Испания. Эренбург. Пересечение судеб. 4-я передача. Друзья Эренбурга - участники войны. Овадий Савич, Алексей Эйснер и другие - Борис Фрезинский - Непрошедшее время - 2011-08-21

М. ПЕШКОВА: Это четвёртая, заключительная передача «Испания. Эренбург. Пересечение судеб. К 75-летию начала гражданской войны, 36-39годов». Весь этот месяц, об Илье Григорьевиче, и её участниках её коллегах-писателях и журналистах военных, интербригадовцев рассказывал у нашего микрофона историк, и литературный критик из Санкт-Петербурга, Борис Фрезинский. После полугодового перерыва, в мае 38-го, с высочайшего позволения того, кто командовал страной на 6-й части суши, сказавшему: «Пусть едет!». Эренбург отправился на Пиренейский полуостров, через Париж. Прекрасно понимая, что война республиканцами проиграна. Борис Фрезинский продолжает рассказ.

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Когда он приехал в Испанию, он понял, что война проиграна. Но он решил, что он должен рассмотреть до конца. Поэтому, он переводил воинские части через границу во Францию, возвращался, переводил следующие, у него была карта журналистская, по которой он мог сколько угодно курсировать. Конечно, их там арестовывали, помещали в лагерь, потом он стал приезжать из Парижа в лагерь, отыскивать людей, которых он знает, и за которых просили, помогли как-то вытаскивать. Например, секретаршу Савича, которая до этого была секретаршей Михаила Кольцова. Он спас Габриеллу, о которой очень симпатично писал в мемуарах, и о которой Савич восторженно писал. Габриеллу он спас, выцарапал из этого лагеря, дальше пошла война, уже немцы напали на Францию, и она имела свободу манёвра, и осталась жива. А потом он вернулся в Париж уже просто, где жило довольно много испанцев, они довольно часть встречались. Я знаю, что подходил к нему Рафаэль Альберти, вместе с Марией Терессой, со своей женой. И Пабло Нерудо, который был в Испании консулом Чили, и написал свою великую книгу: «Испания в сердце», которую Илья Григорьевич перевёл почти всю, и в 39-м году её издали, в его переводе в Москве. Так он подружился с Нерудой, эта дружба потом и во время войны продолжалась. Только один был в Москве, а другой был в Чили, и взаимные письма, которые они читали там. Нерудо на митингах читал знаменитое своё письмо, Илье Эренбургу. И есть письмо Неруде у Эренбурга. И потом, после войны, есть замечательные стихи «Портрет Эренбурга», которые написал Нерудо, которые Савич перевёл. Они уже о старом Эренбурге, то есть, не испанский. А стихи Альберти об испанском Эренбурге. В 54-м году, Эренбург ездил в Латинскую Америку, вручать Пабло Неруде международную сталинскую премию, за укрепление мира между народами. А правительство не любило Нерудо чилийское правительство, поскольку считало его коммунистом. И поэтому всех, кто к нему приезжал в гости, все были враги. У Эренбурга отобрали медаль лауреата, который привёз ему, и диплом. И их вскрывали, подвергали анализу химикалиями, рентгеном, и так далее, и потом, всё в таком раскуроженном виде вернули, и значит, у Неруды это хранилось. Вот по дороге в Буэнос-Айресе, куда залета Эренбург, они встретились с Рафаэлем Альберти. Илье Эренбургу в Буэнос-Айресе:

«Увидеться нам – это значит

Опять нас увидеть вдвоём,

В Мадриде, горячем от зноя,

В Мадриде, горящем от боя,

Быль перерастает в былое,

Но не порастает быльём.

Увидеть тебя – это значит

Опять нам изведать с тобой

Всю ту незабытую радость,

Эту незабвенную боль.

Пришел – и уже до свидания.

Но разве прервётся свидание,

Когда ты уйдёшь.

Потому, увидеться нам – это значит,

Опять нас увидеть вдвоём.

В Мадриде, горящем от (неразборчиво)

Быль перерастает в былое,

Но не порастает быльём».

Перевод Сергея Гончаренко, был такой испанист. Я немного поговорю и Савиче. Савич, когда вернулся из Испании в Париж, он недолго там был, и он начал переводить испанских поэтов. Собственно, он общался очень много с ними и там, в Барселоне. Он проводил там вечера, посвящённые поэзии русской, и переводил на испанский язык, был такой знаменитый пушкинский вечер, о котором все говорили. И подружился с массой испанских поэтов, которые стали жить. И начал заниматься переводом испанской поэзии. Он в юности писал стихи, издавал стихи, и были опубликованы несколько его поэм, не было только книжки. Потом, в 66-м году, вышел томик, его он назывался «Поэты Испании и Латинской Америки», Такая антология его переводов.

М. ПЕШКОВА: Маленький томик?

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Да, маленький томик. Савич стал главой испанских переводчиков. То есть, почти все переводчики испанской поэзии – это ученики Савича. Все его боготворили. Ему принадлежат много замечательных переводов испанских поэтов, правда. Не могу вспомнить чилийскую поэтессу знаменитую, она получила нобелевскую премию, Габриэлла Мистраль. Книжка её переводов, переведена Савичем.

М. ПЕШКОВА: Это именно та книга, которая вышла в серии «Сокровища лирической поэзии», да?

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Да, кончено Он подарил её Ахматовой. Она ведь очень любила, следила за Габриэллой Мистраль. Потому, что Габриэлла Мистраль получила нобелевскую премию, а Анна Андреевна - нет.

М. ПЕШКОВА: Она ведь тоже номинировалась?

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Разумеется. Да, но Фрост, которого она называла дурачком, номинирован, ну не важно, он сам не получил нобелевскую премию, и она не получила.

М. ПЕШКОВА: То есть, Ахматовой, как пишут критики, буквально не хватило одного голоса.

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Ну, вот так. Поэтому, она очень следила за Габриэллой. И когда Савич подарил ей эту книжку, она прочла его переводы, и есть её отзыв об этом. Она очень высоко оценивала его переводы. Он никогда не делал красивых вещей, эффектных вещей. Это всегда было достаточно близко к самой поэзии. Это было очень культурно, и очень хорошо. И Гончаренко – один из тех, кто учился. Я хорошо помню, как Аспалат, один из учеников Савича в этом деле, очень любил Овадий Герцович, Как он отзывался об Овадии Герцовиче всегда, это было само благородство. Он возвращался сюда в 39-м году, потому, что ему нечего было делать в Париже, жена здесь его не выпускают, испанская война кончилась, он морем из Гаура возвращался. Аля Яковлевна поехала в Ленинград, его встречать. Приехал большой такой теплоход. Она волновалась за него, потому, что масса людей, которые приехали из Испании русские, арестованы, а потом расстреляны. Она очень боялась, что с ним что-то случится. Николай Семёнович Тихонов, который очень любил Савича, (он видел их один раз в Париже, в 35-м году во время конгресса), совершенно влюбился в эту семью. Он поехал вместе с Алей Яковлевной, встречать Савича. Была весна довольно холодная в Питере. Он был в таком, довольно тонком плаще. А за ним внутри был костюм. И когда они в порту подошли к причалу, то тон неожиданно расстегнул плащ. Аля Яковлевна не сразу поняла, в чём дело. А дело в том, что на лацкане пиджака, у него был орден Ленина. Тогда это была большая редкость. Он только весной 30-го года, вот только получил от Сталина, Сталин разрешил, Сталин любил Тихона. И на всякий случай, он показывал, кто он такой, если что-нибудь случится. И вот, трёхпалубный теплоход причалил, там было очень много испанцев. Аля Яковлевна увидела Овадия Герцовича на второй палубе на второй палубе. Пока швартовался теплоход, некий военный подошел к Савичу, и принёс какую-то бумагу, и заставил его расписаться. И у Али Яковлевны упало сердце, потому, что она поняла, что это арест. Савич спустился на берег, и сказал, что это не арест, а ему передали телеграмму, что она его встречает. Он остался жив. Потом он написал книгу об Испании. В 46-м году, Эренбург и Симонов, сталинский любимец, обратились с письмом в разные организации, с настойчивым предложением, издать эту книгу. Испания была никому не нужна, война проиграна, её не издали. Маленькие книжечки такие выходили там отдельных его очерков. Потом, после уже в сталинскую пору. В начале 60-х годов, в 61-м году, он переделал эту книгу, и написал немножко изменённый вариант, но более раскрытый, пожалуй. Цензура его причесала, он назывался «Два года в Испании». Это вот те два года, с 37-го по 39-й, когда Эренбург его привёз, и когда он там остался. Потом, в 66-м году, это такое промежуточное время, Хрущёва уже убрали, а эти ещё не были готовы. И поэтому, в 65-м – 66-м году, вышло несколько книг поразительных. Вышла знаменитая книга «Воспоминания о Михаиле Кольцове», где Борис Ефимов написал всё, что ему рассказывал Кольцов о встрече его со Сталиным. Это потрясающие документы, которые настолько потрясли Эренбурга, что он всё-таки написал главу о Кольцове. Он не мог её написать, потому, что для него Кольцов был тёмной фигурой, и скорее отталкивающей. А эта глава показала ему, насколько всё было драматично, не просто и так далее, и он написал тогда эту главу. Так что, вот эта книга «Два года в Испании», вторая книга, кроме книги стихов, кроме переводов испанской поэзии, то, что от Овадия Герцовича в смысле Испании осталось. Он был действительно человек, который пользовался абсолютным доверием людей. Он рассказывает в этом, наиболее полном издании, как посольство получило телеграммы с вестью о том, что Тухачевский арестован, расстрелян, и так далее. И только самым большим военным это сообщили, Савич часто к ним заходил в Барселоне. И в этот раз пришел, дверь была закрыта. Они обсуждали. И они закрыли дверь, чтобы никто не мог войти. Он постучал, они спросили: «кто?», это был Савич. И кто-то из них слышал, сказал: «Савичу можно». Военные понимали, что это значит. И когда знакомый Овадия Герцовича, питерский наш человек, довольно известный переводчик поэзии, балетоман и прочее, Поэль Мерич Карп, который теперь живёт в Лондоне, друживший с Савичем, прочитал это издание, и он сказал Савичу: «И вы хотите сказать, что вы всё понимали тогда»? Что Овадий Герцович ему ответил: «А вы что думаете, что мы были дураки»?

Ведущая? Борис Фрезинский, Санкт-Петербургский историк литературы, Об Илье Эренбурге, и не только. Об участниках гражданской войны в Испании, той войны, которая стала генеральной репетицией второй мировой, на радио «Эхо Москвы», в программе «Непрошедшее время».

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Ещё одну историю с Савичем расскажу. Савич – интеллигентный, вежливый, воспитанный, мягкий человек, он как-то очень подружился с Антоновым-Овсеенко, И однажды у него обедал в Валенсии. А в это время, один посол был арестован, и прислали нового, по фамилии Гакис. Этого Гакиса, вскоре тоже арестовали. Но он зашел в эту ресторацию, и увидел Антонова-Овсеенко, и он ехал, правительство было в другом городе. Антонову-Овсеенко не надо было, он из Барселоны в Аленсию, вот так. А в Аленсии, Савичу надо было быть по работе. И он спросил: «Не будет ли у вас местечка в вашей машине»? Гакиса послал, он сказал: «Конечно». Они приехали в Аленсию. Машина подошла к гостинице, это была НКВДшная гостиница. Гостиница целиком для наших людей. Савич вместе с ним вышел, и они вошли в здание гостиницы. И Гакис сказал: «Место для товарищей». Причём, традиция тогдашняя. Никто ни у кого не спрашивал, кто он. Где служит, какой род деятельности, военные, ГБ, то сё, НКВД. Или партийный работник? Никто ничего не спрашивал. У всех были вымышленные имена, и он говорит: «Номер для товарища». И Савича поселили в главной гостинице в Аленсии, правительственной, советской. Там, где жили самые важные люди. Советники, и всё. Ему дали номер, и когда… А Эренбург куда-то уезжал. А потом, значит, Савич дал ему телеграмму, что он в Аленсии. И написал номер телефона, по которому позвонить. Эренбург ему позвонил. Савич ему говорит: «Я в Аленсии», и называет гостиницу. «Как? Ты? В этой гостинице»? Потому, что Эренбург никогда не имел никаких номеров в этой гостинице. И когда он пришел к нему, ну, как-то его пропустили, всё. Савич говорит: «Ты понимаешь, какая история? Вот так получилось. Он не знает, кто я. Но раз я с Антоновым-Овсеенко, с консулом обедаю вместе…» и попросил провести его, он провёз, то естественно, и вот так он оказался там. А потом, получилась такая большая неприятность, значит, он был корреспондент «Комсомольской правды», и время от времени, писал корреспонденции для «Комсомольской правды». Корреспондентом ТАСС была Мирова в Барселоне. Я вам рассказывал, что Абрамов-Миров её муж, занимался вербовкой наших военных в Испанию, добровольцев. И он был арестован, её вызвали срочно, корреспондента ТАСС арестовали, а потом расстреляли. И место осталось не занятым. Первое время Савич исполнял эти обязанности, и ожидая, когда приедет следующий. Эренбург рассказывает такую забавную вещь. Савич разговаривает с ним, и говорит: «Позвони Ирине, дочери. И спроси в Москве, что с Мировой, почему она не едет»? потому, что эта работа для ТАСС, она его убивала просто. Ничего интересного написать нельзя, никакой интересной корреспонденции написать нельзя, а это вот точная информация, что произошло, какие бои, где, что, какие министры что сказали. Ну, ТАСС есть ТАСС. Ему это было не по душе совершенно. Илья Григорьевич звонит дочери. То есть, он звонит в редакцию, а тогда он знал часы, когда они приходит, чтобы переговорить с отцом. И он спрашивает её: «Что я Мировой? А она говорит: «Знаешь, такие дожди идут в Москве, просто поразительные». Он говорит: «С Мировой что»? Она говорит: «И похолодало как-то так». Значит, он знает свою дочь и понимает, что это не просто так, и идёт в посольство. Вскоре узнаёт, что Мирова арестована. И Савич навсегда остаётся корреспондентом ТАСС, до конца. Савич, который боялся всех полицейских. Который боялся, что если он не правильно перейдёт улицу, его задержат. Образ сложился человека пугливого. Но Савич ни разу не боялся обстрелов. Когда все были в ужасе, он шутил. Когда наши уходили из Барселоны, он вспомнил, что на здании посольства, не сняли флаг. Он взял машину, своего шофера, вернулся туда, уже фалангисты занимали Барселону. Он снял флаг, и привёз. На это никто не был способен. А полицейских… НУ вот, что такое смелость, и что такое трусость.

М. ПЕШКОВА: Да, видимо не случайно он был у Мата Залка.

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Ну да, к Залке вообще любили приезжать очень многие. Эренбург любил Залку, хотя совершенно не уважал его здесь, когда он был РАП, и всё такое прочее. Но там, он был просто замечательный человек. Потом, Эренбург прочитал Дебердоева, его единственный роман о первой мировой войне, о которой написал хорошо я думаю, из уважения к Залке. Хемингуэй часто спрашивал Эренбурга: «А какой писатель он»? А потом всегда говорил: «А, это не важно». Они ведь воевали в первую мировую, Залка на одной стороне фронта, Хемингуэй на другой. И каждый написал о первой мировой. Залка написал «Добердо», Хемингуэй написал свои великие книги. Он очень часто приезжал к Залке туда. И так он познакомился с Эйснером, с его адъютантом, которого удивительно полюбил. И когда он уезжал, в конце 37-го года, Хемингуэй из Испании, а Залка уже погиб. Но Алексей Владимирович ещё оставался там, в этой интербригаде. Хемингуэй приехал туда попрощаться. И он вынул Марковскую чековую книжку. И написал он чек на фамилию Эйснер. Но не указал цену, стоимость, оставив ему такую возможность. Это ещё не всё. Когда его арестовали, этот чек нашли. Это было одно из главных доказательств. Он просидел 17 лет.

М. ПЕШКОВА: Где, известно?

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Где-то на Калыме, там в тех краях.

М. ПЕШКОВА: Говорят, жив, здоров его внук?

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Это, насколько я понимаю, сын Алёша. У него был сын очень поздний. У него был поздний брак, насколько я понимаю, уже по возвращению из лагерей. Алёша много был младше меня. Когда я приходил к Алексею Владимировичу, ну, мне было что-нибудь 40 так, или за 40 может быть. Алёша учился в школе, писал какие-то совершенно замечательные сочинения. Он ими хвастался всегда. Потом с Инной, с его женой несколько раз я перезванивался, но как-то мы не увиделись ни разу, после его смерти. Он умер в 84-м году, ещё до перестройки. Не знаю, как Алёша. Просто не знаю. Так что, конечно, он жив. Я уверен, что он жив.

М. ПЕШКОВА: Вы о Мамсурове не писали? Не было у вас встреч?

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Нет, у меня не было с ним встреч, я очень много слышал от… Вот собственно, для меня (неразборчиво), со слов Овадия Герцовича, была главным источником информации. И Мамсуров поддерживал с Савичем очень дружеские отношения, и очень хорошо к нему относился. И они были на похоронах, и так далее, и так далее. Эренбург писал о Мамсурове, Сантии, как его звали в Испании. Ну, известно про Хемингуэя, это всё правда, да? Из того, что прозвучало, неправда была одна, что Хемингуэй не любил Эренбурга. Значит поясняю. В романе, «По ком звонит колокол», корреспондент «Известий», фамилия которого не названа, но, безусловно, это Эренбург, потому, что это и голос человека, страдающего несварением желудка, и всё такие прочее, и всё-всё было. Это такой, ну, чуть ироничный, может быть нейтральный портрет. Но потом, всю вторую мировую войну, Хемингуэй читал в американских газетах репортажи Эренбурга из России. Он очень часто писал из-за границы, и это было ответственное поручение, Это то, что только он мог написать до заграницы так, чтобы они понимали. И когда Эренбург в 6-м году приехал в Америку опять по заданию, у него была какая-то конференция редакторов, международная. И Сталин одобрил участие советской делегации, и там должны были быть представлены «Известия», «Правда», и ещё что-то. «Правду» представлял генерал Галактионов, (неразборчиво) военным отделом в «Правде», который сошел с ума на этой поездке, от страза и от ужаса. «Известия» представлял Эренбург, который был тогда никому неизвестен, а Секретарь ЦК тогдашний Ильичев, будущий преследователем Эренбурга, и негодяем, слава Богу, его уже нет среди нас. И Константин Михайлович Симонов представлял что-то другое. Они втроём путешествовали.

М. ПЕШКОВА: «Новый мир». Он же руководил «Новым миром», нет?

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Нет, но он представлял газету.

М. ПЕШКОВА: Газету.

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Так что он представлял газету, «Литературную газету». И Хемингуэй, который жил на Кубе, узнал из газет, что приехала делегация, и прочёл там именно Эренбург. И он написал ему письмо, письмо это я держал в руках. Ну, его разные люди переводили, и я поскольку по-английски немножко понимаю, я старательно перевёл тоже, и знаю по Эренбурговским воспоминаниям, и другим словам, что слово you, в данном случае может быть только ты, а не вы. Некоторые интеллигенты так сказать понимали так, что журналист журналисту, в то время корреспондент корреспонденту на войне, обращался бы на вы, это просто не правда. Это письмо замечательное, потому, что оно написано о чувстве восторга, с которым Хемингуэй читал эту статью. То, как Эренбург делал своё дело, Хемингуэй мог оценить, как профессионал. Масштаб этого профессионала мы все понимаем. Потому, что как бы не уважали Фолкнера ради Фолкнера, и как бы не подшучивали над Хемингуэем теперешние молодые люди, супротив нас, которые читали Хемингуэя в те годы, когда он был любимым писателем, ничего не изменилось в истории литературы. Хемингуэй остаётся великим писателем, написавшим несколько великих книг. Одну из них, никак не удавалось напечатать в России. Что только не делал Эренбург, чтобы её напечатали. Он познакомился с этим текстом летом, в июле 41-го года. Его роман перевели на русский язык уже для издательства, но издания не получилось. Один из машинописных экземпляров, попал к Борису Матвеевичу Лапину, зятю Эренбурга. И поскольку Москву уже бомбили, то они поехали в Переделкино, там пустовала дача Вишневского. И они там провели несколько дней. И читали «По ком звонит колокол», вдвоём. Значит, один прочитывал страницу, передавал другому, брал следующую, вот так. Эренбург был ошеломлён, но понимал, что это практически безнадёжное дело. И потом, уже после Сталина он снова пытался что-то сделать. Надо сказать, что через год после смерти Эренбурга, всё-таки книга была напечатана, хотя с купюрами. Потом, последовало уже издание без купюр. Одна из самых важных книг в XX веке, в мировой литературе, так я думаю. Как самой великой книгой, написанной в России, в XX веке. Я считаю отнюдь не «Мастер и Маргариту», о жизни судьбы.

М. ПЕШКОВА: Из самых любимых занятий, рассматривая доселе неизвестную книгу, вдыхая её аромат, её открыть на месте, где опубликовала библиография. Не смейтесь, для меня библиография словно поэма. Не оторвать меня от знакомых и незнакомых фамилий, периодических изданий, забытых книжных серий. Словно проверяешь себя, и чаще всего коришь. Что-то очень важно всё-таки проморгала. Да и в данном случае знаю, что о гражданской войне в Испании написано множество литературы. Уткнулась в библиографию Бориса Яковлевича Фрезинского, желая знать, что же подготовлено им о той далёкой войне, на чужой земле. Ведь Борис Фрезинский, признанный в мире, самый крупный авторитет по Эренбургу. Он и публикатор его произведений, и составитель Эренбурговских собраний, (неразборчиво) поэм, усилиями и трудами Фрезинского, вышли испанские репортажи 31-39 годов. В «Литературном обозрении», четверть века назад, опубликованы письма Овадия Савича из Испании. Тогда же в «Иностранной литературе», увидела в свет публикация «Испанский закал». Это был год 88-й. А в «Невском наблюдателе», в 98-м, в июле, можно было прочитать «Испания 60 лет спустя». Так называлась статья. Впрочем, в портфеле журнала «Звезда», лежит материал Бориса Яковлевича Фрезинского, уже к дате нынешней. Ждём. Звукорежиссёры: Наталья Класова, Марина Липова, я Майя Пешкова. «Испания. Эренбург. Пересечение судеб». В рамках программы «Непрошедшее время».