Памяти Натальи Горбаневской - Людмила Улицкая - Непрошедшее время - 2013-12-08

М. ПЕШКОВА: В среду, 4 декабря, на кладбище Пер-Лашез схоронили Наталью Горбаневскую. Парижане прощались с поэтом и правозащитницей. В прошлом сотрудницей журнала « Континент» и еженедельника « Русская мысль». Отпевание было не в соборе Александра Невского, а в церкви, ( НРЗБЧ) в 15 округе Парижа, куда она много лет приходила к своему духовнику. Во вторник вечером встретилась с подругой Горбаневской, писателем Людмилой Улицкой. Весь разговор был о Наталье Евгеньевне.

Л. УЛИЦКАЯ: У нас было с Наташей расхождение. Я считала, что я с ней познакомилась, когда мне было 16 лет. Она оспаривала и говорила, что мне было 18. Поскольку у нее была феноменально точная память, будучи библиографом, она эту профессию во всех своих жизненных сферах держала. У нее была замечательная память и невероятная внутренняя организация. Хаотический, безбытный и неряшливый в жизни человек, при этом у нее в голове было замечательное устройство. Удивительное качество, Наташа все очень хорошо помнила. Тут у нас разногласие. Разногласий было много, в особенности относительно всяких дат и событий. Я склонна думать, что была права она. По моей версии, мы познакомились, когда мне было 16 лет. Она меня на 7 лет старше. Соответственно, ей было 23. По ее версии, мне было 18, ей 25. Сейчас это не имеет никакого значения. Наташа в те годы заканчивала университет заочно. Ее выгнали из Московского, она Питерский кончала заочно. Совершенно была ярким и неординарным человеком уже тогда. Эта многолетняя дружба была такова, что я очень много раз поражалась тому, как она себя ведет, как она движется. Я не говорю о том главном событии, которым она поразила не только меня, но и весь мир. У нее было много других поступков неординарных. Она была великим человеком. Эта маленькая, с одной стороны, неприметная, с другой стороны, заметная в любой ситуации женщина. Она всю жизнь меня удивляла. У Наташи было двое сыновей. Никогда ни одного мужа. В наше время это явление частое. Сегодня не требуется большого мужества, чтобы свою женскую жизнь так организовывать. 50 лет назад социум был другой, установки были другие. Она удивительно мужественно и прекрасно свое материнство несла, причем она во всех отношениях была человеком исключительно самостоятельным. Надо сказать, что выйти на Красную площадь с коляской – это тоже шаг неординарный, скажем так. У нее была замечательная мама Евгения Семеновна. Она был в отчаянии, когда это произошло. Я помню дивный разговор у меня с Евгенией Семеновной. Когда Наташи не было, у нее осталось двое детей, я маму ее навещала тогда. Она страшно горестно говорила о том, как она могла. Она в таком положении оставила меня с детьми. Надо сказать, что детей у нее даже пытались отобрать в детский дом. Евгения Семеновна этого не допустила. Но ей было очень тяжело. Там 2 и 7 было. Она мне говорила, что я тоже человек не бесчестный. Когда директора нашего издательства в довоенные годы, 37 год, когда пришли в издательство и стали его изгонять, то я же встала и сказала: « Как вы можете изгонять человека, которому вы 2 месяца назад объявляли благодарность. Почему вы все молчите?» - обратилась она к сотрудникам. Я про эту историю и раньше знала. Это доказательство того, что она была тоже очень честным человеком, но ведь она себе такого не позволяла. Я засмеялась и сказала, что это ровно то же самое. Вы выступили в те времена, когда вас просто могли увезти из зала. И те же самые двое детей остались бы также. Евгения Семеновна была такая, Наташка была такая. Надо сказать, что Евгения Семеновна страшно негодовала, когда Евгения Семеновна собиралась уезжать. Очень переживала. Говорила, что она никогда в жизни на чужбину не поедет. Она никогда с ними не жила, но какие-то прошли годы, она поехала, навестила. Эта встреча была большим счастьем, потому что, когда Наташа с детьми уезжала, ситуация была такая, что легко можно было предположить, что никогда в жизни Наташа с матерью не увидится. А Евгения Семеновна не увидит детей, которых она растила. Наташа была замечательная мать, но совсем не тривиальная, потому что маленьких детей воспитывала Евгения Семеновна. Наташа очень любила своих мальчиков. Очень дорожила взаимоотношениями с ними. До сих пор, до последнего часа у нее была большая дружба и с Ясиком, и с Осей. Наташа оказалась гораздо лучшей бабушкой, чем она была мамой, но это оказалась хорошая семья, в конце концов. У этого безбытного, совершенно своеобразного человека. Вдруг оказалась она главой семьи, где много внуков. Часть из них были рождены на стороне. Один внук довольно большой, который не в браке рожден Ясиком. И девочка, которая не в браке рождена от Оси. Всех она собрала. Она всех полюбила. Все они у нее в доме бывали. Это удивительная история семейная. Я все это говорю, вдруг у меня возникло чувство, может быть, я напрасно это все говорю. Может быть, это слишком семейные вещи. Но это имеет отношение к ее незаурядной личности. Наташа была человеком, она очень сильно менялась. Она была гораздо более жесткая, гораздо более авторитарная, более несгибаемая в молодые годы. В последние годы жизни она стала мягче, добрее, более стала принимать другую точку зрения. Она была очень нетерпимым человеком. Считала, что точка зрения может быть только одна. Это ее точка зрения. Очень часто с друзьями ссорилась. Думаю, я была одна из немногих подруг, с кем у нее не было конфликта. Но это за счет того, что я очень сильно поджимала хвост. В момент ее присутствия, имея другое мнение по какому-то поводу, считал нужным промолчать. Такое тоже было. Когда я возвращалась несколько дней назад из Будапешта, ехала на электричке, как-то было очень красиво в окошке, я про себя начала бормотать стихи Наташи. «Я в лампу долью керосина. Земля моя, как ты красива, в мерцающих высях вися». Что-то такое крутилось, потом я пришла, в этот же вечер мне сообщили, что она умерла. У нее были такие строчки, в основном из ранних стихов, которые жили со мной. Вокруг меня не так много было поэтов. Я сама писала стихи, через что мы с Наташей познакомились. Для меня присутствие Наташи в молодости большое значение имело, не говоря о том, что она мне запретила писать стихи. Она говорила, что нет, никогда. Это я помню. Она мне сказала: « Да ты лучше не пиши стихи». Она мне сказала это, я их перестала записывать. Я бормотала, память у меня плохая. Потом Наташа уехала, я помню, что спустя несколько лет после ее отъезда я начала писать стихи, но уже не записывая. Никогда в жизни я не печатала своих стихов. Только в романе « Медея и ее дети» такие молодые стихи. Я подарила их своей героине. Это было то условие, при котором я могла их напечатать. Когда начали публиковаться рассказы, Наташа мне сказала, что вот это твое. Было некоторое благословление и одобрение с ее стороны. Наша дружба был ассиметричная. Мы были неравные подруги. Она была меня старше. В каком-то смысле главнее, если можно так выразиться. А потом в последние времена она перестала быть меня старше. Напротив, у меня было ощущение, что это моя младшая сестра, которая нуждается в моей помощи. Она была исключительно независимым человеком, но этот независимый человек всю жизнь прожил в очень большой бедности. Будучи человеком щедрым и широким, она всегда страдала, что она не может раздать все. Все, что она имела, она все умела раздать. Я помню, в какой-то момент, когда я сумму денег передавала, и она мне с восторгом сказала: « Спасибо тебе. Я смогла купить принтер еще одной своей подруге». Это было трогательно. Я всегда знала, что она великий человек. Просто она в быту была часто непереносимая, это все знали, кто близко с ней соприкасался. Эту минуту я предчувствовала, что, когда она уйдет, все станет на свои места. Все и стало на свои места. Увидели то, что я и раньше видела. Сейчас стало ясно, что это был настоящий герой нашего времени, что я всегда знала. Я написала об этом в некрологе. Там около лобного места всегда будет стоять этот невидимый памятник. Его никогда не поставят Наташе. Всякий раз, когда я прохожу по Красной площади, я всегда в этом месте останавливаюсь. Для этого мне не надо было, чтобы Наташа умерла. Я всегда, проходя по Красной площади, об этом помнила, как это было нечеловечески трудно. Но ей не трудно. Я не знала, что готовилось это выступление. Я даже не знала, что Наташа была автором хроники текущих событий, потому что Наташа мне приносила эти листочки, я их читала, я их кому-то отдавала. Она мне не говорила, что она их делала. Она правильно делала, потому что я была человеком еще вполне незрелым. Доверять мне было не надо. Я болтушка, я легкомысленная. Только когда время прошло, я поняла, что это все деяния Наташи. Наша дружба носила частный характер. Скорее, на поэтическом пространстве, чем на пространстве политическом. Кроме того, она была гораздо больше гражданин, чем я. Быть больше гражданином, чем Наташа, трудно. Наташа удивительный человек с гражданским самосознанием. С такой любовью к родине. К родине России, к родине – языку. Конечно, для нее родиной был русский язык, в котором она жила творчески. Она славист по образованию. Я не могу сказать, что мне это очень нравится в ее поэзии, этот уклон в славянщину. Но это было абсолютно ее. Эти работы с русскими корнями. Это знание польского, чешского. Это все наслаивалось в ее поэзии. Поэзия ее выражалась каким-то образом. Я больше любила ее раннюю поэзию, хотя у нее есть замечательные более поздние стихи. Я сейчас говорю не о качестве е поэзии. Я тогда очень близко около нее стояла. Я была очень часто первым человеком, кому Наташа читала стихи. У меня в доме сохранились ее рукописные листочки, которые она мне дарила в конце 60-х, в 70-х годах.

М. ПЕШКОВА: Людмила Улицкая в память о подруге, Н. Горбаневской, в программе « Непрошедшее время» на «Эхо Москвы».

Л. УЛИЦКАЯ: Я приехала домой, бормоча по дороге стихи Наташи. Раздался звонок нашего общего друга, который мне сказал, что Наташа умерла. Я спросила: « Которая?». Он сказал - Наташа Горбаневская. Рассказал о том, что вечером накануне у нее был друг. Она покормила его супом. Потом попили чаю, потом он ушел. Потом она успела написать какой-то свой последний пост. Потом она легла спать, положив кулачок под щеку. Во сне она и умерла. После того, как первый шок от сообщения прошел, я подумала о том, какая она счастливая. Несколько лет назад она мне сказала фразу, о которой мне напомнила общая подруга: « Какая у меня была легкая и удачная жизнь, если не считать психушки». Эта легкая и удачная жизнь, это замечательное восприятие собственной жизни, понимаете? Она мне не кажется особенно легкой, жизнь ее. Но то, что у нее была легкая смерть, она улетела как ангел. Я думаю, что такой смерти надо заслужить. Если есть обители, заготовленные для праведников, то, я думаю, Наташкино место хорошее. Все эти дни, что прошли с того момент, как мы узнали о том, что она умерла, я все время живу с ощущением большой потери, но еще и некоторой радости за нее. Так вот уйти в 77 лет, без длительных болезней, без изнуряющих болей, на ходу, на бегу. Вот такая ее манера, что все ее стихи начинались в дороге. Она вообще была исключительно дорожным человеком. В молодые годы, когда мы с ней познакомились, она постоянно ездила в Санкт-Петербург, в Прибалтику. Ездила она обычно автостопом, денег не было совершенно. Это в стихах ее отражено. Это довольно страшно. Маленькая, молоденькая девушка, дальнобойщики, эти жуткие кошмарные ситуации, которые могли бы случаться, с ней не случалось. Казалось бы, такое странное заключение о своей собственной жизни « у меня была легкая жизнь». Она в каком-то смысле была легкая, но легкость эта была ее. В ней была легкость. Она была человеком безбытным, но и какой-то воздушной природы. Она удивительно порхала. Ей было легко сдвинуться с места. Когда она уже стала ездить в Москву или в Питер, она останавливалась все время у разных людей, у друзей. Ее способность свернуться в любом месте калачиком, хоть на большом диване, хоть в прихожей. Это всегда ей было свойственно. Она удивительно был легка. И в этом смысле тоже. Я очень рада, что мне досталась такая дружба. Это прекрасная дружба. Ощущение огромного долга перед Наташей есть у всех людей, которые с ней дружили, которые были с ней знакомы. Ее было жалко. Все время хотелось что-то для нее сделать. Очень многие для нее и делали. Это было не совсем просто. Не от всех бы и принималась эта помощь. Наташа был исключительно разборчива. Она в силу своей внутренней непримиримости, если она кого-то не принимала, то очень трудно было ее переубедить, что не стоит так жестко относиться к людям. У нее были очень высокие планки. Мне она много чего подарила. В частности, Ю. Даниэля. Она меня познакомила с семьей Даниэля. С Юлием Марковичем и Ириной Павловной. Это были мои близкие друзья. До конца жизни Юлика я у них до сих пор была. До сих пор дружна с вдовой Юлия Марковича. Они был соседями, жили через два дома на Песчаных. Тоже был большой подарок из ее рук. Юлик был одним из величайших людей, с которыми довелось встретиться и дружить. Время заканчивается, и наше время заканчивается. Есть ощущение конечности жизни и ценности каждого года, который сейчас есть. Постоянный борьбы с возрастом, который надвигается, довольно сильно мешает жить. Наташка в этом смысле замечательный пример человека, который просто не замечал возраста. У нее, как и у всех нас, гипертония, всяческие болезни. У нее была операция на сердце. У нее был период, когда она просто еле-еле выживала. Ей сделали операцию, после чего она прожила много лет. Но здоровье у нее было плохое. Был даже период, когда она бросила курить от испугу. Некурящая Наташка – это тоже нечто особенное. Но она потом все-таки поборола эту добродетель и снова стала курить. И курила до конца своей жизни. Кажется, немного более легкие сигареты, но не меньше. Все привозили ей блоки сигарет из России, потому что денег не было никогда. Надо сказать, что это тоже особенная точка. Дело в том, что эти 8 человек, которые вышли тогда на Красную площадь, не получили никаких наград. Наташка оказалась в положении очень бедного пенсионера, в последние годы иностранца, живущего на очень малые деньги. Слава ее начинается с момента ее смерти. Я всегда знала, с кем я имею дело, но думаю, что сегодня только поняли люди, кто ушел. Не могу сказать, хорошо это или плохо. Для Наташи это не имеет никакого значения. Наташа никогда не бегала за славой, за общественным уважением. Она была человеком независимым. Она была абсолютно неподкупна. Я всегда знала, что ее имя будет записано в русской истории. Ее уже нет. Это ситуация, которая сегодня совершилась. Она вошла в историю 25 августа 1968 года. И это долгие годы не замечалось. Сегодня ясно, что бедствие нашей страны, ее кривая история, ее кое-какая современность, не очень нам радостная, это следствие того, что таких людей, как Наташа, их очень мало в нашей стране. Будь их побольше, история нашей страны была бы иной.

М. ПЕШКОВА: Наталья Евгеньевна была диссидентом. В передаче « Познер», вы сказали, что вы, когда он вас спросил о том, были ли вы диссидентом, сказали, что вы были очень далеко от Наташи. Это так?

Л. УЛИЦКАЯ: Вы знаете, дело в том, наверно у меня было диссидентское сознание, но я никогда не совершала никаких поступков. Я читала книжки самиздатовские, это было частью моей жизни. Но все люди моего круга были в этом смысле диссидентами. Я написала в советское время единственное письмо в защиту Н. Горбаневской. Других писем я не подписывала, в то время как Наташа была в числе самых активных противников существующей тогда власти. Вероятно, у меня было ощущение семейное. Мои оба деда были репрессированы. Семья от советской власти ничего хорошего не ждала, не видела. Скорее, у меня есть сознание, что власть всегда плохая. Как погода, которая плохая, берешь зонтик, надеваешь калоши и отправляешься по своим делам. Кроме того, у меня был другой выбор. Я выбрала себе науку. Тогда была увлечена своей несостоявшейся профессией. Я выбрала себе в качестве профессии биологию, генетику. Там мне казалось гораздо все более интересно. Не хочу сказать, что перспективно. Мне казалось, что работа в области науки гораздо более надежна, чем борьба с властью, которая все равно хорошей не бывает никогда. Приблизительно так я думаю и сейчас. Считаю, что лучшие люди в нашей стране – это люди служения. Это люди, которые идут преподавать в школу, лечат людей и занимаются позитивной работой, которая нужна окружающим. По-моему, вся история нашей страны такова, что трудно найти историческое время, когда можно было бы сказать, что вот эта власть была хорошей. Власть паршивая всегда. У меня есть даже подозрение, что она паршивая всегда во всех странах. В одной стране менее паршивая, в другой стране более паршивая. Функция общества – регулировать власть, делать ее немножко лучше. В нашей стране это плохо получается. У нас взаимоотношения гражданского общества и руководства страны плохо налажены. Обратная связь не работает. Сегодня, как мне представляется, хорошее государство это то, где эта связь существует. Где общество может регулировать власть, как-то ее направлять. Но это идеализм. Но идеализм высокий, прекрасный. Я очень чту людей, которые на эти баррикады шли, пытались что-то изменить, к сожалению, это процессы непредсказуемые. Люди выходят на площадь, люди меняют власть. И она оказывается еще хуже, чем предыдущая. С этим живем. Живем в России.

М. ПЕШКОВА: Людмила Улицкая из некролога, опубликованного в блоге « Новой газеты», названного так: « Это она спасала честь нашего отечества».

- Наташа сказала несколько лет тому назад — «У меня была на редкость легкая и удачная жизнь. Только в психушке было неприятно, а так все замечательно». И смерть была — как жизнь — взлетела на тонких крылышках. Невесома, безбытна, светла. Несгибаема, честна, чиста. Детскость и мужество, легкость и добротность. У Наташи был тяжелый легкий характер, который происходил из соединения поэтического эгоцентризма и абсолютной душевной щедрости.

М. ПЕШКОВА: Звукорежиссер – Антон Морозов. Я – Майя Пешкова. Программа « Непрошедшее время».