"Большие сумерки Парижа". Французские тетради Эренбурга (Часть 2) - Фрезинский Борис - Непрошедшее время - 2012-07-15

М.ПЕШКОВА: «Французские тетради» Ильи Эренбурга можно считать тем полустанком, что расположился между «Оттепелью» и мемуарами «Люди, годы, жизнь»,- так утверждает историк литературы, Борис Фрезинский, биограф Ильи Григорьевича, составитель, автор предисловий и комментатор французских тетрадей, недавно вышедших в Санкт-Петербурге. И об «Оттепели», и о мемуарах «Люди, годы, жизнь» мы поговорим в программе несколько позднее. А сегодня вторая передача с Борисом Фрезинским, названная строкой Эренбурга, «Большие сумерки Парижа».

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Некоторое время он писал эссе, и в 55-56 году появились его замечательные статьи о Цветаевой, первая публикация, по существу, имени Цветаевой в советской печати. В альманахе «Литературная Москва» появилась статья о Бабеле, написанная им для первого однотомника его произведений, после его реабилитации.

М.ПЕШКОВА: Это тот, который вышел в «Худ. Лите»?

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Да, это вышел в 57 году в издательстве «Советский писатель», если я не ошибаюсь. Он написал статью о Слуцком, которая была опубликована в 56 году в «Литературной газете», которая широкому читателю открыла нового поэта, которого, конечно, знатоки и поклонники поэзии хорошо знали по его журнальным публикациям. Наконец он написал статью о своем зяте, погибшем в первый год войны, Борисе Матвеевиче Лапине, для однотомника прозы. Но эти статьи были разбегом перед мемуарами, потому что о каждом из этих писателей он потом, в мемуарах, говорил. Но, в тоже время, французская тема была достаточно характерной для Эренбурга - эссеиста. Все началось с того, что в 56 году он вернулся к задаче, которой занимался году в 1915, когда он начал впервые переводить Франсуа Вийон. И тогда, благодаря стараниям друзей, в Москве вышла книжка его, тоненький сборник его переводов из Франсуа Вийона. К этой работе он вернулся и создал новые переводы. Переводы, мне кажется, конгениальные. Во всяком случае, их публикация в журнале «Иностранной литературы» в 56 году открыла советской публике, которая вообще мало знала в силу железного занавеса, имя старого французского поэта, знаменитого, которого переводили в начале века многие русские поэты. Но Эренбург не только переводил Вийона, но и написал прекрасные эссе о нем и, по существу, эта его работа стала началом «Французских тетрадей». В них же, конечно, вошла его статья об Элюаре, которая открывала сборник стихов Элюара. Кроме того, он вернулся к старым переводам из Жоашена Дю Белле, которого тогда, по традиции еще детских лет, звал не Жоашеном, как теперь называют его все, а звал Иохимом, в такой транскрипции. Он очень любил этого лирика, друга Ронсара. И переводил его еще в 1916 году в газете «Биржевые ведомости». В Петербурге был опубликован его перевод - «Сонеты» Дю Белле. Тогда, в 56 году, он написал эссе о Дю Белле и перевел целую серию его сонетов из разных книг. Но самая знаменитая его тогдашняя работа, которая тоже вошла во «Французские тетради», вызвала огромную реакцию нашей публики и наших властей. И было принято специальное постановление ЦК КПСС об ошибках товарища Эренбурга в его очерке. Это эссе, которое он назвал: «Уроки Стендаля». «Уроки Стендаля» были опубликованы Чуковским в «Иностранной литературе» в 57 году. Чуковский если бы догадывался, что будет принято специальное постановление ЦК КПСС, он бы этого не допустил. Но он этого не знал. Я хочу привести некоторые высказывания Эренбурга из уроков Стендаля, которые покажут, что это написано эзоповским языком, потому что эти тексты, где речь шла якобы о Стендале, о его времени. И это было действительно так. Там говорилось о Стендале, о его времени, но, в тоже время, это говорилось о советском времени, о недавнем прошлом, о политике, о том, другом, третьем, пятом и десятом. Сам Эренбург, закончив «Уроки Стендаля», написал своей давней подруге, Елизавете Полонской в Петербург, тогда Ленинград: «Я борюсь, как могу, но трудно. Я долго сидел над двумя статьями. Сначала написал о французских импрессионистах, а вчера кончил статью о Стендале. Это, разумеется, не история, а все та же борьба». Вот несколько фраз из «уроков» Стендаля, над которыми думающие читатели имели возможность задуматься в то время: «Дело не в личности тирана, а в сущности тирании. Тиран может быть умным или глупым, добрым или злым, все равно, он всесилен и бессилен. Его пугают заговорами, ему льстят, его обманывают, полнятся тюрьмы, шепчутся малодушные лицемеры, твердеет молчание, от которого готово остановиться сердце». Это в 57 году читали в Советском Союзе. Или другое суждение: «Искажение души насилием, лицемерием, подачками и угрозами - было большой, может быть основной, темой романа в Стендале. Он не пытался скрыть свои политические симпатии. Роль беспристрастного арбитра его не соблазняла. Удачи его романов показывают, что тенденциозность не может повредить произведению искусства, если она рождена подлинной страстью и сочетается с внутренней свободой художника».

Не могу удержаться и цитирую дальше: «Он не хотел смотреть человеческую комедию из ложи бельэтажа, он сам её играл. Бейль, – псевдоним Стендаля - Анри Бейль, - жил не для литературы, но его жизнь позволила ему стать большим писателем». Политика была для Стендаля одной из человеческих страстей, большой, но не всепоглощающей. Стендаль любил свою родину, но он не выносил лживых похвал. Ей богу, ничего не устарело. Он писал: «Нужно научиться, не льстить никому, даже народу». Из «Иностранной литературы» статью Эренбурга отправили в аппарат ЦК КПСС, где сидели вполне грамотные, образованные литературные критики. Они подготовили справку, собрали все двусмысленные, как они считали, цитаты, объяснили, как это может быть воспринято читателями, не вполне понимающими дело. В итоге, было написано постановление ЦК КПСС об ошибках товарища Эренбурга. По счастью, оно было опубликовано, когда журнал с номером «уроков Стендаля» уже вышел. Но тогда Эренбург, это был 1957 год, Эренбург закончил уже работу, по существу, над всем циклом «Французских тетрадей», он написал для альманаха «Литературная Москва» заметки об импрессионистах, которых, я хорошо помню это время, в 54 году, в конце, выпустили запасников. Сегодня никто не поверит, что в Эрмитаже, в Музее изобразительных искусств в 54 году не висели импрессионисты, они пылились в запасниках. Их только выпустили. Эренбург написал статью об импрессионистах, которую читали те, кому они были интересны в то время, в которое о них ничего не знали. Кроме того, он специально, для книги «Французские тетради», написал большую статью о некоторых чертах французской культуры, которая вводила в курс этой темы. Туда же было включено еще и его эссе, которое называлось «К рисункам Пабло Пикассо». Потом он немножко переработал эту статью, и она называлась просто «Пабло Пикассо». Про Пабло Пикассо известно было только то, что он написал «Голубку мира», и ничего больше. Обо всем остальном, просто никто ничего не знал. И только выставка Музея изобразительных искусств 1956 года, где часть работ была из собрания, из личного собрания Эренбурга, она открыла Пикассо для широких зрителей и поклонников живописи. Сохранилось довольно много фотографий, которые запечатлевают яростные споры на этой выставке между сторонниками и противниками Пикассо. Известно, что огромная толпа дожидалась этой выставки, никак не могла дождаться, потому что откладывалось все время её открытие. И на открытие был приглашен Эренбург, видя большой шум и движение толпы, он подошел к микрофону, а когда его попросили как-то успокоить людей, он сказал: «Друзья, мы ждали эту выставку 25 лет, пожалуйста, подождите еще 25 минут». Публика успокоилась, и открытие выставки состоялось. В 57 году Эренбург сдал текст книги в издательство «Советский писатель». В 1958 году, ведущий редактор этого издательства, главный редактор его, Лесючевский, был назначен директором издательства. Это известный, особенно в Питере, человек, который в 37 году, будучи филологом и литературным критиком, отправил в тюрьму Николая Алексеевича Заболоцкого, великого русского поэта 20 века. И отправил на тот свет доносом поэта Бориса Корнилова. Недавно вышла книга в Питере, посвященная Борису Корнилову, где факты, связанные с деятельностью Лесючевского, представлены. Вот, он был назначен директором этого издательства и делал все, для того чтобы хорошие книги там не могли появляться. Поэтому, когда пришла рукопись книги Эренбурга, и он уже знал о том, что существует постановление ЦК КПСС, у него были крылья свободны. Он принялся вычеркивать, вычеркивать и вычеркивать. Значит, все, что могло быть неправильно понятно и так далее, и так далее. Это продолжалось довольно долго. Эренбург, надо сказать, хотел, чтобы эта книжка вышла. Она была книжкой желанной, любимой его работой тех лет. И он шел навстречу редакции, заменяя одни фразы другими, чтобы они, может быть, не так топорщились, не так бросались в глаза.

Особенно опять же не повезло «Урокам Стендаля». Там были такие фразы, которые Чуковский, очень осторожный, очень аккуратный и очень покладистый, для властей, человек, спокойно напечатал. Например, там была такая фраза, которую очень много потом цитировали на западе. Он написал, что если бы Стендаль сегодня принес свои романы в Союз писателей, то думаю, что его туда бы не приняли. Это было точно так, но было сделано все, чтобы этого не было. Была организована компания в «Литературной газете» и в журналах, несколько борзописцев написали пасквильные работы, настолько, что они вызвали достаточно заметный шум на западе. Органы печати, не любившие Эренбурга, например, газета «Фигаро», они с большой радостью писали о том, как травят Эренбурга. И наоборот, Луи Арагон, прочитав статью историка литературы Таманцева, о том, что Эренбург не понимает Стендаля, ответил огромной статьей( НРЗБЧ). Написал в ней о том, что не учите нас, писателей, как писать. И об этой статье узнал Чуковский до того еще, как она поступила в Советский Союз. Вообще номера (НРЗБЧ) поступали в большие города. Он получил сообщение из Франции и тут же написал донос в ЦК КПСС, причем забавно, чтобы сам автор на своем тексте написал: «Совершенно секретно». И он написал о том, что Арагон позволил себе такие нападки на нашу «Литературную газету» в защиту Эренбурга, и вот, вот эта статья появиться у нас, чтобы не пропустила цензура вовремя и изъяла номера.

М.ПЕШКОВА: В непрошедшем времени на эхо Москвы историк литературы, Борис Фрезинский о французских тетрадях Ильи Эренбурга.

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Это была заранее спланированная, организованная кампания. Лесючевский, конечно, чувствовал себя полным героем. Он знал, например, что в этой статье упоминается, дважды упоминается имя Пастернака, как переводчика французской поэзии. В одном месте он добился его вычеркивания, но, зная, что есть и второе место, он оставил его в этом месте. А в это время наступила осень 58 года, началась кампания против «Доктора Живаго». И готовая книга, тираж которой был уже отпечатан, была из типографии привезена в издательство и арестована. И тут, Эренбург понял, что с Лесючевским говорить совершенно не о чем, и он написал письмо секретарю ЦК, Петру Николаевичу Поспелову, которого знал еще в военные годы по работе в «Правде». Это письмо очень убедительно, очень дипломатично. Он приводит все примеры диких правок и так далее. И написал о том, что тираж задержан только потому, что там есть еще одно упоминание, причем упоминание Пастернака в качестве неудачного переводчика Поля Верлена. Потому что он написал о конкретном переводе, он сам переводил это стихотворение Верлена «Дождик тихо плачет» и знал, о чем идет речь. И написал, что это вызовет, так сказать, однозначную отрицательную реакцию на западе, которая будет работать против Советского Союза. Нужно ли это? Надо сказать, что всегда ( НРЗБЧ), которому он писал, был небольшой поклонник французской литературы и небольшой поклонник, может быть, даже эссе «Уроки Стендаля», но в общем, он распорядился, хотя это был конец 58 года. Но запрет был снят, и книга поступила в магазины. А в следующем году она даже была переиздана удвоенным тиражом. Это, по существу, и было единственное издание «Французских тетрадей» отдельное. Потом Эренбург смог напечатать их в собрании своих сочинений, но тоже, к сожалению, не все из цензурных купюр, которые были сделаны Люсечевским, были им восстановлены. Может быть, он уже забыл о чем-то. Только сейчас, в подготовленном вновь издании, по-моему, пять купюр, сделанных Люсечевским, я восстановил. Например, еще и такую: «Пушкиным боролись с Маяковским», то есть, показывая книги Пушкина, как знамя, клеймили Маяковского. Теперь, книгами Маяковского бьют Леонида Мартынова. Ничего не меняется в этом мире. Французские переводы, замечательные переводы поэзии, французские эссе являются, может быть, одним, из самых значительных достижений Эренбурга, писателя 1950-х годов. Это так. И без них просто нельзя представить понимание французской литературы у нас в стране. В новые издания включены, кроме вошедших во французские тетради французских эссе Эренбурга, еще две статьи, которые были написаны позже. И поэтому не вошли в книгу, не успели войти, то есть они написаны в 60-е годы, и не входили в собрания сочинений Эренбурга. Это его прекрасная статья «Уроки Золя» и его эссе о Гийоме Аполлинере. Кроме того, я поместил там еще его предисловие к книге «Семь дней в неделе».

Есть еще, нечто отличающее, дополненные французские издания, подготовленные автором. Там напечатаны десять стихотворений Эренбурга, обращенные к Франции. И это стихи примерно той же поры, то есть это стихи 1950-х, конца 1940-х, 1960-х годов, то есть последней поры стихотворческого пути Эренбурга. Стихи, которыми я начал свою вступительную статью, я хочу прочесть эту строфу хотя бы потому, что в 1963 году, когда 8 марта, Хрущев, подготовленный своими советниками и генералами Союза писателей, выступил с разгромной речью против мемуаров Эренбурга, Илья Григорьевич получил несколько писем от друзей, в поддержку. Среди них, было письмо Надежды Яковлевны Мандельштам, совершенно замечательное. Очень сердечное письмо ему прислал Вячеслав Всеволодович Иванов, теперь очень известный, он собственно известный всему миру филолог, лингвист и, что называется, гордость советской науки, российской, скажем так, теперешней. Он писал о том, что он очень признателен Эренбургу за его замечательные стихи 45 года о Париже. Это стихотворение кончалось такой строфой: «Прости, что жил я в том лесу, что все я пережил и выжил, что до могилы донесу большие сумерки Парижа». Это было написано в 1945 году. Большие сумерки Парижа Эренбург действительно донес до могилы, никогда не забывая Францию.

Его «Французские тетради» остаются памятником русско-французского культурного сотрудничества. Для наших читателей они являются источником информации о французской литературе, о её вершинах, об образцах её замечательной поэзии. От Вийона до Поля Элюара.

М.ПЕШКОВА: Вы назвали Роже Вайяна.

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Роже Вайян – член коммунистической партии, писатель, который очень тяжело перенес, когда он получил информацию о докладе Хрущева на 20-ом съезде, когда он понял, что все, во что он верил, было ложью. Его не стало после этого. Некоторые его романы продолжали у нас переводить. Эренбург встретился с ним последний раз в Париже, когда Вайян был уже тяжело болен, надо сказать, у него был рак. В лифте он просто его не узнал. Вайян с ним поздоровался, он ему, кивнул, не ответив, и только выйдя из лифта, он вдруг понял, что это был Вайян. Он позвонил ему потом по телефону, говорил с его женой. Ну, вот Вайяна не стало.

М.ПЕШКОВА: Я хочу вернуться к выставкам, которые были в Музее изобразительных искусств, поскольку музей отмечает свое 100-летие. Это где-то описано? Как все это было, Эренбург и эти выставки?

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Было всего 4 выставки. Конечно, самая знаменитая выставка осенью 1956 года, «Пикассовская» выставка, потом была первая выставка в Советском Союзе Марке, совершенно замечательного художника. Было еще две весьма любопытные выставки, которые я хорошо помню, потому что они были представлены и в Москве, а потом в Петербурге. Это была, во-первых, выставка французской репродукции, надо сказать, никогда её не показывали, она изумила нашу публику, я хорошо это помню, потому что это были такие приемы репродуцирования, которые сами по себе напоминали живопись. То есть, поразительные по цветопередаче. У нас она всегда была грубой и неточной. И была выставка французской книги, которую организовало общество «Франция - СССР» для Советского Союза, и показывала для знатоков, их было не так много, французского языка. Она показывала современные издания. Довольно много они привезли из того, что было неизвестно совершенно в Советском Союзе, цензура это пропустила. Вот, это 4 выставки, которые я точно помню, которую Эренбург организовывал. Кроме того, были еще недели французского кино замечательные. И Ален Рене – один из любимых режиссеров французского кино Ильи Эренбурга. Тогда его узнали наши кинозрители. Но, кроме того, были грандиозные гастроли. Например, в 1954 году, приехал в СССР знаменитый театр «Камеди Франсез». Это тоже был связано с деятельностью общества «СССР- Франция».

М.ПЕШКОВА: А Жерар Филипп не по этой линии приезжал?

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Я думаю, что это связано, конечно, было с обществом «Франции - СССР», но, по-моему, Эренбург где-то критически отзывался о Жерар Филиппе. Он упоминал, конечно, его съемки в фильмах по Стендалю, но, по-моему, если я не ошибаюсь, где-то играл Жерар Филипп Модильяни. По-моему, в каком-то фильме, кажется, «Монпарнас - 19»

М.ПЕШКОВА: Да, да, да.

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: И над этим фильмом Эренбург издевался, конечно, потому что этот материал он знал лично и хорошо, и был им недоволен. Это была такая клюква, для зрителей. Но я не помню, Жерар ли там играл.

М.ПЕШКОВА: А Ив Монтан?

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Ив Монтан, да, безусловно, он упоминается во «Французских тетрадях». Упоминаются песни, которые пел Монтан. Монтан приезжал ведь в декабре, январе 56-57 года. Очень тяжелое время, когда после оккупации Венгрии советскими войсками, с СССР прекратилось всякое культурное общение с запада. И Эренбург очень болезненно на это реагировал, потому что для него культура была важнее политики. Он понимал, что едва налаженные культурные связи с Францией, сейчас прервутся, и когда их удастся восстановить, неизвестно. Поэтому даже в «Литературной газете» была опубликована его переписка с французским писателем Веркором по этому поводу. Веркор – единственный из тогдашних французских литераторов, кто не считал, что необходимо прерывать художественные связи. И так была организована поездка Ива Монтана и Симоны Синьоре. Они посетили, надо сказать, дачу Эренбурга в новом Иерусалиме. Симона, в своих дневниках, опубликованных по-французски, они не опубликованы еще по-русски, довольно любопытно рассказывает об этой встрече с Эренбургом. И он достаточно иронично говорил с ними и прямо о политике Советского руководства. И она приводит эти его реплики. Песенку Ива Монтана он здесь не цитирует. Ив Монтан поет и приводит в своем переводе строчки этой антивоенной песни, которой начались гастроли, по существу, в СССР. Первый его концерт, Ива Монтана, в Москве, начался этой песней. Так что Эренбург был на их концерте.

М.ПЕШКОВА: В мире цикла «Большие сумерки Парижа» историк литературы Борис Фрезинский о «французских тетрадях» Ильи Эренбурга. Звукорежиссер - Ольга Рябочкина и Александр Смирнов. Я, Майя Пешкова, программа «Непрошедшее время».