«Дети войны» - спецвыпуск - Борис Заборов - Непрошедшее время - 2012-05-09

М. ПЕШКОВА: С праздником, друзья. Вспомним тех, кого любим.

Им подставляли ящики – они, малолетки, не доставали. Работали у станка, они трудились в поле, они зарабатывали продовольственные карточки, часто чтобы стать единственными кормильцами семьи. Так случилось, в последнее время, записывая воспоминания, всё чаще и чаще беседую с детьми войны, с теми, кто родился – так определяют день рождения дитя войны – между 22 июня 1928 года и 9 мая 45-го, т.е. кому на момент начала войны было меньше 14 лет.

В разных странах детям войны предоставляют льготы и права. У нас же дети войны как сироты, на обочине жизни. Посчитайте, сколько им лет, и сразу станет ясно, что прибавка к средней пенсии в 8 с половиной тысяч не стала бы лишней, равно как льготы на лекарства и другие скромные блага. Приравнять детей к труженикам тыла – таковы требования, например, мосгордумцев. А воз и ныне там. 9 миллионов – таково число детей войны. Хотелось, чтобы новое правительство не забыло в своих решениях и эту проблему. Мудрая подруга была решительной, сказав: «Нечего портить людям праздник – ты всё о проблемах. Будних дней тебе, что ли, мало?» Я же стала упрямой, как ослица.

Именно в этот день, мне кажется, не следует забывать о детях войны. Ежегодно из недосчитываем до 160 тысяч. Теперь о собеседнике. Нет, не из собеса, из мира искусства. Не столь давно им был известный в мире художник, живущий три десятилетия в Париже Борис Заборов, тоже дитя войны. Осмелюсь напомнить его рассказ о военном детстве.

Вы ведь, наверное, помните годы войны?

Б. ЗАБОРОВ: Конечно, помню военные годы, мне было уже около 7 лет.

М. ПЕШКОВА: Это была эвакуация для вас? Как всё было?

Б. ЗАБОРОВ: Это было бегство. Дело в том, что за месяц до начала войны родители сняли дачу под Минском, 13 километров от города. Этот факт и спас нас. Потому что когда началась война, Минск горел, мы видели зарево надо городом, на горизонте всё полыхало. Город бомбили в первый день войны. И отец с маминой сестрой пешком пошли в Минск. Отец вернулся вечером, сказал, что дома нашего нет – было прямое попадание бомбы, и дома нет. С этого момента начался наш побег в сторону Смоленска. В каком-то городе, уже не помню в каком, по дороге в Смоленск… Отец нас еще провожал, он еще не пошел в военкомат, хотя он был обязан мобилизоваться немедленно, но он нас провожал, и в каком-то городишке по дороге он обратил внимание на грузовик, который загружался военкоматскими какими-то документами. Стоял часовой около машины.

Я помню, что такая семейная хроника: отец сказал часовому, что это семья служащих этого военкомата. Забросили нас в кузов. Всё делалось в спешке, в панике. Не было никаких пререканий со служивым народом. И грузовик тронулся. Отец пошел в военкомат. Мы расстались. А затем начался исход совершенно страшный. Мы проходили ночное поле, пешком шли. Мой младший брат на руках у маминой сестры, которой было не больше 28 лет. Мы пришли в деревушку, переночевали каким-то образом и рано утром тронулись опять в направлении Смоленска. Я очень хорошо помню, как на проселочной дороге появился немецкий танк. Мы были на «газике», мы не пешком пошли, «газик» тоже уходил из этого селения.

Может быть, это на самом деле всё плоды моей фантазии. Я не думаю, что это совсем было не так. Я еще тогда и позже задавал себе вопрос – почему этот танк, видя на другом конце селения машину, которая уходит, не сделал выстрел? Он же мог разнести нас одним выстрелом. Этого не произошло. Так образом мы ушли, добрались до Смоленска. Там погрузились на товарняк, который шел в направлении Москвы, на открытой платформе, забитой беженцами. Когда поезд тронулся и вышел на мост через Березину, было это ночью, появились немецкие «Мессершмитты» и на бреющем полете начали расстреливать платформы. Сначала они подвесили в небе ракеты на парашютах, осветили всё как днем.

Это был апокалипсис в чистом его выражении. Многие не выдерживали, бросались с платформ. Это огромная высота. Как ни странно, поезд почему-то не ускорил свой бег, чтобы пройти на другой берег, а практически остановился на мосту, давая себя расстреливать. Потом он тронулся, ракеты погасли, и наступила кромешная темнота. Как только поезд достиг противоположного берега, все посыпались, понятное дело. И тут я потерял маму, сестру и брата. Я слышал вопли мамы, которая меня звала, я был в двух шагах от нее, но у меня голос отнялся от ужаса. Я только полз на голос, пока я не уцепил ее за подол платья. Вот такая история. Это я хорошо помню.

Дальше провал памяти. Какая-то история многочисленных удивительных встреч и совпадений. Мы же до Москвы не добрались, мы сразу начали свой путь к Уралу, где папина сестра, она была воспитательницей в каком-то детском доме. Наш путь пролегал к ней. Это был тяжелый путь, с поездами, с беженцами, с голодом, с холодом. Мой младший брат, будучи человеком очень музыкальным, ходил по вагонам, пел песни, читал стихи. Его подкармливали добрые люди. Он приносил нам что-то поесть. Как бы там ни было, мы добрались до места, куда мы и стремились. И там мы ожили. Это был вполне ухоженный детдом. Тетушка была то ли директрисой, то ли воспитательницей. Мы там не погибали с голоду.

Моя тетушка Роза, которая жива до сих пор, ей уже около ста лет, всю жизнь она проработала в Щедринской библиотеке. По сей день она пишет статьи о литературе, по сей день обладает удивительной памятью. Мы получили информацию – опять же не знаю от кого, я думаю, что от тетушки или отец нас нашел через свою родную сестру, – что на Урале в городе Чёрмозе есть дом семей московских художников. Мама списалась с этим домом, и они пригласили нас туда приехать. Добирались мы туда зимними морозными ночами. Однажды мама отстала от этой машины, которая шла через озеро или через Каму, я не помню. Если бы мы, дети, ни чухнулись, то мы бы ее забыли там, в снегу. Мы добрались до этого дома, и там уже началась просто райская жизнь. В каком смысле? Мы не голодали. Это была территория некогда базы рыбного завода. И вся огромная территория была уставлена огромными бочками с красной икрой. И больше ничего. (СМЕЕТСЯ). Причем зимой эта икра превратилась в глыбы, которые надо было раскалывать топором. И каждое утро, не знаю почему, мама и все другие жители этого дома выходили и вскрывали новую бочку, чтобы отколоть кусок икры. Помню, мама ходила на местный рынок, как и все мамы детей.

М. ПЕШКОВА: Кукрыниксы жили.

Б. ЗАБОРОВ: Да, Кукрыниксы жили. Ходила на рынок, чтобы выменять ведро или два ведра икры на 200 граммов хлеба. И когда это удавалось, это был праздник. Но летом всё было совершенно иначе. Летом дирекция этого дома, не знаю уж каким образом, снимала летнюю дачу на берегу Камы в лесу. И это была уже почти мирная замечательная жизнь. Именно там впервые я увидел свою картинку первую на стенке этого летнего барака, где дирекция детского дома устроила выставку детей художников. Рисовали все. Это первые воспоминания о моей профессиональной жизни.

М. ПЕШКОВА: Что было нарисовано на этой картине?

Б. ЗАБОРОВ: Советский солдат, идущий в атаку. Картинка была срисована, по-моему, с обложки, если «Огонек» существовал в те времена, то журнала «Огонек». Мы были абсолютно изолированы от внешней среды. Мы находились как в остроге, в полном смысле этого слова. Забор казался мне, 6-летнему малышу, огромным. Я не знаю, почему база рыбного завода была огорожена таким забором, как остроги, которые я видел на старых гравюрах.

Отец служил в авиаполке авиации дальнего действия. Когда мы нашлись, т.е. отец нашел нас, с позволения начальника аэродрома, который этим полком командовал, совершенно изумительный человек, я его имя помню до сих пор – майор Котелевский, он был командир полка, и он разрешил, чтобы семья приехала. Но, оказывается, не только наша семья. В полку было, по-моему, 12 тяжелых бомбардировщиков. Практически все семьи жили там, где стоял полк. Полк передвигался по мере продвижения советских войск. И полк тоже менял свою основную базу, т.е. аэродром. И мы двигались за ним. И в какое-то время аэродром находился недалеко от Винницы, на Украине. Сначала мы жили в вагончиках прямо на территории аэродрома, были свидетелями совершенно незабываемых эпизодов.

Во-первых, каждое утро всех будили в 6 часов утра. И все семьи и летчики шли в столовую на завтрак. Каждый день все прощались с теми, кто улетает бомбить, навсегда. Поэтому эти завтраки превращались в какие-то прощальные застолья. С тех пор я бесконечно люблю этот народ, который рисковал каждый день своей жизнью. Они были невероятно добры. Летчикам было положено – по тем-то временам, – им всегда выдавали плитку шоколада. Они брали с собой в полет. Конечно, этот шоколад всегда давали детям. Все выходили на взлетное поле, не на полосу, конечно же, и наблюдали, как один за другим самолеты поднимаются в воздух и идут на Запад. А затем в 7 часов вечера, когда самолеты уходили, было очень легко наблюдать, потому что это было по солнцу. А встречали мы всегда эти самолеты против солнца. И эти воспоминания живы в моей памяти как самые тревожные. Когда появлялась первая черная точка, все начинали лихорадочно считать, все ли самолеты возвращаются. И когда недосчитывались одного, начиналась невероятная паника. Никто не знает, чей самолет. Каждый полагает, что это может случиться и с его отцом, братом. Но надо сказать, что за два года жизни на аэродроме только дважды не вернулись экипажи. Не вернулось два экипажа.

А затем, когда войска продвинулись уже к западной границе, перешли западную границу, то, понятное дело, наше передвижение за полком было остановлено. И поэтому мы жили на Украине так долго. Полк ушел, база была уже в Будапеште. Вот там я пошел в первый класс в маленьком поселении – не помню, как оно называется, где-то неподалеку от Винницы.

М. ПЕШКОВА: А вы случайно не помните фамилии командиров, чьи экипажи не вернулись?

Б. ЗАБОРОВ: Нет, Майечка, нет. Как я мог помнить? Я только помню фамилию командира полка. Дело в том, что когда полк базировался в Будапеште, раз в месяц или, может, в два месяца оттуда приходил транспортный самолет – его посылал майор Котелевский семьям, – набитый продуктами, тетрадками, книжками. Наша маленькая комнатушка, которую мы снимали в этой украинской семье, превращалась в такой сельмаг. Мама ходила на рынок и выменивала хлеб на карандаши, на сахар. Особенно был огромный дефицит на бумагу, альбомы всякие, которые мы получали. Но однажды я и сын Котелевского, он был мой сверстник, мы получили просто королевские подарки. Мой отец и он прислали два велосипеда необыкновенной красоты. Я и позже никогда не встречал таких замечательных предметов. Может быть, поэтому я помню его имя до сих пор.

Было масса невероятных приключений в раннем детстве, сто раз можно было погибнуть. Мы однажды с друзьями, нас было 2 или 3 человека, на этом самом аэродроме нашли две авиационные бомбы и начали отвинчивать головки. Потому что мы знали, что в этих бомбах есть порох. Он был очень похож на макароны. Он был с отверстием внутри. И когда поджигаешь этот порох, он горит очень долго, как бенгальский огонь. Как ни странно, мы исхитрились отвинтить головку этой бомбы.

М. ПЕШКОВА: Поинтересовалась у Бориса Заборова, вспоминал ли его отец, белорусский художник Абрам Заборов, прошедший войну от первого до последнего дня, военную пору. Ответом было – никогда. Это не было его сюжетом в мирное послевоенное время, о котором он любил бы рассказывать. Так сказал его сын. Сюжет был закрыт раз и навсегда. Переписки с однополчанами у него не было. Только в первые годы после войны Абрам Заборов переписывался со своим командиром Котелевским, ставшим в конце войны подполковником, о котором вы услышали в интервью. День Победы 10-летний мальчишка, будущий знаменитый живописец Заборов встретил под Москвой. Это стало одним из самых сильных впечатлений того времени. Особенно запомнились эмоции взрослых, а не события. Эту историю, о которой речь пойдет ниже, однажды слышала. Но хотелось узнать ее из уст участника, коим был Борис Заборов. У Василя Быкова уже не спросишь.

Это была компания близких друзей художников, писателей, поэтов, переводчиков. Раненый на Курской дуге Наум Кислик, кого в 55-м нашел заблудившийся Орден Отечественной войны 1-й степени, Алесь Адамович, он не намного старше Заборова, Адамовича условно тоже можно было причислить к детям войны. Валентин Тарас, известный русскоязычный писатель и поэт Белоруссии. Среди близких друзей и друзей Заборова был Василь Быков, прошедший всю войну от начала до конца, самый авторитетный, самый почитаемый в компании, ее любимец, его текстами зачитывались. А потом, как у нас часто происходит, последовала травля и писателя, и его близких.

Собрав детей, Быковы уехали на родину Василя Владимировича в Брест. (Неразборчиво), вернуть белорусскую столицу – такие тяготы взял на себя Писательский союз, в лице своих письменников. Геннадий Буравкин, поэт, по чьему сценарию сделали не столь давно фильм о Быкове, писателя уговорил вернуться в столицу, где его приняли не как блудного сына, а достойно – обласкали, квартиру дали. Умеют ведь, когда хотят. Тогда, напомним мне Борис Заборов, Быков выпал из компании. А ведь никому не было ведомо, это уже потом узнали, как били окна в его квартире, его, автора «Альпийской баллады», для меня самого пронзительного произведения о любви на войне, как угрожали детям, обзывая их ублюдками и отпрысками врага народа. «Осуждать его за какие-то маленькие уступки властям не приходится – он по-прежнему оставался для нас человеком номер один», – гордо сказал Заборов.

Но случилась история, потрясшая Бориса, и связана она с именем генерала от искусства, подмявшего под себя все мыслимые и немыслимые награды и звания, считавшего себя гуру в искусстве. Михаил Савицкий его имя. На одной из выставок, посвященных Великой Отечественной, он представил дюжину холстов, названную «Цифры на сердце». На одном из полотен эсесовец с хлыстом в руке, в правой кулисе, при полной выкладке, в левой – подобострастно смотрящий на него карикатурный еврей, лагерный узник с желтой звездой на груди. В центре картины из ковша на зрителя вываливаются трупы изуродованных белокурых женщин. Сюжетно получается, что евреи имеют отношения к зверствам фашистов. Они, по картине Савицкого, причастны к уничтожению славянок. Иначе, чем черносотенным полотном размером два метра на полтора, не назовешь эту работу. И слепой бы это увидел.

В одной из главных газет страны, в «Известиях» спустя некоторое время появился отклик, не крошечная рецензия, а большой материал Василя Быкову на всю серию полотен. Кроме одной картины, о которой выше шла речь. Василь Владимирович сравнивал серию с «Каприччио» Гойи. Словно картины и не было вовсе в экспозиции, представляете?

Трепетно любящий писателя художник написал ему письмо, на которое никогда не получил ответа. Не получив ответа, как считал Борис Заборов, оно лишилось иммунитета частного письма. И художник давал его читать друзьям. Дальше письмо пошло по рукам, его автор потерял. Кто же его читает? Письмо превратилось в открытое, что не было редкостью для времени 70-80-х годов. Комплименты в адрес его автора сыпались со всех сторон. Говорили, что оно замечательное и так далее. Доподлинно известно, что один из экземпляров хранится в архиве друга Заборова – Вениамина Смехова.

Воспоминания художника Бориса Заборова о писателе Василе Быкове на «Эхо Москвы». С Днем Победы! Затем эмиграция художника в Париж, где спустя два года раздался звонок в мастерской от католического священника, жителя Лондона, чья резиденция была в Париже, являвшегося руководителем белорусской зарубежной диаспоры, и последовало приглашение на ужин, где будут еще несколько человек из Белоруссии. Вот так, почти как в детективе. Некто молодой человек сказал художнику, что хотел бы с ним поговорить с глазу на глаз по просьбе Василя Быкова. На лестничной клетке он заверил Заборова, что не знает, о чем идет речь, но по просьбе Василя Быкова, просившего, если он встретит художника, передать ему, что в той истории он, Быков, был неправ, а были правы вы, именно так он сказал Борису Заборову. Как утверждает Борис Заборов, для него сообщение было крайне важным, потому что ни на минуту он не переставал относиться к Быкову с уважением и почтением, с большой мерой симпатии к тому, что Василь Владимирович написал. И услышав слова Быкова, всё восстановилось в сознании молниеносно.

Далее тоже словно в детективе. Спустя полтора десятилетия, по приглашению правительства Белоруссии Борис Заборов полетел официально в Минск в качестве участника торжеств по случаю столетних юбилейных шагаловских торжеств. Конечно, друзья устроили другу торжественную встречу, на которую пришли все, кто были в той компании много лет назад. Не было только Алеся Адамовича, ушедшего из жизни. Был за празднично накрытым столом и Василь Быков. И когда хозяин дома Наум Кислик хотел произнести слова в честь гостя, то встал Василь Быков и рассказал историю, которую я пыталась воспроизвести.

«Когда я получила письмо от тебя, Борис, – сказал Василь Владимирович, – я был так раздражен, я думал – сопляк, пороха не нюхал, он меня учит жизни. Я был невероятно озлоблен и, конечно, не ответил на это письмо. И вот прошли годы, и я хочу в присутствии наших друзей сказать, что я ошибся. Извини меня, пожалуйста». По признанию Заборова, он готов был провалиться под землю. «Это было так трогательно, – сказал Борис Заборов. Делайте вывод сами из рассказов о жизни, об обстоятельствах. Они могут быть всякими. Но если это основа, которой дышит человек, иной раз она прячется где-то в глубинах, теряется там, то она рано или поздно выходит на поверхность, сообщая нам истинную правду о человеке.