Не только о Пастернаке - Мишель Окутюрье - Непрошедшее время - 2014-04-13

МАЙЯ ПЕШКОВА: Постоянно вертится в голове песня Кукина «Ну, что, мой друг, свистишь, мешает спать Париж?» Сие значит, что часто возвращаюсь я к парижским записям. Не за горами майские дни, а вместе с ними и память о Пастернаке. Вот и хотела вас познакомить с переводчиком и исследователем творчества российского нобелевского лауреата Мишелем Окутюрье, автора сборника «Пастернак о себе», а также автором многих статей о русской литературе. В послужном списке профессора Окутюрье переводы на французский Ахматовой, сборника Мандельштама «Тристия». Но мы говорим нынче о Пастернаке.

МИШЕЛЬ ОКУТЮРЬЕ: Я был знаком с Пастернаком. Я к нему ходил, когда еще был студентом в Москве. Потом я его переводил. Первое собственно было, я написал эту небольшую статью. Это было… чай 57-го года в журнале «Эспи» и сделал несколько переводов, такое… около 10 переводов, которые были опубликованы в этом журнале. Эта моя статья служила предисловием к этим статьям. Я не посмел тогда… Это было уже после того, как я к нему ходил, как с ним разговаривал. Но я был тогда студентом очень молодым и робким собственно, я не посмел ему послать эту… Но он ее достал. Ему кто-то привез этот номер журнала. Правда, тогда о нем собственно писали не очень много. Тогда это было еще до «Доктора Живаго». И ему статья и мои переводы очень понравились. Я перечитываю его переписку последних лет, и он несколько раз меня там упоминает как своего лучшего переводчика и так далее. Я тоже Хлестаковым был. Вот. После этого это он сам мне написал собственно отзыв на эту статью, на мои переводы и так далее. И потом я ему написал это уже немного… чуть позже, когда я исполнял свои гражданские обязанности на флоте, это было при моей военной службе собственно, и мне было скучно, и я писал стихи. И я ему послал одно стихотворение, о котором я ему говорил, что это… мне кажется, что я все время только перевожу Пастернака, что это не мое, а пастернаковское вдохновение, так сказать. И он мне на это ответил очень красивым письмом. Оба эти письма я их дал Вероник для ее выставки, и она их… 1-е письмо…

М. ПЕШКОВА: Почерк похожий на журавли, как писала Ариадна Эфрон.

М. ОКУТЮРЬЕ: Да, да. Вот 1-е письмо и 2-е, оба письма здесь были. Они были выставлены на этой выставке, и они потом были отпечатаны.

М. ПЕШКОВА: Да, если можно, прочитайте, пожалуйста.

М. ОКУТЮРЬЕ: Ну, есть даже… немножко неудобно читать, потому что оно очень лестное.

М. ПЕШКОВА: Окажите честь.

М. ОКУТЮРЬЕ: «Дорогой, восхитительный Мишель! Я боюсь писать Вам по-французски, настолько меня впечатляет Ваша манера мыслить и писать. Почему Вы меня сразу не предупредили, каким большим и прекрасным талантом Вы обладаете? – мое ощущение тогда, - Ваши прозаические стихотворные строки потрясли меня четкостью и глубокой гармонией Ваших строф, с которыми я познакомился лишь неделю назад. В любом случае привлекли мое внимание, будь то перевод моих или Ваши оригинальные стихи. Если Ваши страницы имели хоть малейший успех, и Вам были сделаны предложения на будущее, располагайте мною как пожелаете. Я отправляю Вам все, что написал или все, что еще напишу. Думаю, что почтение, которое все Вы испытываете ко мне, это преувеличенное и… - позволение его переводит, как захочется. – Чувствуйте себя свободным. Будьте смелее. Вы меня привели в восторг и тронули в самое сердце. Обнимаю Вас искренне и с признательностью. Ваш Б. Пастернак». Вот.

М. ПЕШКОВА: Там дата стоит?

М. ОКУТЮРЬЕ: Да, это 9 августа 57-го года.

М. ПЕШКОВА: То есть до Нобелевской премии оставался год.

М. ОКУТЮРЬЕ: Да. Я один из 4-х переводчиков «Доктора Живаго». Да, это в августе 57-го года мы уже были заняты этим переводом.

М. ПЕШКОВА: Кто остальные три? Мадам де Плюайяр?

М. ОКУТЮРЬЕ: Да, Жаклин де Плюайяр – это моя знакомая. Собственно это коллеги. И Элен Бердье, которая в прошлом году… Нет? В прошлом году умерла. Тоже коллега. И Луи Мартине – тоже коллега, который жив еще, и был преподавателем. Сейчас он тоже на пенсии в городе Экс. Мы все были знакомы именно как студенты, потом Мартине… вместе с ним ходили к Пастернаку, когда я его впервые посетил. И потом Жаклин и Элен ходили к нему уже позже, после меня, в конце 56-го – начале 57-го года, когда они собственно ездили в Москву на что-то вроде стажа, потому что они были преподавательницы русского языка, и они познакомились в этом случае с Пастернаком.

М. ПЕШКОВА: Именно Жаклин де Плюайяр в подкладке своей шубы перевезла во Францию роман «Доктор Живаго». Это так?

М. ОКУТЮРЬЕ: Собственно это не единственный экземпляр, потому что 1-й экземпляр, который послужил 1-му изданию, – это был агент Фельтринелли, Серджо Д’Анжило, которому сам Пастернак в августе 56-го года отдал рукописи, которые он привез в Италию Фельтринелли, который сразу же заключил с Пастернаком контракт и издал 1-е собственно… 1-й перевод – это был итальянский перевод. Потом Элен ездила в Москву в конце 56-го года и привезла экземпляр, это тот экземпляр, по которому я, первый, прочитал роман, потому что она… Тогда мы жили и работали в том же городе, в городе Тулузе. Она привезла, мне дала рукопись. Я ее прочитал. И потом Жаклин в шубе или не знаю, но она тоже привезла, по-видимому, один экземпляр. Да.

М. ПЕШКОВА: А дальнейшие контакты с Пастернаком? Вы говорите, здесь два письма опубликованы в каталоге выставки «Русско-французская интеллигенция 20-30-х годов. Материалы из архивов».

М. ОКУТЮРЬЕ: Да, да.

М. ПЕШКОВА: Да. 2-е письмо Пастернака, о чем оно?

М. ОКУТЮРЬЕ: Это как раз то… Я прочитал 1-е письмо. Это после моей публикации в журнале «Эспи». И 2-е письмо – это ответ на пересылку моего стихотворения. И он мне очень так собственно говорит, что ему очень понравилось мое французское стихотворение, что даже, что он как раз нашел его, возвращаясь с прогулки, и где его вдохновило зрение полей и так далее, и он, вернувшись, нашел мое стихотворение, как будто бы это было его. И отвечая на то, что я ему говорил, что мне кажется, что я пишу совсем неоригинально и что это просто Пастернак, то, что я продолжаю переводы, он пишет очень интересно, и собственно это тоже принадлежит уже к историко-литературным материалам, где он говорит, что у него с Рильке было то же ощущение, что 1-е стихотворение, которое он писал, он их чувствовал как перевод Рильке. Вот. Что там собственно… Это одно из 1-х свидетельств влияния Рильке на Пастернака. Вот это собственно…

М. ПЕШКОВА: Прочитайте книгу, пожалуйста.

М. ОКУТЮРЬЕ: Длинная, да?

М. ПЕШКОВА: Пусть будет длинная.

М. ОКУТЮРЬЕ: «Дорогой Мишель! Безумие пытаться отвечать на Ваш естественно свободный русский моим смешанным французским. Но на это есть иная причина. Ваше письмо доставило мне огромное удовольствие. Но еще большее удовольствие доставили мне Ваши стихи. Стихи прекрасные, но я еще к этому вернусь. Я не хочу анализировать Ваши ощущения близости ко мне, которая, на Ваш взгляд, в Вас обитает. Но у меня не было такого чувства в отношении …, который был для меня Богом, поскольку он писал на одном со мной языке. А вот в отношении Рильке я лишь недавно освободился от такого ощущения. Мне всегда казалось, что в моих попытках создать оригинальные произведения во всей моей художественной деятельности я лишь перевожу или развиваю его мотивы, и ничего не добавляю к его оригинальности, и по-прежнему плаваю в его водах. Наряду с некоторыми верными соображениями понимаю, что я был не прав. И как раз такую ошибку совершаете и Вы. Различие языков увеличивает внешнее сходство между произведениями, мысли и традиции, выражениями в одном и в другом случае. Та неопределенность, которую неизбежно содержит гуманитарная мысль, лишь увеличивается за счет неясности дистанции, разделяющей языки, и затрудняет сравнение. Предметы предстают равными. Пространство, если можно так сказать, между стихотворением и его переводом, любым переводом, – это более широкая, неподобающая определению поэзия, нежели оба эти выражения. В этом промежутке оказываются описание и недействительность в полном смысле. Перейти от одного языка к другому – это больше, чем переехать из одной страны в другую, это скорее шаг из века нынешнего в другой, представляемый лишь в мечтах. Я распечатал ваше письмо после полуденной прогулки последней залитой ослепительным солнцем, слушая отдельный глухой, непристрастный шум поездов. Этот шум заполнял собой все пространство до горизонта. Этот будет по светлому, белому пространству радостному и залитому солнцем, это был путь к жизни, путь широкого и уверенного существования, которое в этом огромном пространстве тишины выражало себя на манер голубей. Уже в течение нескольких дней я начал писать одну вещицу в стихах, но после короткого однодневного перерыва пришлось вновь вернуться к письмам. Возвращаясь с прогулки, я намеревался начать что-нибудь об этой зимней тишине до самого горизонта и о шепоте железной дороги. Вернувшись домой, я обнаружил написанные Вами стихи. Однако это чувство было продолжением ошибки, о которой я и говорил выше. Стихи мне обыкновенно понравились. Мне казалось, что та неуверенная тишина до краев отражает эту точность, которая не была целью стихов. И в некоторых местах в конце строк я предпочел бы глагол или существительное. Я вижу, что я ошибаюсь. Строки прекрасны, - это тоже читали, это Жаклин де Плюайяр. – В моей вчерашней телепрограмме были слова «обнимите Жаклин». Я совершенно забыл, что это могло сбить ее с толку, и пусть она простит меня за это». Тут собственно да, это немножко смешно, потому что embrassez – «обнимите» по-французски. Он побоялся, что это может быть понято слишком фамильярно – embrasser, потому что это тоже поцеловать. Embrasser – это обнять, поцеловать и так далее. Так что устыдился задним числом за то, что он так обратился к Жаклин.

М. ПЕШКОВА: Президент Славянского института в Париже, профессор русской литературы в Сорбонне Мишель Окутюрье не только о Пастернаке. Воспоминания на «Эхо Москвы» в «Непрошедшем времени».

М. ПЕШКОВА: А как Вы попали в Москву?

М. ОКУТЮРЬЕ: Я попал, ну, в общем, это длинная история. Впервые я попал в Москву, когда мне было 12 лет как сын французского журналиста. Кстати, Густав Окутюрье тоже славист, очень хороший был, очень большой переводчик русской литературы, который перевел весь дневник писателя Достоевского…

М. ПЕШКОВА: Это Ваш отец?

М. ОКУТЮРЬЕ: Это мой отец, да. Гюстав Окутюрье. В общем, он несколько отредактировал Гоголя в этом изящном издательстве «Плеяд» и переводил весь…

М. ПЕШКОВА: Это у «Галлимара»?

М. ОКУТЮРЬЕ: У «Галлимара». Весь дневник… Все эти переводы он сделал уже позже, когда вышел на пенсию. Но он был назначен в Москву корреспондентом агентства «Франс Пресс» в 45-46-м году. Сразу после войны. Да. Во время войны был здесь во Франции, работал в сопротивлении и, значит, когда было восстановлено такое официальное агентство «Франс Пресс», французское «Франс Пресс», он был назначен редактором, и его послали корреспондентом в Москву. Мы за это время, за время войны, собственно это тоже длинная история семейная, мы были в Египте. Ну, перед войной мой отец был журналистом французским в Югославии, в Белграде. Когда, значит, немцы вторглись в Югославию, он собственно… или после того, как собственно Франция была побеждена, был подписан… ну, пришел к власти Петен и так далее, то он решил собственно нас эвакуировать в Египет, потому что он с самого начала был за де Голля, против Петена. И он собирался собственно… отправил семью, мою мать, ее мать, чешку, потому что моя мать чешка по происхождению. Моя бабушка – чешка, которая ни слова на другом языке… ни на каком другом языке не говорила. И у меня старшая сестра и младший брат. Нас было трое в семье. И он всех нас решил отправить в Египет, где собственно была английская власть, чтобы нас спасти от немецкого нашествия Гитлера. И, значит, он нас отправил в Египет, и мы всю войну провели там, в Египте, где собственно нас поддерживал то, что называется Комитет свободной Франции. Это те французы, которые были за де Голля, которые образовали этот комитет и которые помогали нам в качестве именно семьи участника де голлевского сопротивления в Югославии. А отец уже не успел выехать, как хотел из Югославии. То есть выехал в конце концов, но должен был вернуться во Францию. И он всю войну там провел, так что мы всю войну, 4 года, были без известия о нем. И он работал здесь, и одновременно участвовал в сопротивлении, и после войны, значит, был назначен корреспондентом. Он, я не знаю, выбрал ли он сам или нет, потому что он был русистом. Он занимался русским языком давно, уже со времени студенческих лет. Он был однажды в Москве в 23-м году, когда еще не было официального обмена, но он ездил просто как какой-то стипендией французского правительства, чтобы усовершенствовать свой русский язык.

М. ПЕШКОВА: Остались ли воспоминания отца о пребывании в Москве, в России?

М. ОКУТЮРЬЕ: Нет, нет. К сожалению, он мало писал. Он ничего не писал. Есть некоторые воспоминания его коллег, которые об этом говорят, но он ничего об этом не писал. И когда война кончилась, он собственно был назначен в Москву, и приехал за нами в Каир, чтобы отвезти нас в Москву. Он потом поехал 1-й, один в Москву, а мы потом отправились уже из Каира в Москву через Тегеран самолетами. Тогда еще не было нормальных линий. То все были полувоенные линии. Мы провели несколько ночей в Тегеране. И оттуда уже на советском самолете полетели в Москву. И это воспоминание еще об этом полете, я вспоминаю, как мы приземлились в Сталинграде в таком… Мне показалось, что это простое поле. Потом меня поразило, что одним из пилотов была женщина. Мы прилетели в Москву. Это было в октябре 45-го года. Мне было уже 13 лет. Собственно мы провели только один год в Москве. Июнь 46-го. И вот этот год… отец хотел, чтобы мы ходили в русскую школу. Но тогда для иностранца это было очень сложно. Надо было писать какие-то ходатайства и так далее. Так что он, по-видимому, получил разрешение уже когда он был на отъезде. Так что мы год, целый год с сентября 45-го по июнь или август 46-го не ходили в школу, получали из Франции какие-то par correspondance – это значит заочные собственно работы. Но главной школой был двор нашего дома, где все время играли ребята, поскольку тогда была двусменная система. Мы ходили туда все время, играли с ребятами из обеих смен. В общем, и так выучили очень быстро русский язык, поскольку нам это легче, поскольку мы говорили по-чешски уже. С матерью и с бабушкой мы говорили по-чешски. Так что довольно быстро приобрели русский язык. И уже потом, когда мы вернулись во Францию, попали во французскую школу и так далее, то родители, отец главным образом, настаивали на том, чтобы мы продолжали русским языком, наняли нам учителя, который к нам ходил и давал нам русские уроки. 1-е русские уроки, кстати, мне давал отец в Москве. Он учил меня. Я собственно устной речи учился с ребятами во дворе, но письменной меня научил отец, что таки как писать русские буквы. Но это очень быстро прошло.

М. ПЕШКОВА: «Мама мыла раму» Вы учили?

М. ОКУТЮРЬЕ: Что? Мама мыла… Нет.

М. ПЕШКОВА: То, что учили российские дети.

М. ОКУТЮРЬЕ: Да, но я не помню. Но я помню, к нам потом ходила учитель, которая нам давала читать что-то, ну, «Крокодил», например, и такие вещи. Да? И разные такие детские стихотворения.

М. ПЕШКОВА: Где Вы жили в Москве?

М. ОКУТЮРЬЕ: Это на улице Чкалова. Это на углу…

М. ПЕШКОВА: Садовое кольцо?

М. ОКУТЮРЬЕ: Да, кольцо. И улица потом та, которая идет в центр. Это угловой дом такого… 20-х годов, такой Ле Корбюзье.

М. ПЕШКОВА: … аршак?

М. ОКУТЮРЬЕ: Вот это я не знаю. Может быть, я не знаю. Это…

М. ПЕШКОВА: Значит…

М. ОКУТЮРЬЕ: Этой такой…

М. ПЕШКОВА: … дом Ле Корбюзье.

М. ОКУТЮРЬЕ: Наверное. Да, да. Это дом Ле Корбюзье. Да, да.

М. ПЕШКОВА: С кем дружил отец? С кем он общался? Приходили друзья в дом?

М. ОКУТЮРЬЕ: Все-таки тогда это был все-таки 45-46-й год, тогда общение для иностранного журналиста особенно с русскими было очень сложно. У нас не было собственно… Одна… Даже дети ходили очень… Нам случилось 2-3 раза приглашать в дом своих товарищей со двора.

М. ПЕШКОВА: На день рождения, например.

М. ОКУТЮРЬЕ: На день рождения или… ну, я помню, например, мы устроили на Рождество, как это делается у нас особенно на юге, ясли…

М. ПЕШКОВА: Да, да.

М. ОКУТЮРЬЕ: … с такими фигурками.

М. ПЕШКОВА: Вертеп по-русски.

М. ОКУТЮРЬЕ: Вертеп, да. А те дети, которые ходили, им нельзя было объяснить, что это такое. Они не понимали. Они не знали, что это такое «вертеп» и, конечно, перевести, найти русские слова для этого объяснения было очень сложно. Также я помню, как мы ходили, у нас была одной из таких любимых игр после войны, была игра «Монополия». Не знаю, существует ли она…

М. ПЕШКОВА: Существует.

М. ОКУТЮРЬЕ: И она, наверное, уже существует.

М. ПЕШКОВА: Существует. Она во всем мире существует.

М. ОКУТЮРЬЕ: Да. Вот и… Но в России тогда ее не было. И им очень это нравилось, когда им объяснили правила игры, и они называли это, конечно, играть в капиталиста. Это, конечно, был… Вот так. Значит, я на этом остановил. В общем, мы провели, значит, год так и научились русскому языку.

М. ПЕШКОВА: Когда Вы вернулись сюда, кто Вам преподавал русский язык?

М. ОКУТЮРЬЕ: Это такой старый эмигрант. Его фамилия, я помню его фамилию, Фридьев. Он был юрист. Совсем не известный человек. Это такой пожилой человек, который давал уроки русского языка. Вот так. А потом это с самого начала, потому что, ну, стали устраивать курсы русского языка в лицеях, и я потом ходил на курсы русского языка в лицей.

М. ПЕШКОВА: Вы слушали воспоминания профессора русской литературы в Сорбонне, президента Славянского института в Париже Мишеля Окутюрье. Продолжение следует. Перевод писем Бориса Пастернака – Татьяна Пелипейко Звукорежиссер – Александр Смирнов. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».