Жена артиста - Анна Фельцман рассказывает - Анна Фельцман - Непрошедшее время - 2012-01-06

М.ПЕШКОВА: С фотографии обложки недавно вышедшей книги «Черная афиша» смотрит уверенная красавица, которой, видимо, подвластно все. И вовсе не знала, что красавица эта – не кино- или теле-дива, а жена пианиста Владимира Фельцмана, невестка Оскар Борисовича. И если и спрашивала я композитора при немногочисленных встречах, то разве что только о сыне – о его концертах, преподавательской работе, о записях. Сначала книга, а потом и сама Анна ворвалась в мое неспешное бытие.

М.ПЕШКОВА: Каким образом Вы стали мадам Владимир Фельцман.

А.ФЕЛЬЦМАН: Я родилась в Петербурге. Моя семья частично жила в Москве и частично в Ленинграде тогда. И я часто довольно путешествовала из Петербурга в Москву и обратно, чтобы повидать своих родственников и друзей, которых у меня было в Москве больше, чем в Питере. То есть для меня вот эта разница Питер-Москва и наоборот – её не существовало, то есть я как бы жила между двух городов. И мои друзья московские, с которыми я дружу лет со своих с 5-ти, с некоторых 13-14, с которыми я дружу до сих пор, я люблю дружить с людьми, я люблю дружить десятилетиями. И один из них – Женя Левин – он скрипач, сын такой Фриды Бауэр, пианистки, которая была ансамблисткой Давид Федоровича Остроха, чьим учеником является Женя, я знала всю семью, и с Давид Федоровичем знакома, и с Фридочкой тоже, пусть она живет сто лет.

М.ПЕШКОВА: И Вы знакомы с сыном Фриды, поэтом?

А.ФЕЛЬЦМАН: Виктором?

М.ПЕШКОВА: Да.

А.ФЕЛЬЦМАН: Конечно. Я знаю всю семью, я папу знала, это старые детские связи, он был на моих вечерах, был на моих презентациях – здесь он мой болельщик.

М.ПЕШКОВА: Виктор Ногин – такой печатается.

А.ФЕЛЬЦМАН: Совершенно верно. И у него книга была представлена, если я не ошибаюсь. Старый мой друг. Я была в Москве, жила у своих ещё подружечек, внучек генерала Тюленева, был в войну, вместе с Наташей, вот в дедовской квартире, знаете, зачехленной.

М.ПЕШКОВА: Это здесь неподалеку? В Ржевском переулке?

А.ФЕЛЬЦМАН: Совершенно верно, в старом доме. Там такие знаете ленинские кресла, как будто с картинки. Все мы мигрировали из дома в дом. Я купила здесь перчатки, конечно же, принадлежность дамского туалета, необходимого в 20 лет. Забыла их, попросила Женю их забрать и с кем-то мне передать. А я всю жизнь ходила в Филармонию, вместо того, чтобы на свидания, я ходила на концерты. И я там сидела как штырь, а получилось так, что мой папа – известный ученый, хирург, добряк, отец фантастический и так далее, он лечил директора Филармонии – Берловича Григорий Юрьевича. И Григорий Юрьевич всегда приглашал их на концерты. Родители – меломаны, моя мама знает оперу, фантастически знала и знает, музыку и так далее. Тоже в семье устраивались вечера музыкальные, дед играл и так далее. И я тогда стала в Филармонию с пятого подъезда, с улицы Бродского, я звонила: «Григорий Юрьевич, я приду», - хорошо. Меня уже все знали, и я садилась в директорскую ложу, и все музыканты, проходя мимо, уже меня узнавали, и обязательно Мравинский деловито так наклонял голову с палочкой дирижерской, и обязательно он мне тоже говорил: «Здрасьте».

Так что я знала, до знакомства с Володей, я дружила со многими консерваторскими питерскими, московскими тоже, как оказалось, они коллеги Володи тоже. И для меня мир музыки не был чем-то новым абсолютно. У Володи должен быть концерт, а я его не слышала – не пришлось. Позвонил Женька и говорит: «Аннюсенька, сходи на концерт Володи Фельцмана, он тебе передаст перчатки. И заодно его послушай, он музыкант, тебе понравится». Я где-то была на свидании, пришла на концерт, полусонная, спать хотелось, сидела, думаю: «Господи, хоть бы он принес эти перчатки, сейчас, я его выловлю с перчатками, когда он взбегает по этой лестнице, и скажу: «До свидания!». Мимо меня проносится симпатичный голубоглазый, бородатый, во фраке, посмотрел, глаз такой был осмысленный в мою сторону, и промчался в артистическую, там налево. Красивое здание, дворянское собрание, атмосфера, люблю. Приятно находиться, знаете, там как-то подтягиваешься сразу. И думаешь: «Вот сейчас, я заберу, перчатки». И тут он высовывается из артистической и начинает махать руками, думаю, наверное, мне.

Подхожу и говорю: «Вы Володя?», - «Да». Я говорю: «А где мои перчатки?». Он сказал: «В гостинице, забыл. А Вы что, - говорит, - не хотите, я могу Вам после концерта отдать их, Вы что, не хотите меня послушать?». Я говорю: «Я хотела забрать их сейчас», - «А Вы что, меня не послушаете?». Я говорю: «Конечно-конечно, послушаю», - «А после концерта приглашаю Вас в «Европейскую», будет ужин, придут мои друзья, кстати, Илюша Резник с женой, и я отдам Вам перчатки». И вот я сидела до конца концерта, был прекрасный ужин, замечательно, и он повез меня к моим родителям, отвозить, по дороге наша машина сбила какого-то господина. Я, за некоторое время до этого, побывала в автомобильной аварии, и я, услышав скрежет тормозов, мне было дурно, я говорю: «Пиши, что хочешь, только чтобы меня не дергали». Оказалось, что он просто пьяница. Пьяница, бутылка раскололась, была лужа, якобы, крови, на самом деле это было красное вино.

Короче говоря, Володя собственной рукой написал: «Я и моя жена Анна живем в Москве, поэтому, в смысле «Не дергать меня». И он своей рукой написал приговор. Думаю, как-то надо поблагодарить человека, все-таки друг моего друга, мой друг, концерт, все-таки, он меня отбил от милицейских, и мне не надо ходить. И я говорю: «Давай, я тебе покажу мои любимые дворцы!». А мой любимый дворец – это Павловский Дворец. Он сказал: «Хорошо». Я говорю: «Заезжай за мной - я работала тогда в госпитале, в лаборатории, врачом-лаборантом, говорю, заезжай за мной в два часа, я тебе покажу». Думаю, ну ответный должен быть какой-то жест. И про дороге туда, выхожу, а он уже бегает рысью фонтана. И сказал: «Опоздала». А я сказал: «А я вообще могла не прийти». Два характера встретились. И мы поехали.

Он говорит: «А чем ты занимаешься?». «Я вот, - говорю, - сижу в лаборатории, изучаю кровь, я гематолог, глаза порчу». И он говорит: «Слушай, чтоб глаза не портить, а выходи за меня замуж». Тут я, конечно, заржала диким голосом, что испугался водитель, по тормозам. Я говорю: «Да ну, вообще бред». Сумасшедший, ну артист, что с них возьмешь. Короче говоря, мы там погуляли, был март, изумительный месяц в Питере, снег лежит, пахнет еловым ветками, и вот мы как-то так друг на друга поглядывали-поглядывали. Потом он уехал, потом мы вернулись, мы поужинали, и уже благополучно он меня отвез, я позвонила маме, а я дочка послушная, воспитанная в строгости няней. Я говорю: «Мам, мне тут предлагает выйти замуж». Моя мама таких шуток не понимает и сказала: «Немедленно домой». Хотя я уже достаточно была взрослая барышня, дипломированная. Ну раз мама велит – значит, поехала. Он меня отвез и сказал: «Так, я приезжаю через неделю, прихожу к твоим родителям просить твоей руки». Ну вот, так это и завертелось. А родителей Володиных я видела ровно 15 минут перед свадьбой. То есть, конечно, это было достаточно забавно. Месяц мы не виделись: он уехал в Москву, а я уехала с мамой, у меня был отпуск месячный до апреля. Но, в конечном итоге, Володя пошел, договорился в местном ЗАГСе питерском: никаких дворцов, никакой фаты, никаких платьев, ничего не было, все по-простому. Мама от этого просто сказать, что очумела, значит, ничего не сказать. Она сказала: «Что это? Собачья свадьба? А с родителями вы все прям в ЗАГСе познакомитесь?».

А Володя на все сказал: «Она приедет ко мне, я её встречу». А куда я еду – я никуда не еду, я работаю. То есть он на удивление проявил характер и он настоял на своем, хотя у меня в планах не было выходить замуж вообще, не было такой идеи. Но вот тут он, знаете, пер на пролом просто. И дело кончилось тем, что я приехала в Москву правда, с работы отпросилась, мама послала папу, чтобы он сказал моему заведующему лабораторией, чтобы меня не отпускали, но папа корчился-корчился, но по счастью, он потом сказал: «А мне сказали, что её уже отпустили». Я уехала дневным поездом в Москву после работы, меня встретил Володя Фельцман и Володя Молчанов и отвезли меня на Огарева. Через полчаса, через сорок минут Володины родители – Оскар Борисович Фельцман и Евгения Петровна – уезжали в Свердловск на премьеру, не помню чего. И мы в дверях вот так вот вроде познакомились, и они уехали. Через месяц они приехали на свадьбу. Вот такая история.

М.ПЕШКОВА: И вы перебрались в Москву, здесь у вас родился сын – Даня. А все проблемы, проблемы с тем, что ваш муж стал невыездным, проблемы с тем, что 8 лет он был человеком безработным. С чего это все началось? С того, что он стал победителем конкурса имени Маргариты Лонг?

А.ФЕЛЬЦМАН: Вы совершенно правы. Он стал победителем конкурса Маргариты Лонг, это была правда разделенная премия, которая не понравилась Фурцевой, или премия, или лицо, или борода, или что-то вместе. И плюс …. Прага. Все музыканты были в кабале у Росконцерта и Госконцерта, но Росконцерт это по Союзу, а Госконцерт это заграничные туры. В ведении Госконцерта были все, от мала до велика. От музыкантов оркестровых и кордебалета до самых великих, включая Майю Плисецкую, Растраповича, Когана, всех. Они были все в реестре Госконцерта.

И их, правая рука захочет их выпустить или не захочет, это, в общем-то таким крепостническим попахивало. Причем в самом худшем выражении. И Володя не избежал этой участи. После получения гран-при, ему, как победителю, полагался тур по Европе и, по-моему, в Америку, не могу сказать, не буду врать, уже не помню, записи и так далее, так далее. И какая-то сумма денег, кстати, он купил на эти деньги квартиру, в которой мы жили. Вот, какая-то сумма, хотя там пришлось отдать и Госконцерту, ну в общем это были поборы, конечно, жуткие. Копейки оставались у всех, чудовищно. И он сел на прикол, на карантин. Имеется ввиду никаких выездов в западные страны, иногда в соцлагерь, чтобы не очень было обидно и по родной стране – Питер и Москва. И это ему надоело, и я это понимаю потому что любому музыканту любой страны нужно общение с коллегами, им нужно играть с разными оркестрами, им необходимо играть с разными дирижерами, им нужна аудитория всех стран иначе они захиреют. И когда мы поженились, Володя мне сказал: «Ты знаешь, у меня образовалась такая ситуация. Что ты думаешь? Я думаю, как ты думаешь. Говоришь ехать – поехали».

Но начались свои сложности, и эти сложности тянулись в течении 8 лет, в течение которых родился мой сын, Володя выучил новую программу. Его было не так просто затащить за инструмент, потому что он был в жутком стрессе, он остался без работы, естественно, его концерты были запрещены.

М.ПЕШКОВА: Анна Фельцман: о себе, семье, муже. Какую цену заплатила их семья за свободу творчества? На «Эхо Москвы» в спецвыпуске «Непрошедшее время».

М.ПЕШКОВА: Но ведь концерт, который планировался в Большом Зале Консерватории, что это была за история?

А.ФЕЛЬЦМАН: История была такая – я называла это «прощальным концертом». Мы подали документы, это было достаточно непросто для обеих семей – для моей, и для Володиной. Должен был быть последний концерт, нам в голову не могло прийти, что может что-то произойти. Но произошло непредвиденное. Володя собирался идти, должен был быть сольный концерт, билеты были проданы, публика его любила, ходила на его концерты, у него была особая публика всегда в зале. И я ушла. Знаете, рассказ О.Генри буквально «Про гребень и про волосы». Володя привез, подарил мне жемчужные бусы, а ему очень нравились работы Шварцмана. И я подумала так: продам-ка я эти бусы, куплю-ка я ему прощальный подарок в честь го концерта в Москве. Продала я бусы, у меня образовалось, по-моему 600 рублей, по тем временам – это довольно большая сумма, потому что колье это было «Микки Мотто», которое стоило довольно дорого и в Японии. И я поехала к Шварцману, оставив Володю спать, объяснив ему ситуацию, он был дорогой или вообще не продавал свои работы, или что-то вообще было такое космическое, заоблачное, что люди просто не в состоянии были заплатить. И я сказал: «Денег нет, есть столько».

И выложила деньги, вот такая ситуация. И он сказал: «Выбирай любую». Короче говоря, вхожу я с этой картинкой-мышкой, сидит Володя во фраке, вернее, не во фраке, а во фрачных штанах, в расстегнутой рубашке, взъерошенный, скорчившийся, и он говорит: «Концерта не будет, концерт отменили, - бесцветным голосом, - позвонили и сказали, - чтобы я не приходил на концерт». Картина у меня, конечно, выпала из рук. В это время Молчанов – а мы жили с Молчановым Володей дверь в дверь, у нас двери не закрывались – и сказал: «Ну что, артист готов? Поехали!». И я сказала: «Никуда не поехали, концерта не будет».

И я говорю: «Володь, пойдем сядем в зал, ну что-то надо делать? Люди-то пришли! Володь, поехали, ну что так сидеть!». Короче говоря, он был в ступоре, мужчины были в ступоре, сказали, что это кончится полицией-милицией-сумасшедшим домом, неизвестно чем. Короче говоря, сдвинуть его с места я не смогла. Это была ошибка, наверное, хотя не знаю. У каждой оборотная сторона медали есть, это смотря как повернуть. Пошли ли на пользу нам эти 8 лет или нет? И что было бы, если бы мы пошли напролом, его забрали или в сумасшедший дом или в Лефорталово, как это случалось с другими людьми. Мы не были готовы абсолютно. Молчанов сказал: «Вы тут посидите, я поеду, посмотрю, что там творится». Пришел и говорит: «Артист, твою афиш рабочие, стоя на лестнице, замазывали черной краской». И все. И когда я пошла на всякий случай купить какие-то оставшиеся, может быть, пластинки, пластинок не было, все изъяли, записи размагнитили, он перестал существовать, и перекрыли ему кислород по всем возможных пунктам вообще. Мы остались в полной изоляции.

У него не было работы, и пахло катастрофой. Вот такое было начало. Он не садился за инструмент, месяцами, маленькая квартира, однокомнатная, рояль, собака, ноты, книги, я, Володя. И я думала, как мне хитростью заманить артиста. И я придумала серию концертов, называлась «Музыка в отказе» - «Music in refuse» по-английски называлось. И таким образом его и затащила, и какой-то проснулся потихоньку интерес, появился блеск в глазах, он опять стал музыкантом, он опять стал пианистом, Володей Фельцманом, он превращался тихо просто в потерянного сгорбившегося человека.

И вот эти концерты привлекли американскую прессу, это все потянуло за собой знакомство, контакты, наработки и так далее. Отказы сыпались просто на голову, в большом количестве, писали письма, но мы все делали все то, что делали все люди, оказавшиеся в нашей ситуации. Вот так мы просидели 8 лет, за это время родился сын Даня, что было непросто и достаточно опасно - заводить ребенка. И вообще, мы жизнь вели неординарную, она была, наверное, какая-то двухслойная, трехслойная, потому что мы жили жизнь людей, не имеющих отношение к советской власти. Но тем не менее мы старались не дразнить, знали, что телефон на прослушке – мы никогда не позволяли себе говорить по телефону что-то анти-советской, не дай Бог, то есть мы вели себя аккуратно. Но в то же время мы ходили на приемы, люди бывали у нас, приезжали из-за границы, выросла группа поддержки в Штатах и во всем мире.

Но вот это вот все продолжалось 8 лет, шум и гам в прессе, все голоса выли, был такой громкий и такой видимо неприятный для советской правительства, что Кухарский – зам.министр культуры – он заорал: «Дайте Фельцману работы – заткните ему глотку». Дали. По городам и весям, куда я собирая и отправляя, я не знала, в каком виде я получу его обратно – инвалидом, с поломанной рукой, растянутыми связками, потому что вывихнуть палец музыканту ничего не стоит – у них уязвимые руки. Не дай Бог Володе пожать руку сильнее, чем это возможно – от души, как говорится, и все, никуда не надо ехать. Поэтому я его отправляла просто вот обреченно, стараясь об этом не думать. Ни Питера, ни Москвы, конечно, этого ничего не было.

Было очень мало концертов, ставки были смешные – 12,50 и 12,50 – надбавка за Лауреат., 25 рублей. Он зарабатывал за три года, я нашла старые записи, за три года он заработал, я не помню уже сейчас цифру, но где-то в районе 600 рублей, это был такой мизер, на который прожить нам уже втроем с ребенком было уже тяжело. Но другого выхода не было, надо было идти вперед, мне важно было, чтобы Володя сидел, занимался, нарабатывал программы, я ему говорила, что это время тебе дано для того, чтобы ты новые программы готовил, потому что я тебе обещаю, что первый концерт будет в Белом Доме. А он на меня посмотрел и сказал: «Сумасшедшая!». А когда уже действительно привезли приглашения в Австрию, и по летному полю был вице-посол (НЕРАЗБОРЧИВО) и махал Рейганом, и там были даты на выбор, и когда он посмотрел это, он посмотрел на меня и сказал: «Ведьма». Так что, наверное, хорошая ведьма, я ему предсказывала хорошие вещи, и все получилось, но вот такой ценой.

М.ПЕШКОВА: Ваше приглашение было в Израиль, а как, Вы сразу в Америку летели?

А.ФЕЛЬЦМАН: Вы знаете, это был просто пред текст для всех, для 90% эмигрантов это был просто предлог, чтобы унести ноги отсюда, на самом деле, прилетев в Австрию, они сворачивали абсолютно в другу сторону, я не помню сейчас уже эту дорогу, но, по-моему, через Италию и так далее. Ваш путь был немножечко другим, он был удивительным, так, как мы приехали, так никто не приезжал, даже, Барышников – у него был другой путь. Такого грохота, как было с нашим приездом, я могу сказать, что не было не у кого. Это, конечно, была политическая война, как он играл, как он играет – это уже было вторичным. Перевернулась история, и конечно, ему надо было доказать что он артист. Что был не просто.

И я начинаю свою книгу со слов: «А играть он умеет?». Имеется ввиду Володя Фельцман, спросила Ненси Рейган, беря меня за руку в Белом Дома. И тут мне показалось, а действительно, а умеет ли он играть? Я стою в Белом Доме, ходит президент, и начинает мне рассказывать анекдоты, и шутить, и спрашивать про Горбачева, мой муж готовится где-то, сидит полный зал народа, и кого там только нету, все телевизионные станции, корреспонденты, шум был, нагрузка была, прессура была страшная. И я думаю, а действительно, а может, он не умеет играть. То есть ощущение у меня было такое абсолютно нереальное. Никто его не слышал? У него была запись, сделанная в «Спаса Хаус» - американская резиденция, американского посла, Артура Хартмана, на Патриарших, с одним микрофоном, чего там, 24 прелюдии, замечательно играет. Но это же не акустика! Акустика неплохая, кстати. Но это же не техника, с помощью которой пишут концерт солиста, висела одна штучка, это же смешно.

Но, тем не менее, уехала за границу, с помощью того же Артура Хартмана, бесконечное спасибо. Он, конечно, нас спасал от больших неприятностей, выговорив нашу безопасность у правительства, и поставив переговоры между Советским Союзом и Америкой в зависимости от нашего благополучия, чтобы нас, знаете, машина не сбила случайно, или что-то в этом духе. Волос упадет с головы Фельцмана – все аккорды провалятся. Я об этом не знала - я узнала позже. Насколько мы балансировали на острие ножа, вся наша семья. Поэтому, когда мы приехали. Его не слышали и менеджеры, вот это напряжение было такого, он не играл 8 лет, ещё до того, ну где-то он там проконцертировал по Европе Его не знали, но его хотели, а что хотели, не знали. То есть пойти туда, не зная куда.

М.ПЕШКОВА: Сын подарил Анне Фельцман красивую тетрадь, буквально вырвав у матери обещание, что она напишет книгу. Исписав 5,5 тетрадей и 9 авторучек, Анна поставила точку в сборнике историй, названном «Черная афиша». Презентация книги состоялась в Москве, на последней ярмарке «Нон Фишн». Вы услышите скоро продолжение передачи с Анной Фельцман. Звукорежиссер – Василий Антипов, я – Майя Пешкова. Спецвыпуск программы «Непрошедшее время».