Гоголиана Владислава Отрошенко - Владислав Отрошенко - Непрошедшее время - 2013-06-09

М.ПЕШКОВА - Все собираюсь в Италию, учу язык. Книги по страноведению уже не читаю, а проглатываю. Вот, и новую книгу прозаика эссеиста Владислава Отрошенко «Гоголиана и другие истории». О русских писателях в «стране сапога» одолела в два присеста. Ответив на вопрос, как добился Гоголь цензурного разрешения поставить пьесу «Ревизор» на телефон для sms в эфир: +7 (985) 970 45 45, книга станет вашей.

А теперь обращаюсь к автору. Кажется о Гоголе уже написано столько за две сотни лет со дня его рождения. Вдруг современный российский писатель пишет про Николая Васильевича. Это, что – такая любовь к Гоголю или Гоголь – это именно тот автор, чье бытие, бытие в литературе не дает покоя?

В.ОТРОШЕНКО – Вообще, Гоголь вошел в меня с детства, потому что я еще был совсем маленький, и так случилось, что мой папа мне почти никогда не читал книжек. Однажды я заболел ангиной, и папа – не знаю, как это пришло ему в голову, - когда у меня была высокая температура, я не мог уснуть, решил мне почитать «Вия». И я уснул, и постепенно те образы перешли в сновидения, и тогда я услышал это слово «Гоголь». Услышал его текст и потом, дома появился маленький шеститомничек Гоголя с барельефом. И вот, я это все вспоминаю сейчас и понимаю, что такполучается, что какие-то вещи – детство же многое определяет, детские воспоминания – они входят в жизнь с детства. Ну, а потом моя первая поездка в Италию была в 1996 году. Я приехал, попал в Рим, и я не пошел смотреть Колизей, Форум и все прочее – все эти достопримечательности. Я побежал первым делом, вооружившись картой на улицу ViaSistina,при Гоголе это назвалось VitaFelice. И я побежал разыскивать его квартиру. Как-то у меня было такое желание прикоснуться к этому дому, увидеть, где писались «Мертвые души». Когда я нашел эту табличку – вот, здесь в этом доме Николай Васильевич Гоголь, русский писатель с такого-то по такого-то работал над романом «Мертвые души» - я, знаете, испытал такое счастье, как, если бы я на луну попал, прилетел, как космонавт. Я думал, что я первый открыл это место, эту табличку, этот дом.

Потом – так сложилась судьба, - что я подолгу жил в Италии, и, конечно, я обходил, объездил все гоголевские места. Я был в порту Civitavecchia, куда Гоголь часто приплывал, и откуда уплывал. Это недалеко от Рима, чуть севернее Рима, на побережье, крупный порт. И, в то время, когда туда путешественники приезжали из Европы, через Балтийское, Средиземное море, потом приплывали в Италию в порт Civitavecchia. Гоголь не раз бывал в этом порту, отплывал во Францию, в Марсель. Я был в Неаполе – там, где он часто бывал, гостил у графини Софьи Апраксиной, которая там арендовала дворец. Я, вообще, когда первый раз поехал в Италию и выбирал, какие бы мне книжки с собой взять – это все ограничено, там вес… - только самые-самые нужные книги. И я тогда – я хорошо это запомнил – сказал жене: «Возьму-ка я вот этих двоих: Катулла и Гоголя – обоих на родину свожу, потому что Гоголь говорил, что «Италия – родина моей души». Писал своей ученице Балабиной, когда впервые очутился в Риме и писал, что как будто здесь проснулся от всего, от этого кошмарного сна: от снегов, от департаментов, российских всех чиновничьих дел. Для него Рим – это был город рай такой; и я взял этот томик Гоголя и привез туда. Ну, а Катулл – понятно – он, вообще родом с Апеннинского полуострова. Я там, когда читал в Италии Гоголя, такое особое, конечно, чувство возникает, когда ты, допустим, читаешь, какие-то куски мертвых душ, и ты понимаешь, что это здесь было написано. Николай Васильевич Гоголь на меня оказывает очень сильное воздействие, его письмо, вообще, все его жизненное поведение, потому что, на мой взгляд, это первый писатель, как таковой. Просто архетип русского писателя: бездомный, бездетный, неустроенный. При этом в литературе он… Ну, Пушкин – понятно, у Пушкина была еще помимо литературы масса всяких дел. У него была светская жизнь, у него была семья, у него были друзья, у него были карты, наконец…

М.ПЕШКОВА – Он был издателем.

В.ОТРОШЕНКО – Он был издателем. Он жил многогранной жизнью и нельзя сказать, что он был таким монахом в литературе. Нет, он был очень многогранным человеком - литература была одно из его блистательных дел – дуэлянтом.Вообще, человек любящий жизнь во всех его проявлениях. Женщины, наконец. Понятно, да? А Гоголь был таким монахом от литературы фактически. И он был первый, кто поставил это дело, как дело жизни и смерти. Не напишутся «Мертвые души» - значит жить невозможно. Пишутся «Мертвые души» - все прекрасно, не пушится – это смерть. И он так и умер. От «Мертвых душ», оттого, что они дописались, потому что не могли дописаться. Я считаю, что Гоголь – это такой первообраз русского писателя, который ставит литературу, как главное дело своей жизни. Ни как хобби, ни как увлечение, ни как проявление какой-то своей одаренности, а просто – как служение. Поэтому, мне – скажем так – близок такой подход к литературе.

М.ПЕШКОВА – Написав эту книгу, которую вы озаглавили «Гоголиана и другие истории». Почему, именно, Гоголиану вы выделили в отдельную часть книги, в отдельное исследование? В общем-то, это тянет, конечно, на диссертацию. С другой стороны, это такой концентрат литературы, что не говорить об этой книге невозможно.

В.ОТРОШЕНКО – Когда мы составляли с Софьей Морозовой эту книгу, мы долго думали над названием и, вообще, над составом. И там все не случайно, и над тем, что будет вначале, что будет главным, что за чем будет следовать…, как то мы с ней сошлись, что определяющим в этой книге остается фигура Гоголя. В этой книге эссе и о других писателях, философов, там есть и произведения, посвященные Катуллу; и художественные рассказы, посвященные Катуллу; и там и Шопенгауэр и Ницше, Тютчев и Пушкин; и Ходасевич с этой историей про речку Бренту, которая там описана – дело Бренты. Но, Гоголь, все-таки – та фигура, через призму судьбы – именно то, о чем я сказал – это писатель, который создал особый алгоритм поведения писательского. Он создал алгоритм поведения, в котором жизнь твоя и литературное произведение переплетается в такой тесный клубок, что твоя жизнь без произведения, без литературы, без писания – невозможно. И писание без жизни невозможно. Жить и писать – становятся, как синонимы.

Знаете, у Ролана Барта – у него есть такое прекрасное эссе, в котором он говорит, что писать – это не переходный глагол. Как нельзя сказать: бегать – что, так и нельзя писать – что. Писать – это просто писать. Писать, во что бы то ни стало. Хоть умереть, но написать то, что ты решил написать, и то, что тебе дал бог написать. Поэтому Гоголь там стал ключевой фигурой, в этой книге. Потому что там говорится о таких историях в мировой литературе и мировой философии, когда произведение появлялось не просто на свет случайно - например, как «Мир как воля и представление» Шопенгауэра, - а, когда человеческое существо вовлекалось в создание этого произведения, как будто бы высшей волей, как будто помимо собственной воли. И собственно говоря, Гоголь для понимания таких других таких же моментов в истории литературы, когда произведение либо должно было написаться, либо автор должен был просто умереть и погибнуть – он остается ключевой фигурой. И я рад, что это название – название Гоголиана – оно было, в процессе, как создавались, практически сразу возникло, когда писались эти эссе, но все-таки, в этой книге оно вынесено на первое место. И я думаю, что это правильно.

М.ПЕШКОВА – Я хочу направить ваши стопы к самому первому эссе - к паспорту Гоголя. Что это была за история?

В.ОТРОШЕНКО – Очень часто я сталкивался с тем, что те, кто прочитали это эссе, подозревали меня в том, что я это выдумал.

М.ПЕШКОВА – Я и убеждена и по сию минуту.

В.ОТРОШЕНКО – Так вот, я хочу признаться сейчас и здесь, что в этой книге нет ничего выдуманного, кроме одного абзаца. Во всей Гоголиане есть один небольшой абзац в эссе «Гоголь и призрак точки», где мне это было просто необходимо. Я нигде это взять не мог, и пришлось выдумывать самому. Мне хотелось, чтобы у «Коляски» гоголевской было продолжение. Мне всегда казалось, что она как будто не дописана, хотя она гениально дописана. Гоголевская повесть «Коляска», которую Толстой считал самой блистательной вещью Гоголя, и говорил, что «Коляска» абсолютно совершенна, все в ней прекрасно дописано. А у меня было такое ощущение, что она как будто бы брошена полпути, как будто бы там могло какое-то грезиться… или какое-то мерещиться какое-то продолжение. Но я там позволил себе выдумать такой эпизод, что Данилевский якобы видел в рукописи Гоголя продолжение «Коляски», и я его процитировал. Это единственное на всю Гоголиану. Все остальное там – я ручаюсь – это все подлинное, это основано на документах, в том числе и история с паспортом. История странная, невероятная, когда Гоголь обращается к царю Николаю I будучи за границей, имея на руках заграничный паспорт, он к нему обращается с просьбой выдать ему паспорт заграничный. И в письме он пишет: «Прошу Вас выдать мне такой паспорт – особый, чрезвычайный, чтобы при его виде склонялись все начальства, перед которыми буду проходить я». Вот, чтобы он предъявил этот паспорт – и, чтобы все ниц падали.

Ну, царь получил это письмо. Не знаю, как долго они его перечитывали, но министр иностранных дел Нессельроде, министр двора Адельберг – вот, они втроем это письмо читали, перечитывали, потому что эти ведомства – они отвечали за выезд подданных за границу. Крутили-вертели это письмо, не знали, вообще, что Николаю Васильевичу-то и ответить. А потом все-таки царь поручил – насколько я понял, - потому что письмо пришло от Адельберга Гоголю. И письмо очень удивительное. Там такой, знаете,… даже скулы сводит у чиновника, когда он пишет это письмо. Он пытается как-то сдерживать себя, но чувствуется, что какая-то гримаса за этим стоит – то ли смеха, то ли какого-то удивления дикого, когда он пишет, что «Его величество повелело сказать мне вам, что таковых паспортов, какой вы просите никогда и никому не выдавалось». То есть, они даже не могли сформулировать. Там не было сказано, что паспорт такой - фантастический, нелепый, что за паспорт такой, и как, вообще, такой паспорт можно выдать, что все ниц падали.

Но, история фантастически выглядит - как будто бы вымысел. Но вы знаете – это мой принцип, моей эссеистике. В прозе понятно все. В прозе воображение и вымысел играют важнейшую роль. Если ты прозаик, если ты не обладаешь силой воображения, если ты не можешь увидеть, придумать и вообразить то, что ты пишешь – то ты тогда, вообще, ничего не сделаешь. А вот с эссеистикой у меня принцип другой. Я считаю, что нужно в самой действительности находить что-то такое, что выглядит как вымысел – и вот, тогда это доставляет огромное удовольствие. То есть, найти такие факты, которые выглядят фантасмагорично, которые выглядят выдуманными, как будто бы ты их придумал, но при этом, чтобы они были подлинными. Это для меня самое большое счастье, когда удается построить эссе, построить его сюжет на таких вещах. И вся эта книга, собственно, построена на таких сюжетах, поэтому я называю ее в подзаголовке «книга эссе-новелл», потому что это сюжетные вещи, и за каждой из них стоит некая история, которая выглядит фантастично, но не потому, что я так решил – потому что реальность так решила.

В поисках сюжетов Гоголя – об этом с прозаиком и эссеистом Владиславом Отрошенко в «Непрошедшем времени» на "Эхо Москвы".

М.ПЕШКОВА – Как себя вел Гоголь, когда ему приходилось показывать свой загранпаспорт, и почему он решил, что ему нужен тот самый паспорт, что все должны перед ним ниц падать, взглянув на этот необычный паспорт?

В.ОТРОШЕНКО – Вопрос, как раз - интересно, как он себя вел с паспортами, ведь до того, как он у государя императора запросил этот фантастический паспорт, известно как он обращался со своим старым паспортом. Вот, они пересекают границу, таможенный чиновник в каком-то альпийском селении просит пассажиров дилижанса предъявить паспорта – все достают, предъявляют паспорта, Николай Васильевич не предъявляет…

М.ПЕШКОВА – Он любил наверху сидеть, на самой высокой полке, никогда не спускаться вниз?

В.ОТРОШЕНКО – Любил. Любил ездить на верхних полках дилижанса – тоже я там об этом пишу. Сестрам написал, что на нижних полках – там, в общем купе его придавят толстые немцы. Страх такой, казаться, что его сожгут там, в дилижансе – это тоже особые гоголевские заморочки, говоря современным языком. Так вот, всех просят предъявить паспорт, все предъявляют, только Николай Васильевич не показывает. Сначала молчит, чиновник еще раз задает вопрос. Он говорит: «Нет – не покажу паспорт». Ну, тот в изумлении – ждет, что будет дальше. Тогда уже друзья Гоголя начинают к нему подступать, говорят: «Николай Васильевич, покажите паспорт». Он начинает делать вид, что он не знает, где паспорт. Начинает рыться в чемоданах. А друзья знают, что паспорт в кармане у него лежит. Он где-то в каких-то сумках, чемоданах его ищет. Те говорят: «Ну, полноте, ну Николай Васильевич, покажите паспорт! Не пускают, ехать же надо».

М.ПЕШКОВА – Время-то идет.

В.ОТРОШЕНКО – Время идет, да. Наконец он засовывает руку в карман – он знает, где лежит паспорт – дает его чиновнику. Чиновник прочитывает, пытается отдать его Гоголю – тот не берет его назад. Не берет назад вот и все. Погодин просто в изумлении: ну, что ж такое, почему? Надо ехать – он не берет теперь назад паспорт. Чиновник, вообще, уже не понимает, как реагировать на это. В других случаях, когда ему удавалось все-таки не показать паспорт, он тайком потихоньку к дилижансу пятился и пытался проехать, не показывая паспорт. Почему, зачем? Я об этом думал. Я в эссе пишу, что речь идет об архетипе какого-то великого паспорта. Что значит об архетипе паспорта. Есть юнговские архетипы: архетип великой матери, великого отца. Архетип великого паспорта, на мой взгляд, который мерещился Гоголю – это паспорт ,с которым можно проходить любые пространства, в том числе, например, паспорт, который можно предъявить у врат рая. Ведь, не случайно паспорт он запросил в тот период, в самый тяжелейший период его жизни: «Мертвые души» не пишутся, на него находит страх смерти постоянный, что он умрет. Причем, страх смерти – не то, что он умрет просто физически; а, что он умрет, не дописав «Мертвые души». Он помышляет поехать к гробу господню в Иерусалим. И, в то же время он чувствует, что у него не хватает на это внутренних сил.

И вот, эти мучения, эта мука, которая его одолевает – она порождает такие фантомы, такой паспорт. То есть, как будто бы в предчувствии чего-то, своей смерти, как писателя. Потому что это был тот период, когда Гоголь написал Смирновой, фрейлине двора, своей подруге, жене калужского губернатора, с которым был очень близок. Он написал ей письмо, в котором он написал: «Бог отъял от меня способность творить». Понимаете, для Гоголя это было равносильно смерти. И в этот период является эта идея великого паспорта. Это все не случайно. Знаете, в Гоголе все, как в его поведении в жизни, вообще, в его жизненной судьбе, - так же, как в его литературе. С этим паспортом история страшно смешная. Она смешная, в то же время там много трагического. И так во всем. В его жизни так всегда было: трагическое и смешное в его жизни постоянно переплетались.

М.ПЕШКОВА – Но его ведь не назовешь шутом, этого трагика. Что же получается в итоге с Гоголем?

В.ОТРОШЕНКО – В том-то и дело, что это не шутовство, и это исходило не из каких-то причуд и капризов, а это исходило из какого-то глубинного внутреннего разлада и самим собой, и с жизнью. Непонятность его поведения – скажем так, мягко – непонятность его поведения, потому что существуют и более жесткие мнения о поведении Гоголя. Например, есть книга известная Владимира Чижа, русского психиатра, который просто, прямо и прямым текстом в книге пишет – она называется «Болезнь Гоголя» - что Гоголь страдал паранойей. И приводит доказательства медицинские разные. Но, все это не так.

Это не совсем так или даже совсем не так. Это исходило просто из внутренней трагедии, которая незримо, латентно переживала гоголевская душа, которая была по-особенному устроена. Гоголь мог писать только в состоянии наивысшего вдохновения. Он не мог сидеть и методично работать, как работает нормальный романист: изо дня в день, пишется-не пишется, есть вдохновение – нет вдохновение. Надо сидеть и работать. Гоголь так не работал. Он даже так и написал, знаете, в одном из писем. Из переписки с друзьями – там неизвестному другу – он так и написал, что он верит, что, если придет урочный час, то за несколько недель напишется то, на что нужны десятилетия кропотливого труда. Понимаете, во что он верил? Он верил, что бог ему даст в какой-то момент написать то, что он хочет. Поэтому устройство этой души было очень-очень непростое. И, вообще, структура или состав его вдохновения, химия его вдохновения – это была сложнейшая вещь. Он мог только писать при какой-то очень бурной реакции душевной. То есть, на высшей точки маятника, на высшей точки кипения – такого, когда в состоянии полета.Только так – по-другому нет. Поэтому Гоголь писал с такими перерывами, поэтому он писал с такими взлетами и падениями. И, поэтому у него так все трудно продвигалось. Он сам говорил про «Мертвые души», что «Иное предложение, - это я цитирую прямо его, - приходится клещами вытаскивать». То есть, ему очень тяжело писалось, и очень трудно писалось, именно, потому, что он себе…. Вернее, не он себе поставил задачу такую - а так его создал бог, такова была форма его вдохновения, форма его души писательской. Только там мог писать, поэтому судить о поступках Гоголя нужно, имея в виду эти вот, вещи.

Во всей Гоголиане, конечно, очень много странного. С одной стороны, эта история с паспортом, или история с другим Гоголем. Там есть такое эссе «Гоголь и Гоголь» в этой книге, где, вообще, фантастические вещи происходят, когда Гоголь пишет в Петербург, своему другу Прокоповичу и приказывает ему, фактически, разыскать в Петербурге другого Гоголя. И, причем, не просто разыскать его, а сказать ему, чтобы он под его именем не писал, и предупредить этих книгопродавцев, издателей, чтобы не принимать у этого Гоголя никаких сочинений. А, если он даже явиться – надо сличить его, и пусть друзья подтвердят, настоящий это Гоголь или нет.

Так этим все не кончается – он пишет это письмо. А дальше, вообще фантастическая история происходит. Ему посылают вексель - гонорар за «Мертвые души» - это выручка от продажи первого четырехтомника в полном собрании сочинений Гоголя, в котором были впервые изданы «Мертвые души» уже как входящие в состав его сочинений. Это было издано типографией Бородина в Петербурге. Там была очень сложная история. Бородин выпустил контрафакт большой очень. Тираж очень долго не продавался, потому что по бросовым ценам сбрасывали книги всем книгопродавцам Москвы и Петербурга за копейки, и в огромном количестве это все шло, а гоголевский тираж не продавался. И вот, когда он все-таки продался, когда Бородин нажился, и типография Бородина и корпорация нажилась на сочинениях Гоголя – потом продался кое-как гоголевский тираж. Выручка была довольно большая - 4 тысячи рублей серебром. Это 16 тысяч франков – огромная сумма. Потому что квартиру Гоголь снимал на ViaSistina за 120 франков в месяц. Ему посылают вексель, и этот вексель куда-то пропадает, исчезает. Начинается история, начинают подозревать, что Прокопович куда-то дел этот вексель или Жуковский, через которого передали.

И в какой-то момент Гоголь вмешивается в эту историю, когда уже к нему Жуковский обратился и сказал: «Николай Васильевич, что за история, вообще - непонятно. Пропал вексель на 4 тысячи рублей». И Гоголь заявляет, что эти деньги получил во Франкфурте другой Гоголь, и что это другой Гоголь получал и письма за него во Франкфурте. Что этот другой Гоголь, вообще, беспутный человек, у него дети есть, жена. Не надо его преследовать, а то последнюю рубашку с него снимите. Да – он человек беспутный, но что же поделаешь и так далее. В эту историю были вмешаны очень многие люди. В нее были вмешаны: банкир Гейне, оба банкира Ротшильда брата – франкфуртский и неапольский, наши посланники – Потоцкий в Неаполе, Убри – наш посланник во Франкфурте. И это он говорит не то, что маме или сестре – он маме и сестрам морочил голову. Маме мог написать письмо из Москвы, а нарисовать штемпель из Триеста, и писать, что «я вижу сейчас адриатические волны, прекрасное море, купаюсь». А, в это время он сидит в доме Погодина на чердаке, в мансарде и пишет маме письмо и рисует штемпель.

М.ПЕШКОВА –Это на Девичьем поле?

В.ОТРОШЕНКО – Да – на Девичьем поле, совершенно верно. А тут, эту историю о другом Гоголе – он ее внедряет куда – в сознание Жуковского, в сознание Ротшильда, в сознание банкира Гейне, в сознание наших посланников. То есть, это все очень серьезные люди, и он разыгрывает эту историю. Фантастическая вещь! Я, когда все материалы этого эссе собирал, я просто глазам своим не верил, когда все это читал, эти письма читал. Я долгое время посвятил работе, именно, над этим эссе: «Гоголь и Гоголь». И все время вставал, конечно, вопрос: зачем это Гоголь делал? Что это был за другой Гоголь, и был ли этот другой Гоголь. Все эти ответы можно найти в эссе. Я сейчас хочу одно только сказать. Вы знаете, у Достоевского тема двойничества была очень хорошо разработана в его литературе, и мы знаем, что Достоевский, можно сказать, пионер этой темы в русской литературе. Но, оказывается, Гоголь, который этой темы вроде бы не касался в своей литературе – оказывается, он ее разработал собственной жизнью и двойничество Гоголя, что называется, в натуральном масштабе, когда не вымысел какой-то литературный, а когда это жизнью разыгрывается. Причем, истории, которые связаны с крупными деньгами, с крупными людьми, очень важными. Это не такие, что называется, шутки-розыгрыши – это серьезно все было.

Ну, уж не говоря, что Гоголь постоянно создавал своих двойников. Он, когда подписывался в подорожных книгах, писал он что Гоноль, а не Гоголь. Гогель. Каких только не придумывал себе имен. Отказывался: едет с человеком в экипаже, который его узнает – человек серьезный, офицер, артиллерист и друг Аксакова; он: «Николай Васильевич» - к нему, со всей душой; а он говорит: «Нет, никакой я не Николай Васильевич. Я Гогель, и всю дорогу на протяжении трех суток из Петербурга в Москву он разыгрывает из себя Гогеля, сироту, у которого ни матери, ни отца. И, вообще, рассказывает там совершенно невероятные истории про свое бедственное положение. А потом они – Бах! – приезжают в Петербург и через три дня в доме Аксакова этот артиллерийский офицер - Пеккер по фамилии – встречает Гоголя, с которым он ехал в дилижансе, который представлялся Гогелем. И там, представляете, какой скандал. Причем, это был не просто артиллерийский офицер – его батюшка был сенатором Пеккер. А Гоголь, вообще, в юности у его батюшки служил в министерстве внутренних дел.

Понимаете, если бы я даже захотел, я бы такое не придумал. Вот, когда пишешь о Гоголе, нужно свою фантазию убирать вообще. О Гоголя нужно писать, как бы превратив себя в такой приемник, и принимать в себя трансляцию. Трансляцию его жизни. Потому что, там столько фантастического, что нужно включать какие-то другие механизмы творчества.

М.ПЕШКОВА – Чемодан что собираю, то разбираю вновь. В Рим так и не случилось поехать – вот, и брожу мысленно по гоголевским местам с книгой Отрошенко, прижав к левой груди словно учительница. Звукорежиссер Александр Смирнов. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».