мифология образа», где мы собирали все портреты Ахматовой прижизненные и посмертные в одном зале. Это была довольно рискованная такая затея, она нашла какой-то необыкновенный отклик у публики. И мы сами взглянули на некоторые современные вещи совершенно другими глазами, потому что естественно в нашем собрании довольно большая часть посвящена именно иконографии. А Ахматова – это закономерно.

Наш изобразительный фонд занимается не только Ахматовой или близкими ей людьми. Ну, вот та выставка была в какой-то степени революционной и очень смелой и для нас, и для публики. Но она того стоила. И мы собираемся в дальнейшем, немножко еще поднакопив материалов, ее повторить, может быть, в каком-то другом виде, потому что образ Ахматовой, он живет как-то совершенно отдельно от нашего сознания и иногда вещи случаются какие-то закономерные, а иногда вполне незакономерные. И она не оставляет художников до сегодняшнего дня. Некоторые вещи – более спорные, некоторые более радуют глаз. Но эта тема очень сложная, и когда мы показали эту ретроспективу от Модильяни, от Альтмана до современных художников, совсем современных, которые в 2002 году, например, сделали его большой портрет, то мы увидели, что культура образа, высокая планка, заданная в самом начале, она держится до сих пор. Это вещи очень достойные. И, может быть, мы не всегда можем современное искусство оценить сейчас объективно, потому что необходимо сделать несколько шагов, обернуться назад и тогда уже делать выводы. Но вот тогда выставка, проведенная в этом зале произвела эффект взрыва практически. Мы вот в центре этого зала выстроили настоящий пантеон. Здесь были построены здания, которые отдаленно, на современный манер напоминало вот такую конструкцию храма греческого. И вне стен этого пантеона были размещены прижизненные портреты Ахматовой, хранящиеся в нашем собрании, и какие-то небольшие атрибуты, составляющие вот ту самую мифологию образа: шаль ахматовская, бусы, перчатка, которые просто сделались уже символами этого человека.

М. ПЕШКОВА: А, ну, это реальные предметы, которые ей принадлежали?

С. ГРУШЕВСКАЯ: Да. Это вещи из нашего собрания. Их было несколько. Они не перегружали экспозицию, потому что все-таки экспозиция была посвящена изобразительному материалу. А внутри вот этого пантеона, в который можно было подняться, войти через портик, через колонны, туда мы поместили вещи посмертные ее, начиная с 67-го года и заканчивая современными днями. Среди этих вещей была и скульптура и предметы декоративно-прикладного искусства: значки, всякие пакеты. Ну, в основном это, конечно, живопись и графика. И войдя в этот пантеон ахатовской славы, ну, его можно было по-разному интерпретировать. Мы не хотели излишнего образа, но мифология образа, название выставки, оно заставляло нас придумать какой-то радикальный ход. Мы очень хотели разделить прижизненное и то, что было после, и то, что творится сейчас. Вот так мы решили эту выставку. Сделали небольшой каталог. Там небольшая вступительная статья, все изображения Ахматовой, которые есть в нашем собрании, они попали в этот каталог. Он так и называется «Мифология образа». Доверяем школьникам разного уровня подготовки от 7-го до выпускного класса писать работы на основе наших собраний, в том числе на наших изобразительных материалах, и это всегда приводит к чему-то удивительному, ну, например, одна девушка пришла в фонд. У нас есть сейчас уже знаменитый портрет Ахматовой работы Василия Калужнина. Мы его называем в собрании Ахматова – Данте, потому что профиль Ахматовой удивительным образом совмещается с профилем другого великого поэта. И, в общем-то, долгое время было совершенно неизвестно, кто такой был Василий Калужнин. Понятно, что эта вещь 20-х годов, но больше нам было ничего неизвестно. Пришла девочка, которая захотела немножко в этом разобраться. И в итоге цепочка встреч, каких-то попыток разъяснения привела к тому, что в начале этого года в блокадные дни у нас в музее была выставка работ Василия Калужнина, впервые представлена публике в таком объеме, потому что его работы есть в очень небольшом количестве в собрании крупнейших наших музеев городских, но в основном это большое частное семейное собрание. Так как он был художником таким маргинальным и закрытым по жизни в себя, он очень долго прожил, но о том, что он был потрясающим живописным и потрясающим графиком было известно очень узкому кругу людей. И мы смогли через Мурманск, через Калугу обнаружить, что сын его ученика, архитектор петербургский, довольно молодой человек, который вот-вот на днях перевез наследие своего папы и Василия Павловича Калужнина в Петербург. И мы вместе с ним перебрали целиком архив художника, отобрали замечательные вещи. Он был художником объединения «Круга», потом он от «Круга» отделился, и, в общем, писал для себя. Работы его никогда не показывались на выставках, на каких-то. Из союза художников он был отчислен. Ну, в общем, вот так вот. Один раз мы заинтересовались этой темой и сделали огромную выставку, потому что он пережил блокаду в городе, он участвовал в эвакуации эрмитажных картин. И мы представили целую серию работ, посвященную этому процессу упаковки Эрмитажа, блокадные пейзажи Ленинграда, вещи послевоенные, сильные по своему духу, по своему ощущению города, времени. И эта выставка была и для нас очень важна, мы выпустили совсем небольшой каталог, и публика приходила и знакомилась с совершенно новым художником, которые не выбивается из ряда вот этого общего пути развития искусства 20-го века, особенно искусства петербуржского. Но художника, волею судеб просто забытого до сегодняшнего дня.

М. ПЕШКОВА: Хранитель фонда изобразительных материалов Музея Анны Ахматовой в Фонтанном Доме Светлана Грушевская о приуроченной к юбилею Анны Андреевны выставке современников поэта, названный ахматовской строкой «Настоящий 20-й век», на «Эхо Москвы» в «Непрошедшем времени».

Заставка

М. ПЕШКОВА: Шостакович, Гликман. Судьба взаимоотношений, судьба этих работ какова?

С. ГРУШЕВСКАЯ: С Гавриилом Давыдовичем Гликманом у нас тоже в музее связывается такая отдельная история. Вот в 66-м году он сделал портрет Ахматовой. Эта вещь очень типичная для 60-х годов. Там стилизованный такой образ, необыкновенной красоты и полноты, эмоциональной насыщенности, графическая вещь и портрет Ахматовой, ну, образ ее 20-х годов воспроизведен. Эта вещь была в нашем собрании с очень давних времен, с 90-х годов. С этого началась наша история с Гликманом, потому что когда мы делали выставку «Мифология образа», мы долго не могли решить для себя, куда мы этот портрет 66-го года помещаем. Потом мы познакомились с вдовой, точнее с человеком, который представляет вдову Гликмана. Он вынужден был уехать в Германию, в Германии он и умер в эмиграции. Увез с собой только небольшую часть своего наследия. Ну, вообще-то он скульптор, и в Ломоносове есть его скульптура, памятник Ломоносову. В филармонии стоит его бюст Баха. И такой знаменитый тоже скульптор Лев Сморгон был знаком с Гликманом. У них были разные пути в жизни и творчестве, но начинали они в одно и то же время. И Сморгон вспоминал, что существовал шуточный стишок такой: Когда входишь в филармонию, сразу видишь бюст Баха работы Гликмана.

Я вошел и ахнул, скульптор Гликман бахнул.

Вот пожалуй, все, что осталось от этого художника в нашем городе. Не так давно, в прошлом году вышла книга «Вспоминания», опубликованная Гликманом в «Своем времени», в том числе там есть воспоминания об Альтмане, есть воспоминания о Шостаковиче, они были знакомы, над образом которого он работал очень-очень много. Начиная с 60-х годов и до последних дней своей жизни. В нашем собрании есть замечательный портрет Гликмана Бориса Пастернака, Ахматовой, Шостаковича. И буквально месяц назад мы смогли из частного собрания приобрести портрет Осипа Мандельштама. А Вы знаете, что иконография Мандельштама, она необыкновенно скудна, и для нас это было, конечно, большая находка. Из антикварного магазина мы купили большую, как Гликман любил, литографию, которая всегда вот на грани наброска скульптуры самостоятельной графической вещи. Но он очень любил литографию. Поэтому в нашем собрании пока что только литография. Я так думаю, что история с Гликманом у нас не закончена.

М. ПЕШКОВА: Здесь представлен Лабас.

С. ГРУШЕВСКАЯ: Да. Это вещь послевоенная, когда Татлин уже жил в Москве, когда был отвлечен от собственной профессии, он делал сам мандолы. Это был его любимый музыкальный инструмент. Он на нем играл. И вот этот момент игры на собственной бандуре Лабас написал Татлина постелью.

М. ПЕШКОВА: Где-то еще выставлялась эта работа Лабаса? Или нет?

С. ГРУШЕВСКАЯ: Мы показывали ее один раз, очень недолго в экспозиции нашего музея. Вечер был Татлину посвящен. То есть это была выставка 2-дневная буквально. Первый раз на выставке, доступный публике на протяжении долгого времени эта вещь выставляется сегодня.

М. ПЕШКОВА: Какие работы еще впервые выставлены у Вас?

С. ГРУШЕВСКАЯ: Впервые? Почти треть здесь представленных работ. Их очень много. Например, акварельный замечательный портрет Татьяны Гнедич работы Артура Фонвизина, виртуоза акварельной живописи. Вещь тоже послевоенная. Портрет вдовы Лившиц, Екатерины Лившиц Стерлигова. Здесь автопортрет Бродского, который в позапрошлом году, в 2012 пришел в наше собрание в составе других его рисунков от моего близкого друга Михаила Барышникова. Здесь портрет Льва Николаевича Гумилева работы его жены, замечательного московского, петербургского графика Натальи Викторовны Гумилевой-Симановской. Лев Гумилев за работой. Наверное, впервые тут момент какого-то домашнего уюта запечатлен художницей, потому что она берет ракурс, отходя немножко, позади мужа находясь. Он сидит за столом, склонившись, за работой, а рядом стоят домашние цветы. Наверное, вот такое олицетворение домашнего уюта. Что-то есть атмосферное в этой вещи. Есть работа Зинштейна, который был дружен с Лидией Гинзбург. И в нашем собрании есть целая серия его работ 86-89-го годов, когда к Лидии Гинзбург в дом начали приходить молодые литераторы. И в ее доме всегда были гости, всегда были люди, которые внимательно слушатели. И вот один такой набросок с натуры Лидии Гинзбург тоже показан. И рядом с Лидией Гинзбург сидит Николай Кононов, современный петербургский поэт, поэт.

М. ПЕШКОВА: Он ее издавал.

С. ГРУШЕВСКАЯ: Да, да.

М. ПЕШКОВА: И он мне рассказывал, что она больше всего на свете любит груши из фруктов.

С. ГРУШЕВСКАЯ: Да? Ну, есть такой же рисунок, где рядом с Николаем Кононовым еще и Машевский, поэтому это вещи такие тоже очень атмосферные, очень милые, очень уютные. Вообще здесь действительно такая многоголосица на этой выставке. Про нее можно очень долго, мне кажется, рассказывать. Действительно каждый портрет, он оживает каждый раз, когда встречается с новыми глазами, когда встречается с новым своим зрителем, проживает какую-то отдельную жизнь. И всегда здесь в портрете совмещается и авторской голос, голос художника и характер его модели. И вот в этом многообразии жанров каких-то, ну, такой вполне ретроспективный портрет Татьяны Гнедич Артура Фонвизина, в классических формах выполненный. Она там сидит с замечательной брошкой, одетая в красивое платье. Есть карикатуры 10-х годов…

М. ПЕШКОВА: Напомните мне, пожалуйста, взаимоотношения Гнедич и Ахматовой.

С. ГРУШЕВСКАЯ: Ну, Татьяна Гнедич была очень уважаемый для Ахматовой человек. Это прекрасный литературовед в представлении о целой петербургской школе литературоведения. Это замечательный филолог. Это человек такого трудолюбия, которым сейчас можно только восхищаться. И они были близки с Ахматовой, вели переписку. Это как раз тот человек, который на выставке имеет непосредственное, прямое отношение к Ахматовой, потому что не все представленные нами герои были знакомы даже с Ахматовой, или свидетельств об этом не сохранилось. Некоторые были знакомы только благодаря тому, что оказывались когда-то вместе на каких-то литературных вечерах. Или сохранилось одно упоминание в ахматовских записных книжках. А есть люди, которые были для Ахматовой близки, которые были самыми- самыми близкими, ее окружением. И в их число, конечно, входила Татьяна Гнедич.

М. ПЕШКОВА: Я смотрю, за Вашей спиной еще одна работа.

С. ГРУШЕВСКАЯ: Да. Это портрет Александра Гитовича работы замечательной художницы Антонины Любимовой. Мы знаем Антонину Любимову как портретистку Ахматовой. Она в 46-м, в 47-м году приходила в Фонтанный дом, писала здесь Ахматову, сохранила об этом воспоминания. Потом в послевоенное время она ездила к Ахматовой в ее знаменитую будку в Комарово. И когда Ахматова не могла ей позировать, она писала либо саму будку, либо тот лес, который ее окружал, либо корягу, которую Ахматова очень любила. Или соседи Ахматовой по даче. Вот среди них был Александр Гитович. Благодаря этим визитам в любимое Комарово, у нас в собрании есть прекрасный его портрет.

М. ПЕШКОВА: По воспоминаниям современников жена Гитовича и Ахматова были дружны.

С. ГРУШЕВСКАЯ: Да, они были дружны. Да, действительно. И сохранились воспоминания о встречах Гитовича с Ахматовой там в Комарово, об их спорах, об их вечерах совместных. И вот этот портрет, он был написан там, в Комарово, в соседней Ахматовой даче.

М. ПЕШКОВА: Как Гитович разозлился тогда, когда не стало Ахматовой. Жена ему не сообщила. Как он потом ее ругал.

С. ГРУШЕВСКАЯ: Да, он ее очень ругал. Я читала тоже эти воспоминания. Она пыталась сберечь мужа от потрясения. Конечно, для него уход Ахматовой был огромной потерей.

М. ПЕШКОВА: Как попала работа к Вам?

С. ГРУШЕВСКАЯ: Вообще полностью собрание Любимовой, оно поступило к нам из ее семьи. У нас очень большое собрание ее работ. Ведь она была таким очень плодотворным мастером. В какой-то степени документалистом таким, академиком. Она очень любила топографическую точность, повторяла одни и те же места в своих литографиях, многочисленных рисунках и 30-х годов, и 50-60-х годов. Она писала литературный Петербург, конечно, Мойку, 12, кабинет Пушкина, Фонтанный дом, Фонтанный сад. И по ее литографиям можно установить, как менялся город, можно смотреть, как восстанавливали биржу после войны в 46-47-м годах. Она вернулась сюда, в Ленинград, и сразу приступила к своей работе. Она есть и в других собраниях, но поражает масштаб ее наследия, масштаб ее таланта как такого истинного академика и документалиста в какой-то степени. И она создала целую галерею образов людей своего поколения. Ну, вот на выставке есть еще ее портрет Дмитрия Журавлева, например. Одна из самых, по-моему, счастливых судеб в 20-м столетии. И на выставке есть еще, кстати, работы Герты Неменовой, замечательной художницы, мной искренне, горячо любимой. И один из портретов – это портрет Анны Генриховны Каминской. Когда Герта приходила в гости к Ахматовой, мы знаем, что она создала целую серию ее литографированных образов, она предложила Анне Генриховне, тогда еще совсем юной девушке, ей тоже попозировать. И для каталога Анна Генриховна любезно согласилась написать небольшое воспоминание о том, как Герта приходила в их дом, и как она ставила свою модель, какие образы у нее в итоге получались. В нашем каталоге можно еще немножечко почитать таких вот свидетельств о том, как создавался тот или иной портрет.

Я 10 лет работаю здесь и понимаю, что если раньше была очень конкретная публика, были школьники, которые проходят Ахматову. И были группы пожилых людей. Ну, и были те, кто всегда приходит в этот дом. И они остаются сейчас, эта публика. То сейчас, так как у нас появился театр, так как у нас появились праздники в саду, так как у нас появились разные интерактивные программы, рождественские наши выставки, которые в семьях петербургских уже воспринимаются как традиционные, просто обязательно Рождество должно начинаться с Фонтанного дома, с наших спектаклей, с наших литературных выставок. Публика наша сменила лицо. Теперь совершенно неожиданно можно встретить и совсем юного человека, и человека, приехавшего из Петропавловска-Камчатского, например, специально, чтобы сходить в кабинет Бродского, и те, кого мы привыкли видеть всегда на открытиях наших выставок, наших любимых гостей, посетителей.

М. ПЕШКОВА: Ахматова и… Эта тема, мне кажется, безгранична.

С. ГРУШЕВСКАЯ: Она безгранична и, наверное, наше собрание как никакое другое способно об этом говорить совершенно на разных языках. Иногда мы делаем выставку, основанную на наших документах. Да? На нашем собрании рукописного фонда, на нашем книжном фонде. Но мне как хранителю фонда изобразительного материала, конечно, особенно радостно то, что сейчас вот мы все чаще и чаще стали рассказывать и об Ахматовой, и судьбе ее поколения в целом, поднимать разные совершенно темы, в разных ракурсах именно основываясь на изобразительном искусстве, потому что все-таки изобразительное искусство, оно совмещает документальную функцию и художественную. Это и отпечаток культурного языка в какой-то степени. Это все время и память о прошлом и в то же время какое-то ощущение грядущего, предчувствие будущего. Это все время возможность из разных имен, из разных авторов, из разных мест, изображенных портретов создать такую картину, которая даже для нас самих оказывается совершенно неожиданной. Тема открывается для каждого по-своему. Каждый раз в новом ракурсе. Наше собрание, оно все-таки очень богато изобразительным материалом, поэтому когда мы поняли, что у нас получается эта большая выставка портретного искусства, мы сначала немножечко занервничали, потому что делать выставку портретов, как известно, это очень сложное занятие. Поэтому нам была совершенно необходима помощь какого-то профессионального художника, который сумел бы в одном зале соединить более ста лиц. И вот Эмиль Капелюш, конечно, нам в этом необыкновенно помог. Мы ему очень благодарны. Он просто свершил волшебство какого-то самого высокого толка, превратив вот этот голубой лабиринт такого спокойного синего цвета, который эстетизирует пространство и не отвлекает зрителя от разглядывания, от общения с поколением, с конкретными лицами. И мы не хотели, чтобы эта выставка была наполнена каким-то излишним драматизмом или излишней эмоциональностью, потому что здесь слишком много такого материала, к которому каждый может относиться по-своему. Какие-то есть лица, которые сегодня всем известны. Здесь портрет Маяковского, портрет Блока, портрет Вячеслава Иванова. Да? Это имена, которые у нас сейчас на слуху. Мы хорошо знаем судьбы этих людей. То же самое можно сказать о художниках. Есть громкие имена Сомова, Альтмана, там Войтинской, Верейского. Зрители эти художнику уже знакомы. И судьбы этих художников тоже известны. Но мне кажется особенно интересным то, что вот на этой выставке есть те имена, которые иногда человеку ни о чем не говорят. Они то ли просто волею судеб забыты, то ли просто сфера деятельности у человека другая. Они знакомы только специалистам, любителям. Как, например, имя Вениамина Белкина. И когда человек встречается впервые с его портретом и пытается разгадать его, услышать голос этого портрета, то ему ничего не должно вокруг мешать. И в этом смысле, конечно, Эмиль Капелюш, он полностью достиг цели. Да, он знаменитый петербургский художник. С ним очень приятно работать. Поэтому вот, конечно, наши с ним вот такие мнения по поводу экспонирования вот этих вещей, они полностью совпали.

М. ПЕШКОВА: Герта Неменова.

С. ГРУШЕВСКАЯ: Как раз тот самый портрет Анны Генриховны Каминской. Она приходила в их дом на улице Ленина, писала Ахматову неоднократно. И мы показывали тоже ее работы, портреты Ахматовой. Но на выставке есть ее портрет Анны Генриховны и замечательный ее портрет Фаины Раневской в каком-то сценическом образе. Это вещь 50-60-х годов. Эта вещь акварельная. Неменова очень любила литографию. Это была ее излюбленная такая техника. Но вот портрет Раневской вероятно в сценическом каком-то образе, в костюме, в такой необыкновенной шляпе с цветами, в какой-то элегантной накидке, в такой легкой позе, он выполнен акварелью.

М. ПЕШКОВА: Из вступительной статьи Светланы Грушевской к каталогу выставки «Настоящий 20-й век: портреты современников Ахматовой», цитирую: «В одном из отрывков прозы к поэме Ахматова записала: «Ужас в том, что на этом маскараде были все. Отказа никто не прислал». И добавляла: «Читатели и зрители могут по желанию включить в это общество всех, кого захотят. Ожившее изображение, в список которых в поэме «Без героя» мог войти любой с портрета 20-го века, будет безмолвие великой молчальницы эпохи становится ее голосом. Портрет графический и живописный оживает всякий раз, когда встречается со зрителем». Конец цитаты. Звукорежиссеры – Наталья Квасова и Алексей Нарышкин. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».

Обложка книги