"Прирученной и бескрылой я в дому твоем живу" (Анна Ахматова, 125-летие со дня Рождения. Музей поэта). Часть 2 - Нина Попова - Непрошедшее время - 2014-07-13

Входная дверь в квартиру Н.Н.Пунина

В это окошечко дети могли видеть, встав на ванну, кто звонит

"Фотолаборатория" Н.Н.Пунина

Кухня

Столовая

МАЙЯ ПЕШКОВА: Мы вновь в музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме. И во сне не могла представить, что может быть столько восхитительное лето. Мне подарил его музей Анны Андреевны в год 125-летия со дня ее рождения и в четверть вековую дату его открытия в примыкающем с двора флигеле Шереметьевского дворца на набережной Фонтанки, где три десятилетия жила поэт с перерывом на эвакуацию. Даже не поехала, я рванула в Петербург. Спасибо Алексею Венедиктову. Не столько на белые ночи, сколько на международную научную конференцию, название которой «Анна Ахматова в пространстве мировой культуры». Забыты были достопримечательности, знакомые, странствия по пригородам и паркам. Я вся была там, на Фонтанке, где по словам поэта Шереметьевские липы – перекличка домовых. Потрясшая меня выставка портретов современников Ахматовой станет темой ближайших передач. Сегодня вновь встреча с Ниной Ивановной Поповой, директором музея. Не смотря на многолюдье гостей, Нина Ивановна нашла время провести меня по ахматовской квартире. Для тех, кто не знаком с Ниной Ивановной, напомню, четверть века назад Нина Ивановна, тогда сотрудник музея Пушкина на Мойке, перешла в Фонтанный дом. На ее плечи выпало все: и создание экспозиций, всего 8 месяцев было до 100-летнего юбилея, и кадровые проблемы, но главное – найти подлинники. Я нынче хотела праздника, и он случился. В этот год его подарила мне Нина Ивановна Попова.

НИНА ПОПОВА: Вообще в этом доме его арестовывали трижды. Так что, конечно, еще кроме всяких человеческих, житейских отношений тоже была еще хорошая память. У Ахматовой был сон, который она рассказывала. Он снился ей часто. К вопросу о снах Ахматовой. Стук в дверь, вернее звонок, и она понимает, что это чужие люди. Жесткий стук. Открывает дверь, входят красноармейцы или чекисты. Задают ей один вопрос: где Гумилев? Она с эти страхом живет. Она не жена уже давно с 18-го года. «Где Гумилев? Какой Гумилев?», - внутри у нее. Тогда она подводит их сюда к занавеске, поднимает занавеску и говорит: «Вот Гумилев». То есть она знает, что они связаны так, что сын за отца. Его спрашивали, за что сидел в свои 16 почти лет. Он говорил: «За папеньку и за маменьку», - очаровательно картавя всегда, и не произнося ни одной согласной буквы, как и отец впрочем. Ну, и она знала… как с этим жить, это связано с тем, какая будет судьба у сына, что что-то от нее такое зависит, что необратимо. То есть вернее от нее ничего не зависит, потому что это необратимо, и она будет виновата. Вот с этим чувством вины, на этом чувстве вины выстраивались их отношения с детства еще. Они непродуктивны, конечно. Поэтому это очень сложная история. Мать и сын, сын и мать. Тут надо рассказывать подробно, и тут нет виноватых. Тут с 2-х сторон, обе стороны и не виноваты, и виноваты. Ну, и дальше пошли. Здесь сейчас будут перед нами 4 комнаты, и здесь будет тоже звук дома. Вот нам очень важно было, чтоб были звуки дома и звуки истории. Вот мы на этом и строили всю эту звуковую так называемую экспозицию, которая теперь называется «Музейных людей звуковое наследие». Комната, которая была кабинетом Николая Николаевича Пунина. И когда Анна Андреевна поселилась здесь в середине 20-х, то, собственно говоря, это стала их общая комната. И вещи здесь настоящие из семьи Пуниных. Книжный шкаф и диван, и маленький шкаф, и все остальное на стенах. Вот фотография семейства родителей, врачи в Павловске.

Мальчик из дворянской семьи. Вполне дворянская. 1-ая его работа о Хокусае и о Рублеве. А потом начинается этот мощный интерес в сторону того, что будет называться авангардом. Ну, они все себя ощущали людьми нового века, который принес новые скорости, новые технические возможности, новый звук. То есть новый уровень связи между людьми и новый уровень сознания общественного. И он действительно искренне верил в то, что вот если революция им поможет и сбросит салонное искусство, так они все считали, это иго салонного искусства, и искусство выйдет на площади, на улицы, и все брандмауэры домов будут расписывать художники вместе с теми людьми, которые там живут и так далее. Но потом как он сказал году, наверное, уже в 19-м: «Кончился мой роман с советской властью». Это после того, как он закончил комиссарствовать в Наркомпросе. Так что преподавал всю жизнь, работал в Эрмитаже, умел объяснять искусство как никто другой. Те люди, которые слушали его лекции, говорят, что прекраснее этого редко слышал что-нибудь в жизни. А Анна Андреевна, когда здесь появилась, как я сказала, все сложно, но вот как-то все трое в этом треугольнике поняли, что нужно принять как нечто неизбежное. Анна Евгеньевна в комнате через столовую, в бывшей детской. Анна Андреевна здесь. Они все-таки были разные люди, Пунин и Ахматова. Это роман-страсть я думаю, ну, как всякий роман-страсть, ну, во всяком случае, типический – что ли? – закончился потом тем, что Ахматова стала ощущать какое-то давление. Не писала стихи. Собственно говоря, вот начиная с 24-го… якобы был запрет, якобы решение ЦК, устно ей сказал об этом Шагинян. Последнее стихотворение «Лотова жена» в «Русском современнике». Потом до 36-го года ничего у нее нет. Она понемножку пишет, но это очень понемножку. Ну, есть разные объяснения этого. То есть вслушивалась в то, что происходит, пыталась понять, не слышала никакого такого исторического звука кроме ужаса. Но еще не такого близкого ужаса, который будет толчком к «Реквиему». Я думаю, еще потому, что рядом с Пуниным. Вот это такая штука, которая к стихам явно не располагала.

М. ПЕШКОВА: То есть получается, что он негромко, но давил.

Н. ПОПОВА: Думаю, что да. Знаете, вот есть замечательные дневники Павла Николаевича Лукницкого, такого молодого человека, который здесь появляется году в 24-м, может быть, даже раньше, который мечтает написать биографию Гумилева. Анна Андреевна расскажет ему об этом и поможет. Влюбленного в нее. Это все понятно. И однажды он в 29-м записал разговор за столом, когда Пунин пиявил, мягко говоря, Анну Андреевну за то, что она там чего-то не приготовила, а Аннушка уехала, и теперь некому готовить, некому убирать, а она обещала. И делал он это очень унизительно. Ахматова не ответила на это. Взяла паузу, помолчала. За столом все втроем сидят. И через несколько минут повела разговор на другую тему. Понимаете, это ее дворянская кофточка такая вот, она не опускалась до того, чтобы оправдываться. Ну, не умела она вести хозяйство, что-то другое умела. Но ведь они же договорились, на каких условиях она входит в этот дом. И были приняты эти условия. И 29-й год, через 4 года что-то изменилось в характере их отношений, что понятно, и он ее очень ревновал. А она была человеком, женщиной, которая умела так вот поставить отношения, чтобы – ну, как сказать? – ну, вызывается ревность. Ну, хорошо. Устраивайте из-за меня турнир. Она умела это делать. Вот в ней был такой дар, знаете, Клеопатры, Каролины Собаньской.

М. ПЕШКОВА: И, наверное, ей это нравилось.

Н. ПОПОВА: Наверное, нравилось, потому что есть такой рассказ, как ее не было долго. Это он записывает в дневнике. Он побежал ее искать, бежал через Троицкий мост, а она на встречу идет в компании с Евгением Ивановичем Замятиным и его женой и держит огромный букет цветов. Замятин – его друг. И они смеются. И раздосадованный Пунин вырывает у нее на глазах у всех этот букет и бросает наземь. Я думаю, тут такие были сцены сложные. Ну, это опять-таки, понимаете, человеческая жизнь и отношения. Судить и рядить тут смысла нет. Просто объяснить, почему не писала. Вот собственно с этой точки зрения интересует – ну, как бы сказать? – некий такой рисунок психологический их отношений. Я думаю, потому что психологически эмоционально и, наверное, нравственно было трудно этот союз выдерживать ей, человеку вот совершенно другой стилистики, скажем так.

М. ПЕШКОВА: Мне кажется, она вообще никого не держала из мужчин.

Н. ПОПОВА: Думаю, что да. Во всяком случае мы знаем, что союзы были недолгие. Вот на этапе романтических таких отношений сильные, а потом как-то все это уходило. Я думаю, что для нее, знаете, дороже было вот не эти житейские, любовные, человеческие, а что-то другое.

М. ПЕШКОВА: Да.

Н. ПОПОВА: Да. Она… Хотя вокруг нее было столько, ведь если не говорить о мужчинах, молодых людей – женщин, которые за счастье почитали принести ей, что… там в авоське какой-нибудь хлеб или нужные ей книжки. И вокруг было очень много таких людей, которые хотели служить. И ей это нравилось. Хотите служить? Ну, как бы она заслуживала, чтобы ей служили. А, видимо, мужчины после этого этапа романтических отношений этого уже не принимали. Уже нужно было им служить.

Возвращаясь к Пунину, они расстались в 36-м, причем расстались опять так, без объяснений. Вдруг она поняла, что все кончилось. И это вот свойство, в силе, что ли? Они, видимо, как-то с Анной Евгеньевной на эту тему что-то сказали друг другу. Та сказала: ну, хорошо. И освободила детскую. И Ахматова перенесла свои вещи в бывшую детскую и стала жить одна. Все кончилось.

Я пью за разоренный дом,

За злую жизнь мою,

За одиночество вдвоем,

И за тебя я пью…

Ну, вот все. Это если говорить о Пунине. Так вот здесь, значит, он был в 49-м году, в августе арестован, когда началась эта борьба с космополитизмом. Он читал лекции в университете. А в июне последний курс подарил ему вот эту статуэтку Мадонны. Это не в его стиле экспрессионизм немецкий. Они купили в какой-то комиссионке, видимо, после войны ребята. Так они рассказывали здесь. Все скинулись и купили Пунину подарок по случаю завершения сессии. Это был конец июня. Его арестовали в августе. И как раз вся семья была в отъезде, его дочь и внучка. Дома была одна Ахматова в той комнате, которая бывшая детская, когда пришли за ним. Его увели. И Ахматова говорила, что когда его вели по лестнице, он повторял только одно слово «Акума, Акума». Так ее звал когда-то Шилейко, считая, что «акума» в переводе как будто бы с японского «колдунья, злой дух». Дух, вот ведьма. Перед этим здесь, кстати говоря, был арест Пунина в 35-м. Это последний в 49-м. В 35-м после дела Кирова, когда начали чистить дворян в Ленинграде. В ноябре 35-го пришли за Пуниным, арестовали Пунина и Лёву. Потом Ахматова рассказывала, что они с Анной Евгеньевной, понимая, что только взяли, сейчас же придут за архивом, за бумагами и еще кого-то возьмут. Они стали разбирать все эти шкафы, обирать там бумаги, которые могли там скомпрометировать, монархические, дворянские связи, и жечь их вот в этой печке. Кстати, печка неизменная.

Придут, когда они уже под утро обе закурили «Беломор», потеряв силы просто от страха и сильно очень. Вдруг с самой верхней полки на них полетела какая-то фотография. Она говорит: я подняла фотографию с пола, а там адмирал Аренс, отец Анны Евгеньевны, который отдает честь Николаю II. Говорит, мы вот все ведь разобрали и уничтожили, сожгли. И никогда нельзя все уничтожить и сжечь, потому что когда ты будешь считать, что ты все сделал, и все чисто, то из какого-то угла вылезет что-то, что даст им такую возможность… Вот это тоже про Ахматову. В ней много есть смысла, вот в этой истории. Для нас эта комната – это такие 20-е годы, потому что эти все 4 комнаты, они не по функции построены. Это кабинет, здесь как бы умственная жизнь. Там столовая, там ели. Не так. Каждая комната – это какое-то вхождение в десятилетие. Музей десятилетия 20-х, когда вокруг Пунина эти художники. Это и Татлин. Это и Малевич. Это и художники… с портретом Хлебникова. Это Тырса. Это Конашевич. Ну, это, в общем, художники его круга, которых он очень привечает. Они здесь всегда собираются. Они здесь бывают часто. Они говорят о том, что происходит, натурально совершенно понимая, что новая власть ломает их, ломает и ломает. Ахматова при этом присутствует. Кстати говоря, еще что в ней интересно, что она же была очень человеком способным, говоря там о том, что происходит в жизни, в искусстве, в социуме, в истории даже культуры дать такое определение этого, что однажды она записала, по-моему, несколько у нее это есть, что Пунин ее… Я не знаю. О чем там. Там непонятно, о чем идет речь. Что он схватил ее определение, вернее, так сказать, записал его, – что ли? – использовал его. И это было ему очень важно. Она умела совершенно по-мужски формулировать.

М. ПЕШКОВА: То есть ей была свойственна лапидарность?

Н. ПОПОВА: Да, да. И глубина, которую он как человек преподавательский понимал очень хорошо, что она ему нужна. Она, кстати, помогала ему с французского переводить письма Рубенса. И эта книга была издана в «Годеме». Там нет фамилии Ахматовой. Я не помню, стоит ли там. Но как раз не занимаясь стихами, она как могла пыталась помочь, занималась с Ирочкой французским. Вон там лежит такой словарь русско-французский под редакцией Макарова, толстенькая такая книга, которую она называла «Макарыч», и у нее это лежало всегда под подушкой. Надо ж было какое-то слово посмотреть. Она работала на самом деле. Если она писала в 20-е годы, это статьи о Петербурге. Она занимается историей и архитектурой, и очень интересно занимается. Потом начнется Пушкин. Но этому предшествовал Петербург. Как она говорила, сначала я любила море… Как же там точно? Потом полюбила лес и… ну, когда ходить стала меньше. Море, город, потом лес уже, когда трудно было перемещаться, имея в виду будку, землю.

М. ПЕШКОВА: Прирученной и бескрылой я в дому твоем живу. 2-ая передача с директором музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме Ниной Поповой из квартиры, где в течение свыше 3-х десятилетий жила поэт на «Эхо Москвы» в «Непрошедшем времени».

Заставка

Н. ПОПОВА: Теперь у нас столовая. Столовая – она столовая и есть. И вот опять же тот же Лукницкий рассказывает, как они собираются за столом. Вот их фотография, кстати. Анна Евгеньевна и Анна Андреевна, и Пунин, и гости. И Аннушка – это Анна Богдановна – приносит суповую кастрюлю и разливает поваршекой. Там может плавать полморковки, разделенной на много частей. Но это будет, как полагалось в прежней жизни, обед. И за обедом будут естественно говорить и разговаривать. И это будут не житейские разговоры про то, сколько стоит хлеб в ближайшей лавочке. Это замечательный в этом смысле дом. Правда, хороший. Ну, а в жизни люди какие… Ну, как сказать? Никто ж не выбирает. Так получается. Вот когда однажды Ирочка пришла из школы и сказала, что надо снять иконы, потому что они отсталые люди. Икона – это оскорбительно. И не может быть в доме икона. И Николай Николаевич через паузу ей сказал: «Ну, ладно. Хорошо. Ты у нас как партком завода красный гвоздильщик». Икона осталась потом. А дальше что было? Были очень важные пасхальные праздники, когда здесь обязательно красили яйца. И Лёва это делал и приезжал тоже. Это было, что называется, заведено и свято. Были рождественские такие менее, ну, такие… В России это не самый главный праздник. Хотя однажды Николай Николаевич привез из Сергиева Посада вертеп, он там в шкафу, внутри стоит. Мы выставляем вертеп вот ближе к рождеству здесь на столе. Художница Марина Азизян нам его повторила как бы. И яйца у нас бывают в пасхальную неделю обязательно. Еще стоит портрет Пушкина, что опять тоже очень важно, потому что в отличие от Владимира Владимировича Маяковского Николай Николаевич Пунин с парохода и с корабля никогда не сбрасывал. И даже есть его такие записи дневниковые, когда он предлагает Анне Евгеньевне отвезти Иру в Пушкинские горы. Ира – девочка еще совсем маленькая. Но вот эта ей закваска пушкинская очень нужна. Она ей очень поможет. Он пишет с 36-го примерно. И это он рассказал Ахматовой однажды такой сюжет, который она потом использовала в свое маленьком набросочке, который называется «Пушкин и дети». Так в 37-м году в этот замечательный столетний юбилей смерти, сталинский юбилей смерти Пушкина…

На Пушкинской улице у нас здесь в Питере стоит ведь памятник работы Опекушина, один из вариантов. И значит возле этого памятника улица славная такая, узенькая, хорошая, очень питерская. И играют какие-то детишки, всегда играли у подножья. А потом пришло решение каких-то начальников, значит, памятник снести, потому что он не соответствует. И когда приехали грузовики и какие-то люди с лопатами, и ломы были у них тоже, значит, стали чего-то такое пытаться якобы, не берусь, конечно, вот это делать с этим постаментом, то дети заорали: «Не трогайте! Это наш Пушкин». И якобы эти развернулись грузовики и уехали. Так ли это, мифология ли это, я не знаю. Я когда-то помню, что тоже в пушкинские времена своей работы вокруг этого памятника там что-то пыталась разузнать. Мне рассказывали жильцы дома, что этот памятник их спас, это к вопросу о питерской мифологии, во время блокады, потому что пушкинское от него очень далеко, воды не было. И когда всю воду отключили, они однажды, кто-то обнаружил, что под постаментом находится труба, и можно сделать такую отводку, и тогда будет вода своя. И они ходили с ведрами не на Неву, черте куда, а к подножию памятника, что он их спас во время блокады. Такая мифология в моей жизни была. Еще в 37-м году, не знаю, Анна Андреевна считала, что это так.

Еще вот эта картина Гринберга, которая тут никогда не висела. Тут вообще на стенах ничего не развешивали. Кнопками у Пунина его работы, Тырсы, Лебедева. Картины мы сюда перенесли, потому что когда делали музей, то первые годы у нас было очень много выставок художников, жизнь которых примерно как жизнь Ахматовой. При жизни им ничего не удавалось выставить. И все было тоже где на антресолях у родственников в других городах, потому что надежда на то, что когда-нибудь они будут востребованы не было никакой, потому что социалистическому реализму вот этот вот вид Ленинграда, как Вы понимаете, не нужен. Но вот этот город, в котором потеряно ощущение культурного слоя вообще, хотя эта крепость, тут слева биржа, и самое, так сказать, пушкинское и точное место, но нет этого места. Есть только одинокий человек на набережной, и набережная, и гранит набережной – грязный снег, грязный лед, и ничего нет больше. Вот это город. Вот собственно мы здесь про 36-й, накануне большого 37-го. Вот здесь такие альбомчики специально, чтобы в партфотографиях были у нас лица, опять он разъехался. И Лёва, и Пунин, и Анна Ивановна Гумилева, приехавшая из Бежецка, чтобы навестить мальчика, или с мальчиком – это еще до… Кстати, Вы знаете, в Бежецке, там мне рассказывали люди, что она не верила, Анна Ивановна, в то, что он расстрелян и погиб. Жила с верой в то, что не убили его, что он уехал в экспедицию, что он вернется. И умерла с тем, что он обязательно вернется. А умерла, между прочим, году в 42-м. Очень долго жила старуха. Да.

М. ПЕШКОВА: Гумилев был запланирован на долгую жизнь, я так понимаю.

Н. ПОПОВА: Я думаю, что да. И он ей был нужен. … Степанов и, кстати, 1-м когда-то сказал, что да не от любви неразделенной к Ахматовой он бежал. Ей так казалось, что из-за любви к ней. Он бежал, потому что он был поэтом, который не в салонах хотел стать поэтом, не в гостиных. Ему нужно было видеть мир. В мире он должен был быть деятельным человеком. И он собирался поначалу в Грецию, потом мимо Греции сделал крюк, открыл Африку. И из Африки потто уже три года подряд не выходил. Тогда он был поэтом. Тогда мог только стать. Это же прекрасно совершенно, не русский в этом смысле ход. Ну, Анне Андреевна так, ну, казалось и казалось. Ну, все, пошли дальше.

Куда Анна Андреевна в 36-м году перешла и здесь жила до 41-го, до отъезда в эвакуацию. Август. Жила одна. Отсюда ездила к Мандельштаму в Воронеж. Вот это вот чемоданчик настоящий, купленный тогда в дорогу. И вернулась из Воронежа. Это ее вещи здесь. Вот это статуэтка работы Данько, флакон надбитый, который они с Артуром Лурье купили где-то в Гостином дворе. Они же оба чувствовали… Вот понимаете, вокруг нее были люди такого же примерно масштаба и понимания какой-то глубины времени. И когда купили два флакона, один был очень надбит, и сказали, что Господи, такой флакон, наверное, был во времена Цезаря Борджиа. Если еще принюхаться, то мы яд здесь услышим времен Цезаря Борджиа. Яд времени, разрушающий человека и отношения человеческие, историю и социум. Вот так вот для них эти флаконы аукнулись. А все остальное… Вот эти две картинки мы повесили площадь Петрограда. Это тоже Гринберг. И 2-й художник Шендеров «Эрмитаж», 39-й год. Что здесь важно? Здесь начинала писать «Реквием», продолжала вернее писать. Начала еще в 35-м после ареста Пунина.

Уводили тебя на рассвете,

За тобой, как на выносе, шла,

В темной комнате плакали дети,

У божницы свеча оплыла.

А здесь продолжала «Реквием». Но уже в 38-м был арестован Лёва. И 1-е какое-то решение суда было чудовищное, там чуть ли не смертная казнь. Потом по 2-му кругу пошел – решение суда. Ну, за что? За какие-то разговоры естественно антиправительственные. Дошли до 15 лет. И сидел он в Крестах. Ну, вот отсюда, значит, 300-я с передачей здесь. И Лидия Корнеева вспоминает, как стоял какой-то шкаф, в котором все время открывалась дверца. Там в шкафу лежали мешочки с сухарями. Ей все приносили. Так сушили специально для Лёвы. Как сильно открывалась дверца, и падали эти мешочки. Отсюда в Кресты. Да. И вот здесь есть два сюжета, вот если говорить о Лёве по фотографиям. Портрет Лёвы 38-го года. Я такую видела в некоторых домах во времена своей молодости. Это семейная фотография. Николай Степанович, маленький Лёва. 15-й год, апрель. Анна Андреевна. Царское село. И люди, хранившие, стали отрезать части, где Николай Степанович изображен, потому что с 29-го года упоминание имени чревато грозит санкциями, как говорят теперь. Такая фотография бытовала. Не у Анны Андреевны, конечно. Это, так сказать, лицо времени. Лёва молодой и его подельники, который с ним пошли тоже по делу точно также и имели те же 15 лет. Один из них – Шумовский, замечательный совершенно человек, занимавшийся восточными языками, культурой. Совсем недавно умер. Еще будет вот такой сюжет, у нас Анна Андреевна с мальчиками Вовой и Валей… В соседней комнате еще жила Таня Смирнова со своими детьми. И Владимир Георгиевич Гаршин в эти году здесь. С 36-го примерно для нее очень важный человек. Он врач-патологоанатом, племянник писателя Гаршина, ну, человек ее, так сказать, склада и близкий по духу, очень ей поклонявшийся.

А вот эти звуки времени пошли. Это начало обстрела, между прочим, Ленинграда. Который носил ей в муфте, Анжела Рубенштейна не так далеко, горячий бульон в муфте жены. Он был женат, конечно. Чтобы ее поддержать. Потом ее записочка: «Дорогой друг! - это обращение к Гаршину, - у меня просьба, - сейчас я прочитаю, - не заперла ли я кошку Настю в моей комнате? Москва хорошая. Позвоните мне. Не знаю, когда приеду». 40-й год. Отношения были очень, ну, с его стороны высокие. Да и она считала, что здесь все понятно, определенно. Но он был женат. Когда она уехала в Ташкент и вернулась из Ташкента, все разладилось, потому что разладилось. Это опять не хочется говорить про подробности, но ей показалось, что его изменилось отношение к ней. А оно наверняка изменилось. Он был главным патологоанатомом этого города. И эти 900 тысяч человек, он знал, сколько их. И рассказывали, что его жена умерла от голода, упала на улице. Когда ее нашли, ее съели крысы. Лицо. Он знал, что такое человек вот в этих экстремальных, нечеловеческих условиях блокадных. Когда она вернулась из Ташкента там, ну, какое-то такое ощущение эвакуационного мира в Ташкенте, где она была человеком номер один, и рядом была Фаина Георгиевна Раневская. Она еще принесла откуда-то такой шлейф других отношений, другой роли своей, другого качества отношений. Я думаю, что для него это было невозможно. Он встретил ее на перроне Московского вокзала. И он сказал ей: «Куда мне Вас отвезти?» А она перед этим всем говорила: «Я еду к мужу». Куда мне Вас отвезти? Ну, дальше там еще было одно очень тяжелое объяснение. Она его винила, очень винила. Но я думаю, что тут как и с Лёвой, тут нет виноватых. Кто-то виноват больше, чем… Ну, так вот получается. Разные опыты.

М. ПЕШКОВА: Заглянула в интернет и узнала, что Нина Ивановна окончила филфак Ленинградского университета, автор пяти книг о Пушкине. Не стану вас загружать библиографией, но именно Нина Ивановна Попова пишет все вводные статьи, сопровождающие издания музея с соавтором и без оных. Среди таких изданий «Это было так», «Бег времени. Фотолетопись поэта», «Ахматова. Последние годы», «Ахматова и Гаршин», «О поэтическом сопротивлении режиму и судьбе». Нина Ивановна – автор множества научных статей, в частности большой статьи о Фонтанном доме в сборниках 300-летию Шереметьевского дворца, а также в томе, вышедшем в Италии эссе «Ахматова и Петербург». Именно Нина Попова создает в музее ту атмосферу, куда старается прийти петербургская интеллигенция и стар, и млад. Там хорошо. Туда тянет бывать. Звукорежиссер – Наталья Квасова. Я Майя Пешкова. «Прирученной и бескрылой я в дому твоем живу». К 125-летию Анны Ахматовой на «Эхо Москвы» в рамках программы «Непрошедшее время».