Мандельштамы и Эренбурги - Борис Фрезинский - Непрошедшее время - 2011-10-16

Осип Мандельштам

Надежда Яковлевна

Илья Эренбург

Любовь Козинцева

МАЙЯ ПЕШКОВА: Варшавская осень Мандельштама вовсе не мела по Краковскому предместью желтой листвою. Листопад случится позднее. В городе рождения поэта в последней декаде сентября отмечали его сто двадцатилетие представительной научной конференцией во дворце Потоцких-Тышкевичей, ныне принадлежащему Варшавскому университету. Такой представительной конференции, когда совсем не надолго даже не хочется уйти из университетских стен, когда жаждешь одного – услышать все выступления, все обсуждения, побывать на вечерах в пен-клубе и газете «Выборче», пообщаться с теми, кто причастен к науке о судьбе и слове Мандельштама. Для меня неинтересных тем не было вовсе. Из услышанных докладов по теме «Мандельштам» и очень хотелось узнать о взаимоотношениях Осипа Эмильевича и Ильи Эренбурга, с которым выступил историк литературы из Санкт-Петербурга Борис Фрезинский, но сначала расспрашиваю его об итогах конференции.

БОРИС ФРЕЗИНСКИЙ: В сорок шестом году Польша оккупирована советскими войсками. Здесь есть администрация, партийные органы. Все как положено. А оказывается, что еще они не все взяли в свои руки, в частности, не осуществляется тотальный контроль над литературой. Выходит книжка поэта, которого в Советском союзе с двадцать восьмого года книжки не выходили, которого в тридцать восьмом году уничтожили практически. И, конечно, как осужденный нашим советским правосудием, он – враг народа, и поэтому его книги изъяты из всех библиотек, его имя нигде не упоминается и так далее. И в это время выходит в Польше его книга. Даже не просто его книга. Она переведена на польский язык. Значит, во-первых, в Польше есть друзья какие-то, которые его помнят, знают, любят и переводят. Это абсолютно феноменальный случай. Сорок шестой год, когда в Москве выходит постановление ЦК еще ВКПБ по поводу журналов «Звезда» и «Ленинград», когда ошельмована Ахматова, и ее друг Мандельштам изгнан в Польшу. Кстати сказать, еще одна книжка вышла, я потом узнал уже от докладчика, она вышла в сорок восьмом году, но дальше это уже стало невозможно, поэтому уже в пятьдесят втором году попытка что-то издать оказалась невозможной. В кулуарах я его спросил относительно того, что было в Польше в смысле контроля советского посольства над книгами, которые посвящены русским делам. И он мне сказал, что до пятьдесят второго года этого не было. Я знаю по венгерским встречам, что там это было. Все, что предлагалось издать о Советском Союзе, приносилось в советское посольство, где сидели соответствующие КГБшные эксперты, и они выносили решение, полезно это Советскому Союзу или не полезно. Так в Будапеште зарезали книгу Пала Фыхера об Илье Эренбурге, которую он написал, и ее издать просто там было невозможно. Вот в Польше в течение четырех-пяти лет они такую свободу еще не теряли. Это было, конечно, замечательно, причем в общем в антисемитской Польше любовь к Мандельштаму – это был некий феномен, безусловно. Это сообщение, один конкретный факт произвел на меня самое сильное впечатление за все время конференции. Другое дело, что некое обсуждение общих проблем мандельштамоведения, к которому я не имею никакого отношения, было интересно, постановка задач и так далее, все говорило о том, что дело, действительно, что мандельштамавское общество его ведет и этим руководит, и оно продвигается, и достигает все более высоких ступеней развития. Выходят книги, сборники, открываются мемориальные доски по всей стране, где Мандельштам бывал, и так далее. Это, конечно, огромная заслуга и, безусловно, энергия Павла Нерлера, который, ну, мотор, так сказать. Я не говорю ни о чем другом, но в этом деле он – мотор. Он умеет привлечь людей, заставить их работать и так далее. М. ПЕШКОВА: Борис Яковлевич, мне хотелось узнать, а почему возник Ваш доклад. Я понимаю, что Вы биограф Эренбурга, занимаетесь этим много лет. «Мандельштамы и Эренбурги». Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Это довольно большая тема, и по времени она тянется с восемьсот девяносто первого года их рождения и до шестьдесят седьмого года, года смерти, и даже немного захватывает чуть больше отрезок, потому что «Разговор о Данте» вышел в шестьдесят восьмом. И Надежда Яковлевна подарила Любовь Михайловне Эренбург, уже овдовевшей к тому времени, эту книжку, написав на ней: «Дорогой Любе эту книжку, за выход которой так боролся Илья Григорьевич». Вот это, конечно, большая тема. И в каком-то смысле даже ее центральная часть относится к годам, начиная с сорокового, когда встретились снова Надежда Яковлевна и Илья Григорьевич, ну, и Любовь Михайловна, конечно, тоже. И с тех пор, по существу, эта связь между ними поддерживалась достаточно прочно, когда приезжала Надежда Яковлевна, они встречались, они переписывались. Она написала ему из Ташкента письмо в сорок четвертом году и так далее. И после смерти Сталина, когда все-таки появилась некая надежда, что можно будет издавать что-то и что книги Мандельштама, в конце концов, будут изданы. Надежда, которая при жизни Эренбурга, не осуществилась. Эренбург делал все, что можно, чтобы эти книги выходили. Я как раз рассказывал о случае, когда летом пятьдесят шестого года из его статьи вымарали имя Мандельштама, при чем редакция не вымарала, а цензура, каждый номер относится к цензору – это была «Литературная газета» – она его имя вымарала просто. По существу, из более или менее крупных советских писателей, имевших некий политический авторитет в стране не только среди читателей, но и власти, так или иначе, они его учитывали. Он единственный, кто требовал все время и добивался, как мог, старался издать книгу Эренбурга. В шестьдесят пятом году он послал письмо открытое в секретариат союза писателей, настаивая на том, чтобы был определен срок, когда эта книга выйдет.

Она так и не вышла. Она выйдет в семьдесят третьем году через шесть лет после его смерти. Он же провел первый вечер, посвященный Эренбургу в шестьдесят пятом году в Московском университете. Он сделал публикацию для журнала «Простор», алма-атинского, договорившись предварительно с редакцией. Там были очень приличные люди: и главный редактор, и его заместитель. И они обещали ему, что это будет напечатано, потому что там цензура почти во всех республиках по части русской литературы не была такой жесткой как в Москве. И то, что можно было сделать в Алма-Ате, в Москве не проходило. Более того, когда Эренбург напечатал у Твардовского вторую книгу воспоминаний «Люди. Город. Жизнь», где была большая четырнадцатая глава, посвященная целиком Мандельштаму, где было много его стихов впервые приведено и прочее, главная критика, которая была направлена против этой книги, она была связана только с Мандельштамом, целиком посвящена главе о Мандельштаме и ее разоблачению. Именно потому тема была так сформулирована: «Эренбурги и Мандельштамы». Мандельштамы значит Осип Эмильевич и Надежда Яковлевна. Эренбурги – это Илья Григорьевич и Любовь Михайловна. К этому надо добавить еще, что Надежда Яковлевна Хазина по рождения, ставшая потом Мандельштам, Любовь Михайловна Козинцева, ставшая потом Эренбург. Они обе киевлянки, они одногодки. Они не учились в одной гимназии, но они учились в одной студии. Даже не в одной, а в двух студиях посещали занятия. Они молодые художницы. Они хорошо знали друг друга. У них были дружеские отношения, безусловно. И Любовь Михайловна называла себя свахой Надежды Яковлевны, потому что когда – ну, это довольно долгая история – они познакомились в Киеве… С Эренбургом познакомилась его двоюродная племянница Люба, а Надежда Яковлевна познакомилась с Осипом Эмильевичем. Потом они поехали в Крым. И Надежда Яковлевна не поехала с ними, но пообещала туда приехать. Тем не менее, это не получилось. Она не приехала в Крым. Все-таки, конечно, ей хотелось с Мандельштамом встретиться и все такое прочее. И Любовь Михайловна обещала ей, что она Мандельштаму сообщит ее новые координаты и так далее. Это было сделано. И она довольно решительно сказала Осипу Эмильевичу, что хватит как бы дергаться, надо решать вопрос, и надо поехать за Надей. И он в двадцать первом году это сделал. М. ПЕШКОВА: Осип Мандельштам и Илья Эренбург, их жены, их встречи, их судьбы. Как Эренбург вернул имя Мандельштама в отечественную словесность, рассказывает в «Непрошедшем времени» санкт-петербургский историк литературы Борис Фрезинский. Б. ФРЕЗИНСКИЙ: В двадцать первом же году Эренбург с женой уехали за границу, надеясь, что они устроятся в Париже, откуда их выслали через некоторое время. В общем, начался заграничный период жизни Эренбурга. Он всего несколько раз, за время жизни оставшееся Мандельштаму, был в Москве. И вот встречи какие-то проходили, но не слишком часто. В то время как до того они в Киеве виделись часто, они в Крыму виделись постоянно и так далее. Но очень важная встреча состоялась в начале тридцать восьмого года, когда Эренбург приехал на Руставелевскую конференцию в Тифлисе, оттуда вернулся в Москву, узнал, что Мандельштам в Москве. А зять Эренбурга – поэт и путешественник, и прозаик – Борис Матвеевич Лапин поддерживал дружеские отношения с Мандельштамами, поэтому он до некоторой степени служил источником информации для Эренбурга. И вот эта встреча состоялась. Эренбург в мемуарах по ошибке написал, что эта встреча была весной. Но весной она не была, потому что более или менее известно, что третьего марта, насколько я помню, тридцать восьмого года Мандельштам уехал из Москвы. Значит, она не могла быть раньше. А с другой стороны, в марте начался процесс над Бухариным. У Эренбурга, во-первых, отняли зарубежный паспорт. Он был в таком довольно отчаянном положении. И кроме того, обязали посетить этот самый процесс, что было для него полным кошмаром. Так что он встретился с Мандельштамом, когда еще был не так разбит этими событиями. Вот это было начало тридцать восьмого года. Он тогда подарил Мандельштаму свое кожаное желтое пальто, в котором Мандельштам запечатлен на замечательных, я бы сказал, фотографиях, если бы не был кошмар снимков снятых на Лубянке, и в которых он отправился в свое последнее путешествие. С другой стороны, возможно, какие-то стихи он передал Эренбургу, потому что потом у Эренбурга было несколько тетрадочек стихов. И главное, что эта встреча, когда Эренбург не чувствовал себя победителем, а чувствовал себя жертвой и не был вполне уверен, что останется жив, по-видимому, по самочувствию, по самоощущению того времени что-то у них совпало так сильно, потому что когда Мандельштам попал в лагерь и понял через некоторое время, что ему конец, то он своим солагерникам, с которыми у него были хорошие человеческие отношения, передавая свою просьбу, чтобы они разыскали в Москве Эренбурга, говорил о нем всякие душевные слова: «Разыщите Илюшу Эренбурга. У него золотое сердце». И Надежда Яковлевна, когда узнала об этом, она написала, что Мандельштам был прав, что он направил солагерников именно к Эренбургу, потому что в то время в Москве, кроме Эренбурга, разве что один Виктор Шкловский мог их принять.

Остальные просто бы не приняли их. Они побоялись бы с ними разговаривать. И когда Меркулов, биолог, приехал и как-то связался с Ильей Григорьевичем, и, видимо, сказал от того он, то Эренбург принял его у себя в квартире и все это узнал. И уже потом сообщил Надежде Яковлевне об этом. Так что вот так драматически все это проходило. Поэтому это именно такая тема «Мандельштамы и Эренбурги». И взаимоотношения их жен между собой до некоторой-то степени влияли на отношения Мандельштама и Эренбурга, хотя Мандельштам не знал его поздних стихов и говорил Меркулову, что у него слабые стихи, у Эренбурга, а вот очерки замечательные. Но он знал, по-видимому, только книгу «Белые уголь или слезы Вертера», которая вышла в Питере в двадцать восьмом году и, я думаю, книгу «Виза времени», которая вышла в Берлине в двадцать девятом, а в тридцать первом вышла в Москве. Эти книги действительно замечательные и такими и остаются. Время их не старит. В новые стихи смогла прочесть только Надежда Яковлевна, но она виделась еще в пятьдесят третьем году с Ильей Григорьевичем. Это было время дела врачей, и Эренбург сказал ей на прощание, что готов ко всему. Таково было его состояние. А в пятьдесят пятом году уже, когда вышла «Оттепель», и времена изменились, она писала ему о большом энтузиазме вокруг, и какие она добрые слова слышит в его адрес, и что всех интересует, какую новую книгу он будет писать. И она сказала ему, что она надеется, что это будет книга стихов его или книга о стихах и о поэтах. Очень надеялась, что будет книга и о Мандельштаме. Но в пятьдесят шестом году это было еще невозможно, имя Мандельштама вычеркивали. В пятьдесят седьмом году создали комиссию по наследию Мандельштама. Эренбург вошел в нее, что можно, делал, чтобы как-то книгу издали. Но книгу мурыжили до семьдесят третьего года. И Эренбург умер в шестьдесят седьмом, не дождавшись этой книги. Что касается читателей Советского Союза, которые имени Мандельштама не знали вообще, потому что после двадцать восьмого года не было ни одной книги. Кроме того, те, кто знал его до того, погибли или в ГУЛАГе, или на фронте, или еще как. Я помню это время: пятидесятые годы, уже чуть-чуть только после сталинская, и ни я, никто из моих знакомых этого имени не слышал. Я в пятьдесят седьмом или пятьдесят восьмом году случайно услышал его от одного книжника, который заведовал магазином поэзии в Питере, и знал Мандельштама, но, конечно, не стихи, а знал всякие байки. И когда я спросил удивленный, что есть еще поэт Мандельштам, а знал я только академика Мандельштама, физика. И я спросил, а что за поэт Мандельштам. «Ну, как же, - сказал он, - он дал по морде Алексею Толстому, после чего и загремел». Вот уровень обсуждения. Искать книги его было трудно, потому что в библиотеках они были изъяты, букинистические магазины их не принимали, если они были. Ну, вот так иногда удавалось найти где-то старые журналы с публикацией его стихов. До сих пор у меня лежат какие-то старые записные книжки, где переписаны от руки из «Нового мира» тридцать второго года и так далее стихотворения Мандельштама. Поэтому для большинства людей, которые вообще не знали этого имени, открытием были мемуары Эренбурга и то, что он сделал этим, имело огромное значение. Когда Илья Григорьевич прочел рукопись первой книги Надежды Яковлевны и обсуждал с ней этот сюжет, он сказал ей очень точные слова. Он сказал, что твою книгу прочтут десять человек, которые и так все знают, а мою книгу прочтут миллионы, которые не знают ничего.

И это было правдой. Никому и в голову не могло прийти, что в девяностые годы книги Надежды Яковлевны будут издаваться в СССР, а потом в России. И поэтому читатели мемуаров Эренбурга, из которых они узнали о Мандельштаме, прочитав потом книги Надежды Яковлевны и узнав там гораздо больше всего и откровеннее существенно, были обижены на то, что Эренбург, видите ли, им это все не сообщил. А то, что они узнали бы это не в шестьдесят первом году, а в девяносто первом году через тридцать лет, которые они могли и не вынести, им в голову не приходило задуматься. И Надежда Яковлевна во второй книге замечательно об этом написала, об этой несправедливости в элементарном. Читатели должны быть благодарны автору, который их познакомил с чем-то, чего они никогда не знали до этого, а не бранить его за то, чего он им не сказал. Советский Союз – это почти гитлеровская Германия в каком-то смысле, а в пятьдесят третьем году даже в еврейском смысле очень близко. Так что тут Эренбург не решал вопрос о том, как напечатают. Я слишком хорошо знаю всю историю публикации мемуаров. Это несколько рядов критики и рецензирования, и ножниц. Это сначала редакция «Нового мира», которая думала о том, чтобы не закрыли журнал, чтобы он вышел. Затем это аппарат ЦК. Эти козлы тоже вмешивались во все и решали. А потом собственно цензура, у которой были свои правила. Если ты издашь книгу, то можешь получить по шапке, а если ее запретишь, тебе ничего не будет. В этой ситуации можете себе представить, какие книги мы читали.

М. ПЕШКОВА: В конце своего доклада Вы привели письмо Надежды Яковлевны. История этого письма какова?

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Сохранилось несколько писем Надежды Яковлевны к Илье Григорьевичу. Это часть архива не была сдана в РГАЛИ в свое время. И я, будучи наследником архива Эренбурга, храню их у себя, но одно письмо было украдено, иначе не могу сказать. Американский исследователь Эренбурга, начавший этим заниматься существенно позже меня и достигший в каком-то смысле, может быть, больших результатов, потому что он в свободном мире мог интервьюировать, кого хотел и издавать, что хотел, где-то наткнулся за рубежом на копию этого письма. Копию он его прислал еще дочке Эренбурга, я ее тогда же переписал. Но узнать сколь нибудь точно от него, то ли он обещал хранить тайну, не знаю, я не мог. Так что у меня существует в копии одно это письмо. Но оно опубликовано в переписке Эренбурга, которую выпустили в две тысячи четвертом и две тысячи шестом годах. Это замечательное письмо. Оно написано восьмого марта шестьдесят третьего года. Может быть, девятого, сейчас не помню. Когда была опубликована погромная речь Хрущева, в значительной своей части направленная против Эренбурга и его мемуаров, и когда было запрещено печатание, приостановлено, над Эренбургом сгустились тучи, Надежда Яковлевна написала о нем, как о человеке, который сеет разумное, доброе, вечное и осуждала тех, кто его ругает, как она сказала – я боюсь цитировать, пожалуй, не буду цитировать – ну, в общем: «От тебя ждали чрезмерного, невозможного, а ты делал только то, что было возможно, но на пределе возможного. Поэтому они ругают. А на самом деле они должны быть тебе благодарны, потому что ты старался немножко народ приподнять в смысле знания, культуры и его нравственности».

М. ПЕШКОВА: Фрагмент из выступления на мандельштамовских днях в Варшаве историка литературы из Санкт-Петербурга, хранителя архива Эренбурга, биографа и комментатора его творческого наследия Бориса Фрезинского.

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Теперь о Надежде Яковлевне. Встреча ее с Эренбургом была случайна. В сороковом году, когда он вернулся из Парижа, уже оккупированного немцами, разговор произвел на нее очень сильное впечатление. Эренбург был раздавлен и подавлен, естественно. Собственно он по-прежнему ожидал ареста, хотя у него не было выхода и больше ехать не было куда, кроме как в Москву. И разговор был о Мандельштаме, о его стихах. Ну, Вы все это знаете, это опубликовано и в письме Надежды Яковлевны Кузину и в ее воспоминаниях. Встреча была и, по-видимому, в начале пятьдесят третьего года, потому что Надежда Яковлевна прямо пишет, что это было время дела врачей. «Я ко всему готов» - это была та фраза, которую она записала. В пятьдесят пятом году это следующее письмо, это уже оттепельные времена и собственно повесть «Оттепель». И здесь речь идет не только о той радости, которую выражала Надежда Яковлевна, но ее тайных надеждах на то, что Эренбург напишет о Мандельштаме. Она прямо так не выражалась, но она пишет, что «все вокруг меня говорят, что твоя следующая книга будет книга о поэзии и о поэтах». Книга такая не могла возникнуть в то время, но попытки Эренбург предпринимал. И вот об одной попытке, может быть, не очень известной, я хочу рассказать. Она была в июле пятьдесят шестого года. Эренбург предпринял попытку назвать имя Мандельштама в ряду самых больших русских поэтов. Это было в «Литературной газете», которой командовал Кочетов, сталинист и антагонист Эренбурга. Это было только потому, что он ушел в отпуск, и молодые люди, которые там работали – два человека собственно, один из них покойный Лазарь Лазарев и второй Бенедикт Михайлович Сарнов – они обратились к Эренбургу с просьбой написать о Слуцком, который еще не был известен широкой публике, не было издано ни одной книги. И Эренбург тут же согласился. Но дело в том, что совсем недавно я обнаружил гранки этой статьи, которые можно сравнить со статьей. Статью эту я и перепечатывал не раз, но поразительная вещь… Я вам прочту кусок из гранок, то есть как написал Эренбург, рукопись не… Речь идет о первых годах революции. «Тогда раскрылись такие большие непохожие друг на друга поэты как Маяковский и Есенин, Пастернак и Марина Цветаева. По-новому зазвучали голоса Александра Блока, Ахматовой, Мандельштама». Вот фраза Эренбурга. И вот в каком виде она была напечатана. Я думаю, что это не Лазарев и Сарнов, конечно, это просто цензура сделала. Вот как напечатали: «Тогда раскрылись такие большие непохожие друг на друга поэты как Маяковский, Есенин, Пастернак, Осеев. По-новому зазвучали голоса Александра Блока, Ахматовой, Цветаевой». То есть в пятьдесят шестом году, это еще до осени пятьдесят восьмого года Пастернаку еще можно было стоять рядом с Маяковским, а Цветаевой нельзя. Имя же Мандельштама в положительном контексте считалось абсолютно не упоминаемым. Это июль пятьдесят шестого года. В пятьдесят седьмом году после реабилитации была создана комиссия по наследию, и Эренбург в нее был включен и работал.

М. ПЕШКОВА: Мандельштамовскими днями в Варшаве не завершилось сто двадцатилетие со дня рождения поэта. Шестого октября в Ереване и десятого октября во Владивостоке были продолжены дни поэта. Живу в ожидании материалов Варшавской конференции. Как жаль, что вас не было с нами, - повторю слова Василия Павловича. Наталья Квасова – звукорежиссер. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».