Камасутра книжника - Александр Генис - Непрошедшее время - 2014-01-26

М. ПЕШКОВА: Делюсь я радостями ярмарки нон-фикшн. Встречами с авторами и представленными ими книгами. Одна из них - « Уроки чтения. Камасутра книжника» Александра Гениса, приехавшего на ярмарку из Нью-Йорка, где живет уже более трех с половиной десятилетий. Скрою свой восторг по поводу этой книги, сославшись на отзыв читателей. Все 35 уроков литературного гедонизма наглядны, увлекательны и полезны. Освоив их, каждый окончит школу чтения, которая, по твердому убеждению Гениса, сулит общедоступное ежедневное счастье для всех и даром. Последние слова – это слова А. Гениса. В программе « Непрошедшее время» А. Генис. Книга писалась много лет?

А. ГЕНИС: Эта книга придумывалась лет 50, может быть, и 55, если учесть, что мне сегодня 60. Это было давно. Писалась она 4 года. Я мечтал ее написать всегда, и все время откладывал по одной простой причине – из суеверия. Была у меня такая идея, когда я стану старым, выйду на пенсию, кончится моя жизнь, тогда я всласть поговорю о том, что я люблю больше всего, о книжках. Я мечтал написать любовные истории ( НРЗБЧ)« Тысяча и одна ночь». Любовные истории об отношениях читателя с его библиотекой. Поскольку я абсолютно уверен, что каждая библиотека абсолютно индивидуальна, и книжка, которая не просто прочитана. Она вся измазюкана карандашом, пятна от борща, переплет оторван. Это уже не автора книга, а читателя. Об этом я хотел написать. В какой-то момент пришло мне в голову это и пришло, когда на потом оставляете, это потом пришло. Я стал ее сочинять. Интересно, что у меня был конкретный повод. Книжка долго готовится, готовится. У меня так часто бывает, когда вдруг что-то происходит в жизни, какой-то моментик такой, звоночек сверху. И все, пришла пора. У меня такой момент наступил у дантиста. Я пришел к дантисту, приемная зубного врача, они все одинаковые. Там всегда лежат журналы, люди приходят со своими книгами, ждут, читают. Никто больше не читает в приемной у дантиста. И в любой другой приемной тоже. Стоит экран телевизора, и все смотрят телевизор. Раньше читали каждый свое, теперь телевизор смотрят один на всех. Я подумал, что что-то изменилось в мире. Чтение перестало быть естественным и необходимым. Это стало роскошью и причудой барской. В нем появился аристократический момент, как бальные танцы, или кататься на лошадях, или под парусами. Это приятное и необходимое. Тогда я решил, что не только мне важно рассказать, как стоит, почему это стоит делать. Почему нам нужны книги. Не потому, что с ними и легче жить, лучше жить. Только по одной причине: с ними приятнее жить. Вся эта книжка – это рассказы о радости, которую дарует нам чтение. Так я начал ее писать. Писал я ее 4 года. Я очень благодарен « Новой газете», которая все это время печатала новые главы. Раз в месяц они шли в «Новой газете». Художник « Новой газеты» Петр Саруханов каждый раз делал такую чудную картинку, что я думал: вот эту бы на обложку. В конце концов, пришла пора ее заканчивать, что было очень печально, потому что « Тысяча и одна ночь». Я подумал, кто же будет читать « Тысячу и одну ночь». Мой издатель, замечательная Елена Шубина, которая 4 года назад сказала: « У тебя есть книжка?» Я сказал, что есть, я сказал, что только начал первую главу. Я буду ее писать минимум 4 года. Она сказала: « Хорошо, я подожду». И она ждала. Когда подходило к 4 годам, она сказала, что пора кончать. Я вывел название последней главы. У меня с самого начала было придумано, что первая глава будет называться – начало. А последняя, как вы догадываетесь, конец. Так я закончил книгу. Теперь она вышла. Горюю. А что я будут делать дальше? Как мне жить? Пенсии же не бывает у писателей. Писатель пишет до конца, поэтому я с этой книжкой расстаюсь со слезами.

М. ПЕШКОВА: Вы говорите о том, что это « Тысяча и одна ночь». А продолжить нет желания?

А. ГЕНИС: Нет. У меня есть правило, которого я придерживаюсь, 40 лет пишу. Правило заключается в следующем: никогда не писать одну книжку два раза. Я считаю, что у книги есть свой рост. У нее есть нечто такое, что именно для этой книги. У каждой книги должен быть свой жанр. Я больше всего на свете боюсь повторяться. Есть писатели, которые всю жизнь пишут одну книгу. Они продолжают и возвращаются. Лучше ничего не писать, чем писать то, что уже было. Конечно, отношения с книгами продолжаются, но сейчас, мне кажется, я никогда больше не буду писать о литературе. Я написал все, что мог. Все, что у меня было. Я ничего не оставлял про запас. Я когда-то прочитал у Гете фразу, которая меня поразила своей дерзостью. Гете сказал: « Хлеб творчества нужно делать из зерна, оставленного на посевы». Нет неприкосновенного запаса, ты должен выложить все, что у тебя есть. И ничего не жалеть. Только тогда книжка чего-то будет стоить. Поэтому все. С этим мы закончили.

М. ПЕШКОВА: Брат ваш, как я поняла, читает всю жизнь одну и ту же книгу?

А. ГЕНИС: За обедом. У него « Мертвые души» лежат на столе. И он каждый раз, когда садится есть, читает на том месте, где открылось. Книжку уже почти нельзя разглядеть, она вся в пятнах. Поскольку мы люди русской культуры, то часто едим борщи. И борщ оставляет особенно ядовитые пятна. Он абсолютно убежден, что « Мертвые души» читать нужно всегда. Я с ним согласен. Забавно было, я разговаривал с одним профессором, профессоршей, если можно так выразиться, американской слависткой, замечательной образованной женщиной, очень известной. Она мне сказала: « Скажи мне честно, никто же ради удовольствия Гоголя читать не станет? Мы тоже "Беовульфа" не читаем ради удовольствия». Я ей рассказал про своего брата, она покосилась и сказала, что мы, русские, дикие люди.

М. ПЕШКОВА: Та библиотека, которую вы привезли с собой из России, она наверняка была большая?

А. ГЕНИС: Мы привезли из России тысячу книг. Там было ограничение на определенный размер или вес. Туда влезало две вещи: тысяча книг и пуховая перина. Пуховая перина тоже сохранилась. Мы из нее сделали подушки. И честно разделили между всеми. Лучше подушек не бывает. А книги - это все русские книги, которые мы тщательно собирали. Мы как готовились жить в Америке? Подметать улицы. Что нам делать, чтобы бороться с ностальгией, когда мы будем подметать улицы? Герцен, Белинский, Писарев. Самое смешное, что я выменял все эти собрания сочинений на Д. Лондона, на самых популярных авторов. Все на меня смотрели, как на идиота. Как можно восемь томов Лондона обменивать на десятитомник Герцена. Должен вам сказать, что все к делу пришлось. Недавно я писал о Герцене. Перечитал « Былое и думы». В полном восторге. Я « Былое и думы» читал с той же стороны, что и Герцен. В России читать – это одно дело. Что ему в Лондоне могло не нравиться? Когда ты читаешь это в Америке, ты уже понимаешь Герцена. Эти книги пришлись к делу. Я до сих пор, стыдно сказать, Белинского перечитываю. Моя библиотека сыграла свою роль, потому что книжки были, многие от отца оставались. Десятитомник Пушкина 49 года, маленький такой, уютный. Я не могу представить, как Пушкина можно читать в большой книжке. Она же маленькая должна быть. Она должна быть ампирная. Новый Пушкин мне уже не нужен. У меня есть свой. Многие книжки памятные. Недавно я открыл книжечку, которую даже не замечал. Она стояла такая. И вижу, написано – Ангелина Бузинова. Ангелина Бузинова –это моя мама в девичестве. Было так трогательно.

М. ПЕШКОВА: Хочу вернуться к началу книги « Уроки чтения». Вы работали в школе?

А. ГЕНИС: Да. Я окончил Латвийский университет. На втором курсе я женился на однокурснице. Нам помогает с моей женой коротать время, когда мы ведем машину, долго надо ехать. Мы ведем филологические игры. Оба филологи. Нет для нас большей радости, чем филологические игры. Смысл заключается в том, как свести с ума иностранцев. Если есть молочник, то у него жена молочница. Если есть мельник, то у него жена мельница. Попробуйте это иностранцу объяснить. Я женился, и одна глупость ведет за собой другую, в 20 лет я пошел работать пожарным. Все равно денег не хватало. Я стал работать на 5 курсе учителем. Я учился в университете, работал пожарным, работал учителем. Иногда я делал это все вместе. Иногда я приходил сдавать экзамены в пожарной каске. Как вы понимаете, это было экзотическое зрелище. При этом я еще был хиппи. У меня были длинные волосы. А потом я бежал в школу и пытался что-то преподавать. А в пожарной охране проверял диктанты. Короче говоря, это была живописная жизнь. В школе я успел поработать. Для меня это был урок на всю жизнь. Для меня это было чрезвычайно важным уроком. Я понял, как можно ненавидеть школу и учителей. Я понял, что это самая трудная профессия в мире. Я всегда преклоняюсь перед хорошими учителями, потому что ничего нет труднее, чем заставить себя полюбить маленького и неполноценного человека. Не бояться, что тоже очень непросто, потому что они ничего не боятся. Они вообще звери такие, а полюбить. Те, кому это удается, это великие люди, подвижники. Этот опыт учительский, он меня всю жизнь преследует. Я все время думаю, что как бы я хотел передать свою любовь, научить кого-то. Этот учительский импульс во мне сидит страшным образом. Я по природе своей педагог. Я по природе своей люблю людей учить. Это ужасно для близких. Дальних мне жалко. Каждый раз, когда кого-то учишь, он же не просит тебя, чтобы ты его учил. Настоящий педагог – это тот, который приходит тогда, когда он нужен. А не тогда, когда он готов. Лучший педагог – телеграфный столб. Он уж точно учит всему и просто.

М. ПЕШКОВА: Вы боялись зайти в учительскую? В туалет, простите, не могли зайти к школьникам, там их было полно.

А. ГЕНИС: Они курили. Что я должен был делать? Растаскивать? Я сам курил. Это было ужасно.

М. ПЕШКОВА: Когда вы работали в пожарной охране, вам удавалось много читать. Именно пожарная охрана и стала той прививкой к чтению?

А. ГЕНИС: Нет. Читал я всегда, просто суть пожарной охраны заключалось в том, что там можно было читать все время. Там можно было делать три вещи: пить, играть в домино и читать. Пожар я видел только один раз. И залили его ведром. 24 часа в сутки за стеной пьяные пожарные играют в домино круглые сутки. Я лежал в гараже на санитарных носилках и читал. Я читал 24 часа подряд. Я спал несколько часов подряд и опять читаю. Зимой там было очень холодно, потому что гараж не топили. А санитарные носилки стоят прямо на асфальте. Я, завернувшись в пальто, надев кирзовые сапоги, опустив уши шапки и завязав под подбородком, я читал Кафку и перелистывал страницы языком, потому что я не мог снять перчатка от собачьего холода. Когда я читал « Процесс», я думал, какой абсурд. Посмотрел бы Кафка на меня сейчас. Подумаешь, человек превратился в жука. Если бы Кафка представил себе читателя, каким я был в пожарной охране.

М. ПЕШКОВА: Нынче чтению якобы положено уделять много внимания. О книге « Уроки чтения, или камасутра книжника» говорим с ее автором, писателем А. Генисом в программе « Непрошедшее время» на «Эхо Москвы». Это было начало, а шкала языка?

А. ГЕНИС: Это глава, связанная с теми книгами, которые не нуждаются в языке. Это я понял, когда перечитал « Войну и мир» сравнительно недавно. Как такие вещи происходят? Мне нужна была цитата. Во что была одета Наташа Ростова во время первого бала? Мне нужна была маленькая цитата. Чтобы найти, я прочитал немножко слева, немножко справа, и не заметил, как я прочитал все 4 тома. А жена схватила и стала читать вслед за мной. У нас был месяц Толстого. В мире чтения, а я не могу читать без карандаша, сразу мне кажется, что у меня отняли половину удовольствия, я стал отмечать фразы, которые хотелось бы запомнить. И на все 4 тома я нашел одну фразу яркую и красивую. Вернее, две фразы. Одна такая: солдаты бросились к колодцу, и выпили его до дна. Выпить колодец до дна – это такая яркая фраза, да? А вторая – гости вошли в оперу и смешались. Понятно, что произошла смешная история, когда все пары перемешались и перестали быть парами. Это на 4 тома, потому что Толстого не интересовали красоты стиля. Писать афоризмами казалось для него глупым. Ему важно было донести то, что он хотел. Язык был просто орудием перевозки, это транспортное средство, которое перевозит мысли, идеи, образы. Интересно, что Набоков был категорически со мной не согласен. Со всего эпоса « Война и мир» он вынес одну цитату, где лунный свет падает на полку шкафа. Все. Когда мне пришло это в голову, я понял, что язык не должен быть так важен, как нам кажется, потому что в 20 веке мы стали все фетишистами языка, особенно Бродский. Но великие русские классики, начиная с самых великих, с Толстого и Достоевского, к языку относились без особого уважения. Толстой мог сажать четыре « что» в одно предложение. И не это важно для него было. Был бы Толстой жив во времена телевидения, может быть, он бы сразу писал сериалами вместо того, чтобы мучиться переписывать « Войну и мир». Ему было важно рассказать то, что он хотел. Толстой с огромным интересом отнесся к изобретению кинематографа.

М. ПЕШКОВА: Братья Люмьер запали в душу. Его снимали. Сохранились кадры. Сохранились кадры его похорон, и там запечатлен отец Б. Пастернака в этой массе, которая движется его хоронить. И Брюсов. Так что Россия не только в наши времена, но и в стародавние любила провожать гениев.

А. ГЕНИС: Гораздо больше, чем встречать.

М. ПЕШКОВА: О «книгах мертвых», вы вернулись к литературе прошлых далеких веков. Это тоже предмет ваших увлечений?

А. ГЕНИС: Я не вернулся, я никогда с ними не расставался. У меня есть шкаф. У меня все книги стояли на полках, она разобраны по странам. Но это до ремонта. Пришли ремонтеры и стали они книжки перекладывать. У меня была полкой германской литературы и австрийской литературы, они взяли и поставили вместе. Я говорю – аншлюс произошел. Одна полка, это не полка, а книжный шкаф, настоящий дубовый со стеклами. Это самая ценная мебель. Там стоит вся античность. Я всегда говорил, что я хотел бы в этом шкафу жить. Античность меня всю жизнь преследовала. Я ее любил с раннего детства. Очень трудно было достать. Все было дефицит. Почему Плутарха я не мог достать, если с этого должно начинаться любое детство? До сих пор я античность перечитываю всегда, особенно зимой, я не знаю, почему так получается. К новому году у меня начинается зуд, и я читаю античность. И всегда все заново. Одни год у меня греческий, а один – римский. В этом году меня ждет римский. Радость античности хороша тем, что они же все умерли. Античность закончилась. Ее никогда больше не будет. Это законченная культура. Мне кажется, что самое ценное в античности – это то, что она дает нам всем урок смерти. Вот как культура умирает. Вот она родилась. Мы знаем, когда она родилась. Когда Рим родился, мы точно знаем. Греки родились кентаврами. Они родились полуживотными - полулюдьми. Но античность мы знаем от начала до конца. Ни одну культуру мы не можем так проследить.

М. ПЕШКОВА: Из антиков кого вы предпочитаете?

А. ГЕНИС: У меня есть два любимых человека. У греков это Аристофан. Я читаю Аристофана столько, сколько могу. И часто ношу с собой, потому что его очень медленно надо читать, потому что каждое слово требует комментария. Благодаря этому « Афины» Аристофана я знаю, как своих родственников. Аристофан – это источник жизни. Когда мы читаем Эсхила или Софокла, это цари, боги, герои. А Аристофан – нет. Даже Сократ у него халтурщик. Абсолютно восхитительная бытовая среда, это машина времени живая. Однажды меня пригласили читать лекции в университет. И пригласил меня профессор, женщины, античник. Когда я поднимался, у меня вывалился из кармана томик. Она спросил, что это. Я сказал, что Аристофан. Она говорит – вы с собой возите Аристофана, чтобы меня поразить? Я говорю, что я всегда вожу с собой Аристофана. У римлян я люблю поэтов. Больше всего я люблю Горация. Гораций – это мой любимец. Я столько его читал. Его трудно читать. Но я его научился читать благодаря Гаспарову Михаилу Леоновичу. Гаспаров так написал про античную поэзию. Все великие филологи писали свои « Уроки чтения». Он говорил, что римское стихотворение начинается главным, а кончается ничем. У нас басня, у нас в конце вывод. А у них первая строчка главная. На мой взгляд, Гораций был прямым прототипом для нашего Бродского. Бродский – это современный Гораций. Я с ним говорил на эту тему. Он сказал, что Гораций был слишком лизоблюдом, чтобы на него походить, потому что он льстил имеющим власть. А его герой – это Овидий. Но я с этим не совсем согласен. Овидий чужд Бродскому, даже ритмически. Гораций разнообразен в ритмах. Бродский считал, что он живет у даков. А даки – это американцы, потому что они не понимали всей прелести его рифмы. Не передашь же ее на английский язык. Когда мы с Бродским об этом говорили, мне повезло вставить цитату, это было то остроумие, которое пришло вовремя, и я привел Бродскому строчку из Овидия, из « Писем изгнания», где Овидий говорит, что писать римские стихи среда даков – это все равно, что мерную пляску плясать в темноте. Бродский ахнул. Говорит, что это я. Говорит, что сейчас ничего, в 74 году, когда он приехал, русских не было. Это было совершенно ужасно. Гораций – это великий автор.

М. ПЕШКОВА: Здесь мне бы хотелось с вами перейти к той главе, коль скоро мы заговорили о Бродском, где вы пишете о «Колыбельной Трескового мыса» Бродского.

А. ГЕНИС: Во всей Америке у меня есть точка, где я люблю бывать больше всего. Это точка называется ( НРЗБЧ). Это там, где начиналась Америка. Туда высадились первые пилигримы в 1620 году. Высадились там и двинулись в Америку. Так она началась. Я думаю, это самое старое европейское место, поэтому оно мне так близко. Мы с женой каждый год ходим туда. Оказалось, что там еще и грибы можно собирать. Я уже проговорился. Там подосиновики растут роскошные. И Бродский ( НРЗБЧ) написал «Колыбельную трескового мыса». Однажды мы с женой приехали туда. Я вожу с собой томик Бродского. Я люблю читать Бродского в тех местах, где он сочинял те или другие стихи. Сравнить впечатления. С другими книжками я тоже люблю это делать, но он еще и маленький, Бродский, его легко взять. Мы лежали на пляже в тот день. И читали « Колыбельную Трескового мыса». Мы пролежали 8 часов. Я зверски сгорел. Мы разбирали каждую строчку. Это было так увлекательно. Я потом рассказывал, все завидовали. С тех пор мы на пляже всегда читаем стихи. Мы разбирали каждую строчку, и осталась одна непонятная. Там написано – ( НРЗБЧ). Я позвонил Лосеву и спросил, что это такое. Он говорит, что ( НРЗБЧ) Парфенона. Я сразу понял. Он там говорит про колонны. В каждом провинциальном городе в Америке есть банк с деревянными колоннами. Мне понравилось, что Леша не задумался даже на одну секунду. Он готов был к этому ответу всегда. Я не могу сказать, что это стихотворение лучшее. Но это стихотворение необычайно богатое смыслами. Копаться с ним страшно интересно. Понятно было, как Бродскому было плохо. Это в самом начале его американской жизни. Он вел точки, как он сказал, в этом стихотворении между двумя мирами. Он все время говорил « треска». Почему треска? Треска – это тоска. Он не может назвать тоску. Это было бы уже сентиментально. Он заменяет треску на тоску. И сразу комок в горле. Это очень понятно. Нельзя жаловаться. Это стихотворение о многом. Но так читать стихи и надо, на мой взгляд.

М. ПЕШКОВА: Это именно тот город, та набережная, куда приплывает корабль, который носом упирается о пирс. Может быть, эти звуки напоминали Бродскому родной Ленинград?

А. ГЕНИС: Он любил, когда есть море. Леша Лосев заметил, он жил на улице Мортон. Она связана с морем напрямую. Я не знаю, какие там причалы скрепят в Ленинграде или Петербурге, но то, что в жизни Бродского присутствовало море.

М. ПЕШКОВА: Вы дружили с Лосевым? Так о нем мало говорят.

А. ГЕНИС: Он сам виноват. Лосев - это редчайший случай. Есть у поэта друг. И он знает, что поэт гений. Он всегда знал, что Бродский гений. Он всю жизнь следил за его жизнью, потому что гению нужен свой бытописатель. Он сделал для Бродского больше, чем любой другой автор. Он издал гениальный двухтомник с комментариями Бродского. Это было дело жизни Лосева. Он написал его биографию. Он каждую секунду был наготове.

М. ПЕШКОВА: Вновь сошлюсь на авторитетное мнение читателя. Генис в своих темах упорно поднимает литературу нон-фикшн до той вершины, где она становится литературой просто, отвоевывая себе особое место, написанная со страстью и юмором. « Уроки чтения» служат детальной инструкцией по извлечению наслаждения из книг. Продолжение следует. Звукорежиссер – Антон Морозов. Я – Майя Пешкова. Программа « Непрошедшее время».