Парижский блокнот. 1ый листок. Художник Борис Заборов - Борис Заборов - Непрошедшее время - 2012-04-01

01.04.2012

Парижский блокнот. 1ый листок. Художник Борис Заборов - Борис Заборов - Непрошедшее время - 2012-04-01 Скачать

М. ПЕШКОВА: Весенний Париж может свести с ума. Бледно- желтые нарциссы на клумбах, усыпанные желтым, более ярким цветом кустарник, мелькает то тут, то там, небесная лазурь после московского снега- все кажется ирреальным. В реальность того, что случилось в столице Франции, где оказалась по случаю ежегодного книжного салона, тоже трудно поверить. Случилась встреча с очень известным во всем мире художником Борисом Заборовым, холст которого « Художник и его модель» в коллекции галереи Уффици. «У меня три родины: Белоруссия, Россия, Франция»,- сказал Борис Заборов в одном из интервью. Конечно, следовало бы мне говорить о методе его работы, и старой фотографии, ставшей трамплином и катализатором его единственной в мире форме живописного мастерства. Нет, этого в разговоре не было. Я как истинная змея сказала, как отрезала: «Меня художник Заборов не интересует». Вместо того чтобы сказать: « Здравствуйте». О том, что отец Бориса Заборова – известный художник Абрам Заборов знала, а вот кто мама? С этого начался наш разговор. Как получилось так, что ваша мама взялась писать воспоминания.

Б. ЗАБОРОВ: Как это случилось, я знать не могу, потому, что она долго скрывала от меня то, что она пишет воспоминания. Это даже не воспоминания, она определяла, а дневник. И узнал я об этом за несколько лет до ее смерти. Если я не ошибаюсь, то ли прочитал (НРЗБЧ), когда навещал, то ли она прислала эти воспоминания сюда в Париж. Когда я начал читать, я был поражен простотой, такой бесхитростностью, искренностью. Я узнал о собственной маме много того, чего я не знал раньше. Больше о ее юности, о ее детстве. Все, что в этой книжке написано, о ее мечте стать скрипачкой, о ее учебе. Я увидел не просто маму, которую я мог обидеть, которую я мог поцеловать, а я увидел человека, прожившего очень тяжелую жизнь в юности, особенно во время Второй мировой войны и позже. Как родилась у мамы мысль написать воспоминания - она, конечно, никогда не думала о том, что будет опубликовано. Публикацией этих воспоминаний, будем так называть, я занялся после ее смерти.

М. ПЕШКОВА: Ваше первое воспоминание о маме, когда они у вас случились, что вам запомнилось?

Б. ЗАБОРОВ: Интересно то, что воспоминания о маме я могу обозначить значительнее более поздними, чем о моем отце, потому что воспоминания об отце я помню где-то с шести, может, с пяти лет. Мама в этих моих возвращениях в детство как бы не присутствует. Это странно, потому что детьми, т.е. мной и братом, занималась мама, конечно. Отец, как вы знаете, был художником, причем совершенно одержимым человеком.

М. ПЕШКОВА: Абрам Борисович Заборов.

Б. ЗАБОРОВ: Абрам Борисович Заборов, да. Он мог работать 12 часов в сутки, приходил из мастерской домой - вот так я запомнил всю его жизнь, которая протекала на моих глазах, совершенно уже изнеможденный, он что-то там глотал и засыпал. Тем не менее, только благодаря памяти об отце, которая связана напрямую с его мастерской, где я собственно родился. С самого раннего возраста, я как-то еще помню себя в этом возрасте, жизнь происходила в мастерской отца. Запах масляной краски, загрунтованного холста - это те запахи, которые меня преследуют всю жизнь, которые формировали меня не то, что как художника, но сподвигли к этому ремеслу, так скажем.

М. ПЕШКОВА: Ваш брат в послесловии к «Воспоминаниям» вашей мамы пишет о том, что буквально с двух лет вы ходили с цветными карандашами.

Б. ЗАБОРОВ: Я думаю, что он не совсем точно определяет мой возраст. Надо сказать, что, несмотря на то, что мой брат младше меня на пару лет, в возрасте 4-6 лет это разница значительная, он поражает своей исключительной памятью, поэтому я себя не помню в возрасте 2-х лет с цветными карандашами в руках, но если он говорит, то вполне возможно, что это не плод его воображения.

М. ПЕШКОВА: Ваша мама жила в Польше. Какова история ее семьи, т.е. ваши дедушка, бабушка с материнской стороны.

Б. ЗАБОРОВ: С материнской стороны вся семья без исключения была, их 11 человек, все они погибли кроме сестры родной, которая приехала к маме в гости в Минск и осталась. Это ее и спасло. Она уходила из Минска, горящего вместе с нами.

М. ПЕШКОВА: Как ваша мама оказалась на территории Белоруссии?

Б. ЗАБОРОВ: Все это произошло совершенно случайно. Родной брат ее мамы, ее дядя, Рома, он жил в Минске. Он был влюблен в мою маму, он ее приглашал неоднократно приехать в гости в Минск. Однажды это произошло, но, как мне мама рассказывала, она полагала, что любовь дяди к ней, как любовь отца к дочери, но оказалось, что это не так. Именно дядя Рома познакомил ее с моим отцом, он был студентом Витебского художественного училища. У них произошла романтическая история, таким образом, мама осталась в Минске. Тем более она хотела учиться музыке. В маленьком городишке в Польше, в котором она жила, это было невозможно.

М. ПЕШКОВА: Какой это город был?

Б. ЗАБОРОВ: Город Пшасный, недалеко от российской границы, в 200 км от Бреста.

М. ПЕШКОВА: Еще далеко был 39-ый год, когда массово евреи уехали в Советский Союз.

Б. ЗАБОРОВ: Значит, мама моя приехала в 32 году в Белоруссию. Но встреча с немцами у моей мамы произошла еще в детстве. Они сдавали одну из комнат в своем доме двум немецким солдатам. Мама пишет о том, какие это были замечательные люди. Именно они, когда они уходили с поселения в их доме, они их предупредили…

М. ПЕШКОВА: Те солдаты, которые ставни вскрыли и бросили в доме, где жили ваши родные, какие – то коробки с продуктами, оставив записку, что вам надо уходить.

Б. ЗАБОРОВ: Мама вспоминает этот случай с большой благодарностью. Поскольку мой брат человек тяжело больной всю жизнь. Сколько я помню, он всегда был болен. Это на самом деле так. Он крайне редко навещал мою маму, к большому сожалению. Больше всего мама страдала от одиночества, от невозможности общения. Я думаю, что это одно из самых страшных испытаний, которое выпадает на долю человека.

М. ПЕШКОВА: Она стала скрипачкой?

Б. ЗАБОРОВ: К сожалению, она это мечту не осуществила.

М. ПЕШКОВА: Видимо, этот текст и есть та самая музыка, которая жила в ее душе?

Б. ЗАБОРОВ: Так пишет мой брат, я думаю, что это не вымысел, а какая-то правда.

М. ПЕШКОВА: Скажите, пожалуйста, вы наверно помните годы войны?

Б. ЗАБОРОВ: Конечно, помню военные годы. Мне было около 7 лет.

М. ПЕШКОВА: Это была эвакуация для вас?

Б. ЗАБОРОВ: Это была не эвакуация, это было бегство. Дело в том, что за месяц до начала войны родители сняли дачу под Минском, это 13 км от города. Этот факт и спас нас, потому что когда началась война. Минск сгорел, мы видели зарево над городом, на горизонте все полыхало.

М. ПЕШКОВА: 22 июня.

Б. ЗАБОРОВ: 21, город бомбили в первый день войны. Отец с маминой сестрой пешком пошли в Минск. Отец вернулся вечером, сказал, что дома нашего нет. Было прямое попадание бомбы и - дома нет. С этого момента начался наш побег в сторону Смоленска. В каком – то городе, я уже не помню в каком, по дороге в Смоленск отец нас еще провожал, он еще не пошел в военкомат, хотя он был обязан мобилизоваться немедленно. Он нас провожал, и в каком-то городишке по дороге он обратил внимание на грузовик, который загружался военкоматскими какими- то документами. Стоял часовой около машины. Я помню, такая семейная хроника. Отец сказал часовому, что это семья служащих этого военкомата - забросили нас в кузов. Все делалось в спешке, в панике. Долго там не было никаких пререканий со служивым народом, и грузовик тронулся. Отец пошел в военкомат, и мы расстались. Затем начался исход совершенно страшный. Мы проходили ночное поле, пешком шли. Мой младший брат на руках у маминой сестры, которой было не больше 28 лет. Мы пришли в какую-то деревушку, переночевали там, рано утром тронулись в сторону Смоленска. Я очень хорошо помню, как на проселочной дороге появился немецкий танк, а наш «газик», мы не пешком пошли, а «газик» тоже уходил из этого селения. Может быть, это все плоды моей фантазии? Я не думаю, что это совсем было не так, потому что я еще тогда задавал себе вопрос: почему этот танк, видя на другом конце селения машину, которая уходит, не сделал выстрел. Он же мог нас разнести одним выстрелом, а этого не произошло. Таким образом мы ушли, добрались до Смоленска, там погрузились на товарняк, который шел в сторону Москвы. Когда поезд тронулся и вышел на мост через Березино, было это ночью, появились немецкие и начали расстреливать платформы. Сначала они подвесили в небе ракеты на парашютах, осветили все, как днем, это был апокалипсис. Многие не выдерживали и бросались с платформ. Железнодорожный мост через Березино, там высота огромная. Как ни странно, поезд почему-то не ускорил свой бег, чтобы пройти на другой берег, а практически остановился на мосту, давая себя расстреливать. Потом он тронулся, ракеты погасли, и темнота наступила кромешная. Как только поезд достиг противоположного берега, все посыпались, понятное дело. Тут я потерял маму, сестру и брата. Я слышал вопли мамы, которая меня звала. Я был просто в двух шагах от нее. У меня голос отнялся от ужаса. Я только полз на голос, пока я не уцепил ее за подол платья. Вот такая история, это я хорошо помню. Дальше провал памяти. Потом какая-то история удивительных встреч и совпадений. Мы же до Москвы не добрались, мы сразу начали свой путь к Уралу, где папина сестра, как мы получили эту информацию, я не помню, она была воспитательницей в каком-то детском доме, и наш путь пролегал к ней. Это был тяжелый путь с поездами, с беженцами, с голодом, с холодом. Мой младший брат, будучи человеком музыкальным, он ходил по вагонам, пел песни, читал стихи, его подкармливали добрые люди, он приносил нам что-то поесть. Как бы там ни было, мы добрались до места, куда мы собственно и стремились. Там мы ожили, это был вполне такой ухоженный детдом, и поскольку тетушка была то ли директрисой, то ли воспитательницей, мы там не погибали от голода. Моя тетушка, Роза, которая жива до сих пор, ей уже около 100 лет. Всю жизнь она проработала в Ленинской библиотеке, до сих пор она пишет статьи о литературе, до сих пор обладает удивительной памятью.

М. ПЕШКОВА: Вы слушаете программу «Парижский блокнот. Первый листок». Художник Борис Заборов. Истоки, начало. О родителях и военном детстве на «Эхо Москвы».

Б. ЗАБОРОВ: Мы получили информацию, я не знаю от кого. Думаю, опять же от тетушки, или каким-то образом отец нашел нас через свою родную сестру, что на Урале в городе Чермозе, есть дом семей московских художников. Мама списалась с этими художниками, и они пригласили приехать нас туда. Добирались туда мы какими-то зимними морозными ночами. Однажды мама отстала от этой машины, которая шла через озеро или через Каму, я не помню, и если бы мы дети не чухнулись, то мы бы ее забыли там в снегу. Мы добрались до этого дома, и там началась просто райская жизнь. Мы не голодали, это была территория, некогда базы рыбного завода, и вся территория была уставлена огромными бочками с красной икрой - и больше ничего. Причем зимой икра, естественно, превратилась в такие глыбы, которые надо было раскалывать топором. Каждое утро я не знаю почему, не могу найти этому объяснение, мама и все другие жители этого дома выходили и вскрывали почему - то новую бочку, чтобы расколоть и отколоть кусок икры. Помню, как мама ходила на местный рынок, как и все мамы детей московских художников. Ходила на рынок, чтобы выменять ведро или два ведра икры на 200г. хлеба. И когда это удавалось - это был праздник. Летом все было совершенно иначе. Летом дирекция этого дома, не знаю каким образом, снимала летнюю дачу на берегу Камы в лесу. Это уже была почти мирная жизнь. И там впервые я увидел свою картинку, первую на стенке этого летнего барака, где дирекция детского дома устроила выставку детей художников. Рисовали все, это первые воспоминания о моей профессиональной жизни.

М. ПЕШКОВА: Что было нарисовано на этой картине?

Б. ЗАБОРОВ: Солдат советский, идущий в атаку. Картинка была срисована с обложки, если «Огонек» существовал в то время, то с обложки журнала «Огонек».

М. ПЕШКОВА: Но вы уже были ребенком. Когда была пора идти в школу?

Б. ЗАБОРОВ: Нет. Мне не было еще семи лет, а потом о какой школе могла идти речь? Мы были абсолютно изолированы от внешней среды. Мы находились как в остроге, в прямом смысле этого слова, потому что забор был, мне шестилетнему малышу казалось, но он был высотой, я не знаю, почему база рыбного завода была огорожена таким высоким забором, который я видел только на старых гравюрах. Я пошел в первый класс, по-моему, когда мы уже вернулись, это были последние два года войны, и отец нас выписал в Москву. Нас поселили на «Сенеже», в том самом доме, где позже была база Дома Творчества московских художников. По-моему, там я и пошел в первый. Отец служил в авиаполку авиации дальнего действия. Когда мы нашлись, то есть отец нашел нас, с позволения начальства аэродрома, этим полком командовал совершенно изумительный человек, я его имя помню до сих пор - майор Котилевский. Он был командиром полка, и он разрешил, чтобы семья приехала, но не только нашей семье. В полку было 12 тяжелых бомбардировщиков и практически все семьи жили там, где стоял полк. Полк передвигался по мере движения советских войск, и полк тут же менял свою основную базу, т.е. аэродром. И мы двигались за ними, и в какой-то момент аэродром находился недалеко от Винницы на Украине. Сначала мы жили в вагончиках прямо на территории аэродрома и были свидетелями совершенно незабываемых эпизодов.

Во-первых, каждое утро всех будили в шесть часов утра. И все семьи- летчики шли в столовую на завтрак. Каждый день все прощались с теми, кто улетает, бомбить всегда. Поэтому эти завтраки превращались все время в какие-то прощальные застолья. С тех пор я бесконечно люблю этот народ, который рисковал каждый день своей жизнью, они были необыкновенно добры. Летчикам было положено в те времена, им всегда утром выдавали плитку шоколада. Они брали шоколад с собой в полет, и, конечно, этот шоколад всегда отдавали детям.

Все выходили на взлетное поле, не на полосу, конечно же, и наблюдали, как один за другим самолеты поднимаются в воздух и идут на запад. А затем в семь часов вечера, когда самолеты уходили, было очень легко наблюдать, потому что это было по солнцу. А встречали мы всегда эти самолеты против солнца, и эти воспоминания самые тревожные, когда появлялась первая точка черная, все начинали лихорадочно считать: все ли самолеты возвращаются. Когда недосчитывались одного - начиналась невероятная паника, потому что никто не знает, чей самолет.

Каждый полагает, что это может случиться с его отцом, братом, там были на самом деле семьи. Надо сказать, что за два года жизни на аэродроме не вернулось только два экипажа. Затем, когда войска продвинулись уже к западной границе и перешли западную границу, то понятное дело, наше передвижение за полком было остановлено. И поэтому мы жили на Украине так долго. Полк ушел, их база была уже в Будапеште. Вот там я пошел в первый класс. Маленькое поселение. Не помню, как называется, где-то неподалеку от Винницы.

М. ПЕШКОВА: Вы не помните фамилии командиров, чьи экипажи не вернулись?

Б. ЗАБОРОВ: Нет, как я мог помнить. Помню только фамилию командира полка. Кода полк базировался в Будапеште, раз в месяц, может, в два месяца, оттуда приходил транспортный самолет, его посылал майор Котилевский, набитый продуктами, тетрадками, книжками - семьям. И наша маленькая комнатушка, которую мы снимали, одной украинской семье превращалась в маленький сельмаг. Мама ходила на рынок и выменивала опять же на хлеб, на карандаши, на сахар. Особенно был дефицит на бумагу, альбомы, которые мы получали. Однажды я получил и сын Котилевского, он был мой сверстник, мы получили два королевских подарка. Отец и Котилевский прислали два велосипеда. Они были необыкновенной красоты. Я и позже никогда не встречал таких замечательных предметов. Может, поэтому я помню его имя до сих пор. Это очень сумбурные воспоминания. У нас было невероятно много приключений в детстве. Много раз можно было погибнуть. Со своими друзьями, нас было два или три человека, на этом самом аэродроме нашли две авиационные бомбы. Мы начали отвинчивать головки, потому что знали, что там находится порох. Он был очень похож на макароны, он был с отверстиями, и когда поджигаешь этот порох, он горит очень долго, как бенгальский огонь. И как ни странно, мы исхитрились отвинтить головку этой бомбы.

М. ПЕШКОВА: Три десятилетия назад по ряду причин, о которых, может, прозвучит рассказ когда-нибудь в иной программе, покинул Беларусь Борис Заборов, где была работа, квартира, потом пересадка в Вене, взявший опеку над судьбой Заборова Толстовский фонд. Затем Северный вокзал Парижа, на перрон которого сошел с семьей и двумя чемоданами художник, вступив в абсолютно незнаемое будущее, и это в 45 лет, без знания языка. К слову, Заборов был одним из лучших книжных графиков. В заказах отбоя не было. Листая один из его альбомов, вижу список наград международных книжных ярмарок и конкурса в Лейпциге, в Петербурге, в Дармштадте, Монте-Карло и в Москве, например, сразу четыре первые премии на конкурсе «Самая красивая книга года». Чего не хватало? Роздыху. Кисти тянулись к холсту, живопись, наверное, томительно снилась ночами. Всемирная слава придет потом. Думала ли Эсфирь Заборова - Раппопорт, когда писала свое воспоминания, кем станет старший ее сын, чьи работы не только в Уффици во Флоренции, но и в Музее изобразительных искусств в Москве, в Русском музее, в Третьяковке, в музее Шагала в Витебске. В музеях Франции, Италии, Германии, США, Японии. А я же буду на сайте этой программы глядеть на маленький фотоальбом - «Полотна Бориса Заборова», в том числе и на присланный из Парижа снимок «Черешни в цвету», который видит художник нынче и много лет в своей мастерской, Черешня старая, может быть, это ее последний цвет. А когда появятся ягоды, их склевывать прилетят все птицы Парижа, и им вовсе не станет мешать присутствие художника на поляне с разбросанными, словно лучами синими фиалками, присутствие художника, сидящего в задумчивости в легком кресле, или из окна, наблюдающего за их птичьим быстрым перемещением в пространстве черешнево - ягодной листвы. «Ну и семейка», - сказала Ира Заборова-Басова - жена художника, поэт и муза, сама дочь художника Бориса Корнилова, репрессированного в годы террора. Помните песню «Нас утро встречает прохладой»? Это текст Бориса Корнилова на музыку Шостаковича. А музыку младшего Заборова - Кирилла, вы слышите сейчас. К слову, концерты Кирилла были в Минске в те дни, когда работы его отца экспонировались в Национальном художественном музее Республики, вовсе и не иронией, по крайней мере, для меня, звучат слова Ирины: «Ну и семейка». Звукорежиссер- Александр Смирнов. Я, Майя Пешкова, программа «Непрошедшее время». С Борисом Заборовым встретимся ровно через неделю в это время.