Эксклюзивно об Иосифе Бродском - Софья Богатырева - Непрошедшее время - 2012-05-27

М. ПЕШКОВА: Ахматовское «Есть три эпохи у воспоминаний…» постоянно забивает голову, особенно когда пишу передачу. Вот и при встрече с профессором Софьей Игнатьевной Богатыревой, при встрече, о которой грезила давно и думала: расспрошу о Константине Богатыреве, ее муже, о Ходасевиче, часть архива которого хранилась дома у родителей Софьи Игнатьевны, о Надежде Яковлевне Мандельштам, тоже про архивные материалы Осипа Эмильевича, которые с опасностью для жизни сберегла ее семья, отправила в эвакуацию в Чистополь, в которой была девочкой Софья Игнатьевна. Но, как всегда, был яркий повод для ее приезда из США на не очень длительное время. И все наши беседы в основном касались семьи Бернштейнов, такова девичья фамилия Софьи Игнатьевны, ее дяди, кому была посвящена научная конференция сейчас в первопрестольной. Да, да, тому дяде, кто запечатлел для вечности голоса поэтов Серебряного века. Да, 20-х – 30-х. Эти восковые валики, хранящиеся в Литературном музее, сокровища, которые бережно хранятся и передают нам звуки их голосов: Мандельштама, Гумилева, Есенина и других. Увы, голоса Цветаевой нет. Софья Богатырева, публикатор, мемуарист, дочь писателя Александра Ивича, дружила с Иосифом Бродским. Эта программа в мае неслучайна. 24-го числа был день рождения пятого российского Нобелевского лауреата по литературе. Софья Богатырева вспоминает.

С. БОГАТЫРЕВА: Как мы познакомились с Бродским? Конечно, я познакомилась не с Бродским, не с поэтом, я познакомилась с делом Бродского. Все мы в то время были, как я сейчас понимаю, невероятно политизированы, потому что мир распадался на тех, кто были наши, кто были свои, с кем можно было разговаривать, и весь остальной мир. Наш мир был замкнутым, настороженным, по определению не преуспевающим, а вокруг существовал мир, с которым у нас были вполне, иногда корректные, иногда враждебные, но абсолютно чужие отношения. Мы были настолько чужды друг другу, что мы всегда говорили на какие-то абсолютно нейтральные темы, не то, чтобы, так сказать, о погоде, но о каком-то спектакле, о какой-то нейтральной книге. Проблема встреч с людьми и статус, - я даже не скажу «дружба», - статус приятельства, уже требовал большого доверия. Знакомство и персоны для общения выбирались очень тщательно и с опаской. Я не могу сказать, что мы были трусливы, нет, нет. Мы просто защищали свой мир от вторжения чужих. Мы плохо понимали друг друга, хотя говорили на том же русском языке. Правила общения были тоже очень четкими. Из внешнего мира в наш круг могла приходить любая информация, другой вопрос: нужна – не нужна, нравится – не нравится. Из нашего мира информация не могла поступать наружу. Это было наше достояние, и мы им дорожили, мы его охраняли. Когда происходило что-нибудь, - ну, это уже были 60-е годы, это все-таки оттепель, и нам кажется, что мир становится все нормальнее и нормальнее даже вокруг нас. И вдруг мы узнаем, что в Петербурге собираются судить поэта. Тут, значит я сейчас говорила о противопоставлении двух миров, нашего и не нашего, а кроме того существовало совершенно иной категории противопоставление высокомерного изысканного прекрасного Петербурга, - мы старались не говорить «Ленинград», мы говорили так: Питер, - и простодушной, простонародной, открытой веселой, полной жизни Москвы. Мы считали, что в Москве – настоящая жизнь, а Петербург – это музей, куда, конечно, надо раз в 2 месяца ездить, чтобы поддерживать уровень своего вкуса, они же, значит, нас откровенно презирали. Но когда происходило что-нибудь, и кого-то преследовали, это уже касалось всех. Мы узнаем, что там собираются судить поэта. Фрида Вигдорова, которая была другом моих родителей, приезжает к нам сразу после суда. В руках она держит свои записи. Она рассказывает, ну, в общем, больше моим родителям, чем мне, я тут присутствую, хотя у меня были с ней тоже свои отношения, но менее тесные, чем у моих родителей. Она рассказывает с восхищением. Фрида Абрамовна Вигдорова была совершенно фантастическим существом. Она была неотразима, во-первых, по-моему, по-женски, она такая была, такой жанр озорного мальчишки. Она была, при всем своем уме, своей образованности, своей одаренности, она была настолько простая, легкая, веселая. Я помню, как-то я в Доме Творчества в Переделкино навещала своих родителей, это было перед Новым Годом, мы там все сидели и думали, как нам веселее отметить Новый Год. Кто-то там придумал, что читать, какие стихи, шарады, а Фрида Абрамовна все это слушала, слушала, - да никто ее Абрамовной не называл, она была Фридочка, - она сказала: «Господи, ну, надо же танцевать!» Это было так прекрасно! Когда она рассказывала, вернувшись с этого суда, в нашем доме о суде над Бродским, у нее в руках были эти тетрадки, она все писала в тетрадках, которые она оттуда привезла. Это не была подготовленная ею вот та работа, которая потом ходила по Москве, по Питеру и заграницей, вообще стала классическим трудом. Я сама сколько потом это перепечатывала. Тогда еще перепечатывать нечего было. Она рассказывала. Она рассказывала с восхищением, повторю, потому что, она сказала, что она вдруг увидела совершенно взрослого, очень серьезного человека, понимающего свою роль и свои задачи в этом мире, на которого наскакивала свора собак. И я боюсь точно процитировать. Думаю, что слова «собака» там не существовало, но вот смысл был примерно этот. Она с особым чувством пересказывала, – сейчас нам всем это известно по записям, - когда на вопрос судья Савельева: «А почему вы не работали?» «Я работал» «Но, а что вы делали?» «Я писал стихи» «А кто вам сказал, что вы поэт? Вы что, учились где-то?» Он отвечает: «А кто меня причислил к роду человеческому?» Сразу понимаете уровень философский и грубо житейский уровень домоуправления и так далее. Из рассказа Фриды Вигдоровой больше всего меня потрясло тогда не Бродский, а она. Она – тоже это сейчас всем известно, это опубликовано – она рассказывала о том, как кто-то из этой публики, набранной специально, сказал: «Вон там одна сидит, записывает». Кто-то крикнул: «Отнять у нее записи!» И тогда она сказала, - это, по-моему, нигде не публиковалось, значит, опять же, повторяю, что в нашем доме, вообще так запросто, - она сказала: «Тогда я встала во весь свой рост и сказала им: «Попробуйте!». Тут надо сказать, что она была ростом примерно в полтора метра. Я представила себе эту картину: эти амбалы, эти дылды, ведь подбирали же особых парней, сказали отнять, а она им сказала «попробуйте», и они отступили. Она была учитель. Они услышали учительский голос. Я видела Фриду Вигдорову достаточно много раз. Она у меня всегда ассоциируется с этим великолепным «попробуйте». С этой уверенностью в своей власти над грубой необработанной человеческой душой, которую она может чему-то научить, потому что она их научила, она им помогла.

Ну, вот, и я распространяла эти записи, не было у меня никаких стихов Бродского. Когда я сейчас читаю, что он был кумиром в Ленинграде, я в это верю. Ничего подобного в Москве я не знала. Может быть, потому, что я, благодаря Константину Петровичу Богатыреву, который был старше меня, принадлежала к компании не своих ровесников. И у него были друзья старше него, вот тот же Копелев, и этот замечательный салон в доме Рожанских. Как-то не приходили к нам эти стихи. Хотя потом однажды в доме Ивана Дмитриевича Рожанского, физика и историка науки, и его замечательной жены Натальи Кинд, которая открыла, между прочим, еще алмазы якутские, и была совершенная красавица, сын говорил на разных языках, и вообще была недостижимым образцом русского интеллигента. Поскольку там бывала Ахматова, то среди просто разговоров о том, что было на прошлой неделе, она сказала, что вот приезжал Бродский, и когда Ахматова к ним привела Бродского, и он, увидев репродукцию какой-то картины Руо, он сказал: «Какой хороший Руо», в общем, узнал сразу, что это Руо, и как Ахматова с гордостью, почти материнской, сказала: «Какой мальчик!».

Фрида Абрамовна скончалась во время безумной самоотверженной борьбы за возвращение осужденного поэта. Опять же, это была не борьба за кого-то одного, поэт и царь, а надо было спасти поэта от преследований. Ну, я не буду перечислять всех, кто в этом участвовал. Потому что участвовали практически все, и Корней Иванович Чуковский, и Лидия Корнеевна, и Шостакович, опять же, это сейчас уже всем известно. Говорили так, что едва ли не последние ее слова, в общем, в последние дни ее жизни она спросила: «Как там наш рыжий мальчик?» Потом он вернулся. Потом следующая глава. Я жила в доме этнографа Петра Григорьевича Богатырева и его жены Тамары, поскольку была женой их сына Константина Петровича Богатырева, который в то время очень усиленно переводил Рильке, с нашим маленьким сыном. И в этот дом приехал, сейчас опять же всем известный, Константин Маркович Азадовский. Который тогда был очень молод, и это была такая династическая дружба, дружили уже несколько поколений этой семьи, потому что Петр Богатырев и Марк Азадовский были коллегами, хотя жили в разных городах. Я знала уже к тому времени Константина Азадовского, и с большим вниманием и интересом, очень радуясь за него, слушали его переводы. А тут он читал в какой-то неожиданной для меня манере. Он закрывал лицо руками, так, что получалось что-то вроде рупора, и так читал. Я у него постеснялась спросить, почему он изменил свою манеру чтения. Прошло некоторое время после того, когда я это поняла. Я скоро потом узнала, почему у Константина Азадовского возникла странная, ни на кого не похожая манера чтения стихов. Константин Азадовский принес мне пачку стихов Бродского. Я их прочла. Я на них помешалась. Я их запомнила сразу. Я ходила и читала всем наизусть, кто хотел слушать, и кто не хотел слушать. И опять же, все говорят, что он был кумиром, может быть, в Питере. Я делюсь только своим опытом. Те, кому я читала, это были люди, существенно старше, ну, так, лет на 15, на 20. Мне очень нравилось. Мне все время говорили какие-то, к делу не идущие вещи: зачем ты произносишь эти неприличные слова? А где неприличные слова? Я их не замечала. Это все были правильные слова. Меня поразило то, что это совершенно новый поэтический язык. У меня было ощущение, что произошла в русской поэзии революция. Вот на этой тоненькой пачке машинописи. Надо мной смеялись. Я прочла их моему отцу, с которым мы были очень дружны, и который научил меня любить, читать стихи. Все шло от него, он выслушал и сказал осторожно: «Знаешь, для меня это, наверное, слишком ново». То есть, он тоже это не принял. Ну, и, конечно, меня начали поддразнивать этим, ну, веселая молодая компания.

М. ПЕШКОВА: Профессор из США Софья Богатырева об Иосифе Бродском. В «Непрошедшем времени» на «Эхо Москвы».

С. БОГАТЫРЕВА: Первого января раздается, среди прочих, звонок. Просят меня, я беру трубку. Мне говорят: «Здравствуйте, Соня, с вами говорит Иосиф Бродский». Я, значит, быстро начинаю прикидывать. Я понимаю, что это розыгрыш. Кто это мог? Потому что голос-то незнакомый. Значит, еще они никого-то подучили, не просто. И таким издевательским насмешливым голосом говорю: «Здрасьте, Иосиф Бродский». Мне говорят, что вот, значит, вот я в Москве, вот, может быть, мне хотелось бы у вас побывать. Я говорю: «Замечательно, чудесно, приходите сегодня. В котором часу?» «В 8 часов». Я кладу трубку, и все это вроде бы простой разговор, но я очень хорошо помню, что он с моей стороны был издевательский, по словам он был нормальный, но я же не могу поддаться на этот розыгрыш, пусть они понимают, что я все поняла. Я тут же об этом забываю. В 8 часов раздается звонок в дверь, я открываю дверь и абсолютно четко понимаю, что это никакой не розыгрыш, что это настоящий Иосиф Бродский, и первое, что у меня всплывает в памяти, это слова Фриды «наш рыжий мальчик». И у меня тут же всплывает ответ: не рыжий, и не мальчик. Это был абсолютно, действительно, взрослый человек, а не рыжий, потому что шел снег, и поэтому волосы казались темно-медными. Вот так началась наша и Константина Богатырева дружба с Иосифом Бродским. Он был старше меня годами, и при этом я всегда ощущала себя младше. Но Константин Богатырев был на столько же лет старше, при этом я вечно делала Косте замечания по поводу его переводов, и очень настаивала, он со мной соглашался. А тут это было гораздо труднее, когда я что-то говорила, то очень редко, очень редко он соглашался, хотя я дорожу таким воспоминанием, что по поводу моих рассуждений о его новых стихах он говорил: «А вы толковая, черт знает, какая толковая!». Я это воспринимала как большой комплимент. Думаю, так и было. Значит, Иосиф приезжал всегда неожиданно, всегда с новыми стихами. Иногда с ними происходили забавные эпизоды. Он в Москве чувствовал себя свободнее, чем в Питере, потому что там, он говорил, что за ним просто ходят по пятам. Я думала, что это преувеличение, пока один раз не убедилась в точности этого замечания. Некоторые стихи, он не хотел, чтобы шли дальше. У меня даже есть несколько таких надписей «Соне для внутреннего употребления», «Не показывать», или что-нибудь в этом роде. Однажды летом он привез эти дивные стихи «Греческая церковь», которые я так люблю до сих пор. Он прочел, но сказал: «Нет, я не хочу, чтобы вы это записывали». Я сказала: «Давайте прочтите еще раз». Он прочел еще раз. Потом пришел Константин Петрович, он прочел в третий раз, я к тому времени их уже запомнила. Потом он мне все-таки оставил текст. Но сказал: «Я попрошу, чтобы это никто не видел». На следующий день, когда я шла, – а это были писательские дома, то, что сейчас называется Красноармейская улица, тогда это называлась Аэропортовская, - я иду к метро, естественно, направо – налево раскланиваюсь, потому что навстречу или параллельно со мной соседи, меня останавливает молодая девушка из нашего же дома, которая говорит мне: «Вы знаете, я как раз первую строчку совершенно не запомнила. «Теперь, когда так мало греков в Ленинграде», так?» Мне становится страшно, я говорю: «Откуда вы знаете эти стихи?» «От вас» - говорит она кокетливо и бежит дальше. Я никому не показывала, честное слово. Я никому не читала. Прошло несколько дней, пока я поняла, что Иосиф, который сидел на подоконнике открытого окна, а этот дом – он буквой «П», и туда, это как в колодец, огромный колодец, и он читал невероятно громко, я уже говорила о том, что я впервые это увидела у Кости Азадовского, потом он изменил свою манеру. А Иосиф именно так и читал. Он делал рупор из ладоней, поэтому еще был резонанс. И очень громкий голос. К сожалению, потом уже, из-за болезни сердца, как он сам сказал, перешел на шепот. Этого я не слышала. А в то время, когда мы часто встречались, это был громовой голос поэта. Весь этот забитый любителями стихов дом мог услышать, и кому-то понравилось, кому-то не понравилось, но очень многие запомнили.

Потом, поскольку у нас была пустующая квартира моих родителей в Замоскворечье, поскольку они почти всю зиму всегда проводили за городом, то это было замечательное место, где Иосиф, приезжая в Москву, мог просто останавливаться. Естественно, когда он поехал в первый раз, мы его туда проводили, открыли дверь ключом. Не входя в комнату, он холодно спросил: «А в какой комнате ночевал Мандельштам?». К тому времени мы уже были на «ты», и я сказала: «Не беспокойся, ты будешь в той же». Как жалко, что этот дом снесли! Могли бы его и сохранить. Кстати, были разговоры Мандельштамовского общества о том, чтобы сделать там музей хранения рукописей. Ну, это так и были разговоры, по-видимому. Сейчас все там снесено, ничего не осталось.

Это Руновский переулок дом 4 квартира 1. Квартира моих родителей, где я тогда уже не жила, потому что была замужем, жила в семье Богатыревых. Это маленький дом 3-этажный, с достаточно славной историей. По крайней мере, наша квартира номер 1. В этой квартире тайком ночевал Мандельштам с Надеждой Яковлевной. Но я этого не запомнила. Хотя мама мне рассказывала, что Осип Эмильевич очень много со мной играл в этот вечер. Я не очень обратила внимание на мамины слова, а потом, когда читала уже воспоминания Надежды Мандельштам, где она пишет о том, как Мандельштам любил детей и сколько внимания им уделял. Собственно говоря, у меня даже есть одно некое соединение разных фактов, которые я действительно просто боюсь произнести, потому что это может звучать только, не знаю, хвастовством, и все. Наверное, я все-таки об этом не буду говорить, это некое стихотворение, потому что мама мне сказала, что вот Осип Эмильевич сказал, что он мне обязательно напишет, - там приближался мой день рождения, - напишет стихотворение. И есть стихотворение с близкой датой, но которое, по комментарию Надежды Яковлевны, вот никак не может ни к кому, кроме нее, иметь отношения, однако там есть слово «дитя». Я это вот говорю, не утверждаю, но вот тень надежды, что это было не без того, у меня есть.

Потом как-то очень быстро мы с Иосифом стали очень простыми и близкими друзьями. И когда-то он меня просто потряс своей чуткостью. У меня была, - наверное, ничего страшного, ну, бывают конфликты, бывают ссоры. Когда наш сын с Константином Петровичем пошел в школу, а мы в семье Богатыревых, мы жили в одной комнате, и Константин Петрович каждый день занимался переводами. Он делал это с необыкновенной тщательностью и педантичностью, не говоря о том, сколько он читал, сколько он работал над каждой строчкой. Но вот он вставал утром и он начинал это делать. Значит, если ребенок ушел в детский сад, то у него есть какая-то возможность, - я не буду ему мешать. Но, вот, ребенок пойдет в школу, и в 12 часов он будет возвращаться, и как Костя старший в присутствии Кости младшего будет работать. Костя младший очень любил автомобили, заводил автомобили и говорил: «Гарам-гарам-гарам», а Костя говорил, что ему это мешает, а Костя никак не мог понять, почему же звук – маленький Костя – почему же звук машины может мешать папиной работе. Но тут надо было что-то сделать, поэтому я под предлогом того, чтобы не обижать просто родителей Константина Петровича, которые были с нами более, чем тактичны и терпеливы, и выносили всех наших гостей и нашу полубогемную жизнь, рядом с той пустой квартирой, в которой иногда останавливался Бродский, была немецкая школа. Константин Петрович германист, вот это был законный, никого не обижающий предлог мне с сыном переехать в квартиру моих родителей, а Константин Петрович может жить здесь. Все нам говорили: «Вы разведетесь», а Константин Петрович и я говорили друг другу: «Ну, это же они бы развелись, но ты же понимаешь, что то, что связывает нас, куда же всем остальным людям, что-нибудь понять в наших отношениях?» Замечательно, да? Все знали, все понимали. Но это оказалось, что, действительно, это, в конце концов, и плохо все кончилось. Этот переезд, это моя была гениальная идея, разъезд. Ну, это и вызывало конфликт. Наверное, пустяковый, раз я не помню причины этого конфликта, но какой-то ужасный: он ушел, и хлопнул дверью, я осталась обливаться слезами, и он в этот день не вернулся, он утром не позвонил. Но раздался звонок в дверь, я понимаю, что вот, значит, как все наши ссоры, эта уже кончается. Сейчас он придет с цветами, и все будет замечательно. Открываю дверь, а там стоит вместо Кости с цветами, там стоит Бродский с рюкзаком. И говорит мне: «У тебя что-то случилось?» Я говорю: «Да». Я еще тоже помню эти слова: «Бог тебя послал». Хотя я, конечно, преувеличила всю эту ситуацию, но вот так она мне тогда представлялась. Он шваркнул свой рюкзак. Я помню, как там звякнула печально и жалобно его пишущая машинка «Колибри», тогда это было некой редкостью, завернутая в спальный мешок. И, ну, что же? Человек приехал, значит, что надо? Стихи читать, ну, можно еще коньяк пить. Через 2 часа приходит Константин Петрович с цветами и застает сцену: его верная жена слушает стихи другого поэта. Он мог простить что угодно. Дальше происходит турнир, они читают по очереди. Ну, и, в общем, победил тот поэт, который был сильнее. В моей жизни это сыграло печальную роль. Вот. Это, значит, еще одна сцена.

М. ПЕШКОВА: Воспоминания Софьи Богатыревой прозвучат еще в «Непрошедшем времени» на «Эхо Москвы». Сегодня же был разговор об Иосифе Бродском. Ведь май на дворе. К слову сказать, начиная с 1989 года, Софья Игнатьевна читала курсы лекций, посвященных русской литературе в Миддлбери–колледже, в штате Вермонт, в университете штата Висконсин, Денверском и Лондонском университетах. Софья Богатырева – член совета международного Мандельштамовского общества, почетный член The National Slavic Society (США). Живет в Денвере, штат Колорадо.

Марина Лелякова, звукорежиссер. Я Майя Пешкова программа «Непрошедшее время»