К 75-летию начала гражданской войны в Испании. Письма Эренбурга Бухарину. Как реагировал Сталин - Борис Фрезинский - Непрошедшее время - 2011-08-14

М. ПЕШКОВА: Испания. Эренбург. К 75-летию начала гражданской войны. Что объединяло, или разъединяло писателей Европы, во второй половине 30-х годов? Илья Эренбург, его письма из Испании. О судьбе одного из адресатов этих писем, главного редактора «Известий», Николая Ивановича Бухарина. Рассказывает Санкт-Петербургский историк литературы, Борис Фрезинский.

Каков роль Эренбурга в Испании? Вот что он делает, с кем он общается, что он пишет по этому поводу? Ведь очень многие страницы его мемуаров «Люли, годы, жизнь» посвящены Испании. То есть, это прочтение испанской темы, спустя годы. Её преломление в сознании и в сердце.

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Да, конечно. И это очень цензурированная часть мемуаров была. Сейчас восстановлено очень много купюр. Вот Эренбург, почти не принимал участие в работе бюро ассоциаций международной антифашистской организации писателей. Потому, что он как-то весь ушёл в испанскую войну. Тем не менее, это бюро, членом которого он являлся, решило всё-таки выполнить своё прежнее решение о проведении второго международного антифашистского конгресса писателей, в Испании. Эренбург был очень против, и пытался всячески торпедировать это решение. Потому, что эта вещь ведь такая, провокационная, демагогическая в каком-то смысле. Многие писатели не поедут, потому, что не все любят гулять под пулями. Значит, конгресс будет политической акцией, а не антифашистским просто съездом писателей, и так далее. Он старался всячески помешать этому. Но ничего не получилось, получил указания, и он их проводил достаточно настойчиво, и ему бы ничего не осталось делать, как поддерживать это. Вот был создан конгресс, который летом 37-го года открылся. Он, как называли его, конгресс на колёсах. Он из одного города, переезжал в другой, потому, что положение городов менялось, они были окружены и отбивались как Мадрид, он приехал потом Оленсию, потом он был в Барселоне. Вот такой вот мигрирующий по стране. Эренбург не выступил на этом конгрессе, хотя должен был выступить. Потому, что там, ну во-первых, число участников западных, было не велико. Советская делегация была конечно большой, но опять же, их прислали, им всё оплатили, и им написали речь. О чём они говорили? Они выступали прежде всего с благодарностью товарищу Сталину, что разгромлено, наконец тросткистское гнездо военщины, которое пыталось разоружить красную армию. Предатели, враги народа Тухачевский, и так далее, и так далее. Не было советского писателя, кто бы этого не произносил. Кажется, одна написала ему кажется, одна Агния Львовна Барто всё-таки, не озвучила этого текста. Была вторая замечательная бессмертная тема выступления всех советских делегатов. Потому, что во второй половине 36 года, Советский Союз посетил по приглашению союза советских писателей Андре Жид. Один из главных организаторов парижского конгресса писателей 35 года. Он всё откладывал свою поездку, и откладывал, и наконец, в 36-м году он приехал в Советский Союз. Он был не только в Москве, встречался там с Пастернаком, на даче у него. Пастернака потом дёргали, пытаясь получить от него отчёт об этой встрече. Потом он поехал в Грузию, где очень ему понравилось. Поездка в Грузию кончилась такой сердечной телеграммой Андре Жида, первому секретарю ЦК Компартии Грузии, Лаврентию Павловичу Берии, где он очень его хвалил и благодарил за замечательную организацию его поездки. С ним вместе была такая группа писателей, Эренбург с ним очень часто встречался перед этим, Майро с ним встречался и дружил, очень отслеживалась эта поездка. Эренбург в одном из писем высказал опасение за состав сопровождающих Андре Жиду лиц, потому, что это писатели политически были по мнению Эренбурга, несколько сомнительные. То есть, они большинство, не были участниками парижского конгресса, некоторые из них были настроены вообще, против Советского Союза. Но, тем не менее, поездка состоялась, люди приехали, их хорошо приняли, и потом отпустили, они вернулись.

М. ПЕШКОВА: Наша делегация, простите, это Фадеев, Алексей Толстой, Агния Барто?

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Всеволод Иванов, Михаил Кольцов, Илья Эренбург, это люди особые. Должен был быть… Уже не должен был быть Максим Горький, конечно. Он должен был быть в Париже, но он не поехал в Париж, не знаю, почему. Сам отказался, или кто-то посоветовал, не знаю. Потом, несколько испанистов историко-литературы такой Фёдор Кельин, испанист был. Ещё, это всё были имена, так сказать, малоизвестные. Уже никаких Пастернаков, Бабелей естественно не было. Мы ушли с вами в сторону, об Андре Жидо я кончу. В том смысле, когда он вернулся в Париж, он написал книжку о его путешествии по СССР. Илья Григорьевич несколько раз с ним встречался, есть дневники секретаря Андре Жидо, и эта дама записала об этих встречах. О том, что приходил Эренбург, и чего просил, добивался, и так далее. Он говорил одно, что я понимаю, что вы напишете против. Но не время, потому, что идёт испанская война. Единственная сторона мира, которая помогает Испании – это Советский Союз. Если вы напишите такую книгу, вы выступите против Советского Союза, вы помешаете испанской республике. Что-то похожее на смягчённые формы говорил Майро, но не очень удерживал Жидо. Жид ничего Оренбургу не обещал, книжка была издана. Поскольку, она теперь известна у нас, и опубликована, никто не может представить себе, какую бурю возмущения она вызвала тогда. По существу, эта книжка приговорила Михаила Кольцова. Потому, что он главный был, кто… Когда приехал Жид, был какой-то парад на красной площади, и Андре Жид, писатель, гомосексуалист, и прочее, и прочее, стоял на трибуне мавзолея, вместе с товарищем Сталиным. Это очень интересный сюжет.

Он приехал, надеясь увидеть Горького. И в день его приезда, Горький умер. Поскольку известно было, что Горький должен был его принять, и тогда же приехал Арагон, который параллельно какую-то игру вёл, Андре Жида, естественно, как великого писателя, который был одним из главных людей на парижском конгрессе, пригласили выступить с речью на похоронах Горького. И он произносил эту речь по-французски, с трибуны мавзолея. А товарищ Сталин прогуливался, как он всегда делал, сзади. Он подошёл к Кольцову, который тоже стоял у мавзолея, но значит, не будучи великим писателем. Он его отозвал в сторону, и сказал: «А что, значит, вы считаете. Он действительно большой писатель»? Кольцов сказал: «Да, товарищ Сталин. Он очень крупный писатель, он пользуется огромным авторитетом». «Ну, давай Бог, давай бог», - сказал Товарищ Сталин. А потом, вышла книжка. Не такая уж страшная, тем не менее, многие несообразности, которые так бросались в глаза французу, они там были отражены. И конечно, это было большое преступление. Человека встречали, вкусно кормили, в Грузию возили, и он такое написал. Поэтому, вторая тема выступления на испанском конгрессе советских делегатов, кроме группы Тухачевского, Это был Андре Жид, которого все поливали, как только могли, как величайшего предателя всех времён и народов. Эренбург не хотел участвовать не в одной теме, не в другой. Поэтому, он написал речь свою, она была опубликована в испанской газете какой-то, и в некотором изложении, не помню, полностью ли, планы печатали кажется в «Известиях», или в «Литературной газете» может быть. Но он на съезде не выступал. Следующий съезд, уже чтобы закончить с этой темой, должен был состояться в Нью-Йорке, в 39-м году. Но в 39-м году, по весне, сменили наркома иностранных дел, и возможного врага народа, максима Максимовича Литвинова, освободили от этой должности, а стал заниматься дипломатическими делами Вячеслав Михайлович Молотов, очень послушный человек. А потом, возник в сентябре факт известный, и советской делегации не позволили поехать на Нью-Йоркский конгресс. Более того, коммунистическим писателям запада, уже трудно было позволять, не позволять, потому, что Гитлер уже объявил там войну как бы. В общем, кажется, Арагон, если я не ошибаюсь всё-таки, был на американском съезде. Но ни одного советского представителя там не было. Так бесславно закончилась серия международных антифашистских конгрессов. Там был в Нью-Йорке. По-моему, Томас Манн, который жил в Нью-Йорке. Он был с одной стороны, корреспондентом «Известий», поэтому, почти ежедневные статьи и заметки корреспонденции, и так далее. Затем он приготовил в 36-м году уже два фотоальбома. Первый – о поездке в основном, 31-го года, а второй о начале гражданской войны. И он назывался «Нопасаран», этот альбом оформлял знаменитый художник Лисицкий, с которым когда-то Эренбург в Берлине в 22-м году, издавай всемирно известный журнал «Вещь», журнал Лео Авангарта. Затем, выходили некие книжки статей, его испанские закалы, и так далее. Он однажды уехал на французскую границу, и там написал повесть об испанской войне. Написал небольшую книжку рассказов. То есть, он сочетал какую-то литературную работу, и политической корреспонденции. Кроме того, когда возникали какие-то острые события во Франции, он тут же прибывал в Париж, и освещал их для известий. В то время, как то де Лев Василевский, когда у него не было конкретных дел в Испании, он тут же садился в самолёт, и уезжал в бордели к девочкам. А потом рассказывал, как мило провёл время. Это мне рассказывал Алексей Владимирович Эйснер, который рассказывал, что вот когда собираются участники испанской войны, там все представлены, и эти НКВДшные люди тоже, тут приезжает Рима Кармен, и он кидается ко мне с объятиями, а потом говорит: «О, Лёва»! И кидается в объятья Василевского, с которым порядочный человек не имеет права иметь дело. И, кстати сказать, когда вышла публикация в «Новом мире» Твардовского, фрагменты книги Эйснера «12-я интернациональная», это о бригаде, где он был адъютантом генерала Лукыча. Именно, Лев Василевский опубликовал грязную статью, была такая газета «Литература и жизнь», она просто обливала его грязью. В ответ на это, литературная газета поместила письмо генерала армии Батова, дважды героя Советского Союза. Вес, которого был значительным, чем вес полковника КГБ. И он написал, что и он, и семья Маты Залки протестуют против попыток очернить любимого адъютанта генерала. И это поддержал Эйснер, и спасло его от всяких неприятностей. Хотя, книга была издана к сожалению, только после его смерти, уже спустя несколько лет в перестройку, в 91-м году. Тогда же вышла его первая книжка о Мата Залки. А так, почти не печатали.

М. ПЕШКОВА: Гражданская война в Испании, писательский конгресс в стране, где идёт война, Эренбург, Бухарин, Сталин, Кольцов, а так же, Алексей Эйснер, герой программы. Рассказывает историк литературы, Борис Фрезинский в «Непрошедшем времени», на «Эхо Москвы».

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: У меня был такой сюжет с Алексеем Владимировичем. Я бывал у него гостем, ну просто потому, что меня направили к нему люди, которых он уважал. Ну, вдова Савича, и так далее. Поэтому, он со мной говорил совершенно доверительно, и я узнал, что он собирается в Питер, тогда Ленинград. И у меня были друзья, которые работали в редакции заводской многотиражки. Но эта заводская многотиражка, была широко известна в городе. Потому, что это была команда очень, теперь бы сказали, легальная, тогда это называлось левая. Левая, по отношению к режиму, но не левая в смысле теперешнем политическом. Безусловно, демократической ориентации. И редактор её была близкая подруга моих самых близких друзей. И когда я сказал, что вот Эйснер приезжает, и они знали, что был знаком с Мариной Ивановной Цветаевой, и так далее, и так далее, и они пригласили его в редакцию, устроили такой вечер литературный. Я знал, у кого он останавливается, у писателя Сергея Тхоржевского, с которым он сидел вместе. И я повёз его в эту редакцию, это бала скороходовско-рабочая такая газета, которая обслуживала фабрику «Скороход». Фабрику обувную, знаменитую, старой марки обуви ещё. И собралась вся редакция, задавали много вопросов, но довольно быстро, они все впали в состояние ужаса. Потому, что Алексей Владимирович, предупреждённый мной, сто это свои люди, что это люди такого же мнения, как и мы все. И вы будете чувствовать себя там свободно. Он и начал извините, нести всю свою антисоветскую… Вот то есть, КГБ досталось там, и так далее. Он говорил открытым текстом всё, что хотел, так он почувствовал. Но я не считал, что надо предупреждать, что всё-таки, есть какие-то границы допустимого, потому, что если собирается советских граждан больше 10 человек, то уж ясно, что там будет осведомитель, что и случилось. И потом редактора газеты тянули, спрашивали, что, как, почему, что говорил, и так далее. Вот он был такой человек, очень открытый, очень аппозиционный, и удивительно аппозиционный. Потому, что Эренбург написал о нём пол странички, может быть, в мемуарах. И написал, что вот его посадили Алёшу, как его звали тогда все, когда он вернулся. И в 55-м году, только он вышел из заключения. И он написал, что этот срок как бы не повлиял на него: «Я увидел того же молодого энтузиаста. И Алексей Владимирович сказал мне: «Яков Львович Каневский, хотел сказать: того же молодого идиота». Но я действительно, тогда ещё был этим идиотом». И говорит: «Когда я присутствовал где-нибудь на выступлении, лекции, или встрече с Эренбургом, я всегда сидел в первом ряду. И когда Илья Григорьевич позволял себе сказать какую-нибудь реплику в адрес режима такую, ироническую, ну например: «Ну что такое выступление по поводу выставки министра культуры Фурцевой»? В Париже бывает огромное количество выставок. И никого совершенно не интересует, что об этом думает министр культуры». И зал взрывался аплодисментами. А Валентин Владимирович вот так складывал руки, чтобы все видели, что он не аплодирует, потому, что он не одобряет. А потом, жизнь заставила повернуться лицом ко всему этому безобразию, и он стал тем, кем он стал. Он написал, кстати, вот для этой книжки, испанских репортажей, он написал внутреннюю рецензию, для издательства «АПН», очень важно для того, чтобы книга прошла. Я помню, он мне сказал: «Я знаю, что вы очень любите Илью Григорьевича. Поэтому, я напишу всё, как надо». Он сам относился к Илье Григорьевичу. Его отношение было более объёмным, более многоцветным, более сложным, может быть. Уж я раз стал говорить про Алексея Владимировича, я ещё расскажу про посылку Эренбурга 42-го года по видимому в лагерь, на их сторону. Она меня до некоторой степени шокировала. Это потом я с его слов, когда он мне разъяснил ситуацию, я только понял, насколько это было мудро. Эренбург прислал ему «Падение Парижа», свой роман. Это можно понять, но в посылке был роман, и был галстук. Это заключенному в лагерь, галстук. Не простой заключённый. Это заключенный, который прожил много лет в Париже. И Алексей Владимирович говорит мне: «Когда я вскрыл эту посылку, и нашел в ней галстук, я впервые за все эти годы почувствовал, что я ещё человек». Настолько точно, настолько тонко Эренбург понимал людей.

М. ПЕШКОВА: Как Испания отразилась на Эренбурге. И чем он занимался, корреспондентские дела. Ездил по фронтам, он бывал в окопах?

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Он перемещался из города в город, отходил вместе с войсками. Ведь Испания была перебита страшной историей. В декабре 37-го года, в Тбилиси должен был проходить пленум правления союза советских писателей, посвященный, по-моему, 800-т летию со дня рождения Шота Руставели. Поскольку Эренбург очень замучился от работы, и всё такое прочее, он очень устал. И его приглашали, он должен был быть, потому, что он член президиума правления. Он решил, что они с женой приедут. Ну, немножко отдохнут просто. И они приехали в декабре 37-го года, в Москву. И в первый же день, Эренбург пошёл в редакцию «Правды». И вошел в кабинет Кольцова. Кольцов очень удивился, и сказал: «Что вы тут делаете»? Он сказал: «Да вот, пленум, я приехал, и всё. И Люба приехала». Тогда Кольцов так изумлённо крикнул: «И люба притащилась»? Эренбург не мог понять этой реакции. И через несколько дней, у него отняли зарубежный паспорт. Он не мог выехать никуда. Потом, он узнал о многих арестах, обо всём, он ничего не понимал совершенно не мог понять. «А этого почему?» - он спрашивал, - «А этого-то почему»? Он всё время, доискивался какой-то логики. Он за товарищем Сталиным записывал эту логику. Он читал, что она же есть, он же не просто палач – убийца. Это всё как-то осознанно, что это объяснимо как-то. Так он объяснял себе, что вот поведение Бухарина вызывало у Сталина такие, такие… Он понимал, что Бухарин не враг, Бухарин не изменник, Бухарин не служит Гитлеру, и так далее. Он понимал, это всё чушь. В это он не верил никогда. Но то, что политические какие-то возникают сложности, и которые так вот это решают, это он должен был принимать. И тот же Кольцов, когда в очередной раз виделся с ним Эренбург, кстати сказать, он даже, по-моему, просил помочь Кольцова как-то с паспортом, чтобы ему вернули зарубежный. Вручил ему в присутствии нескольких человек пригласительный билет на судебный процесс над Бухариным. И сказал: «Пусть он посмотрит на своего дружка». Фраза совершенно чудовищная. Потому, что любой из присутствующих мог написать соответствующий донос. И Эренбург никогда не мог простить Кольцову. Конечно, он вынужден был пойти. Он сидел, если не врёт Борис Ефимов, брат Кольцова, он сидел с ним рядом. И как-то очень нервно реагировал на всё. Что он сказал, почему он сказал, не похоже на Эренбурга. Он при всём при том был такой не импульсивный человек.

М. ПЕШКОВА: Сдержанный.

Б. ФРЕЗИНСКИЙ: Он сдержанный был. Он оценивал, понимал, и так далее. Он довольно много потом рассказывал об этом процессе близким друзьям, и просто людям, которых это интересовало, и которым он доверял. Литературоведу Вандао, который спросил его, а был ли это Бухарин? Он сказал ему так, что да, это был он. Он сидел очень близко от преступника. Это был он, но глаза были не его. Когда в 65-м году к нему пришла Анна Михайловна Ларина, вдова Бухарина, тогда она уже жила в Москве с сыном Юрой, выставку которого открыли с Царицыно, и она тоже его спрашивала, поскольку она там не была, была арестована и сидела. Он её рассказал в частности, что через какое-то время, вот несколько раз, через 2 часа, час. К нему подходил военный человек, солдат, или ещё кто-то НКВДшный, хлопал его по плечу, и водил. А потом, через некоторое время возвращал. Эренбург понял, что ему делают уколы какие-то. И она его спросила: «А больше никому не делали»? Подсудимых было много, и там были люди заметные. Нет, он сказал, только Николаю Ивановича. А потом сказал: «Ну, возможно, его-то больше всего и боялись». Он был один раз только. Он в «Известия», и к нему подошел главный редактор, и спросил его, какой материал он напишет. И он закричал: «Нет». И как он пишет в мемуарах. Он закричал так, что к нему больше никто не подходил. Но потом ему пришлось написать письмо Сталину, по поводу отъезда в Испанию. В мемуарах он пишет, что он дважды писал Сталину. Это не так. То есть, с одной стороны это так, с другой стороны это не так. В сталинском архиве сохранилось, есть первое письмо Сталину от Эренбурга. Это письмо очень умного человека. Он хорошо понимает, что случилось. Когда он написал, Бухарин уже был расстрелян. Он понимает, что Бухарина не вернуть. Он понимает, что если он начнёт что-то хитрить, чтобы угодить Сталину, писать, какой ужас, что он никогда не думал, что он не ожидал, что это человек оказался врагом, и так далее. Что он возмущен, и всё прочее. Сталин никогда не поверит. Поэтому, он ни слова не упоминал о Бухарине в этом письме вообще. Сталину разумеется, было известно, что они учились вместе не в одном классе, но в одной гимназии, с разницей в два года. Но в одной организации, Сталин стал демократической, и так далее. Сталин всё это понимал. Эренбург не написал об этом. Он написал о том, что он нужен в Испании, и объяснил, почему. И что здесь он принесёт стране гораздо меньше пользы. Это было оправданно, вроде как понятно, и Сталин ничего не ответил, он никогда не отвечал на такие письма. Но он велел сообщить редактору «Известий», что он так не считает, и что Эренбургу не стоит сейчас ехать. Кроме того, что вроде как война в Испании близится к концу. И ему нечего там делать. Эренбург с этим был не согласен. И он на следующий день пришел к главному редактору, это был Селех Яков Григорьевич. И попросил того, что у него есть возможность повидаться с товарищем Сталиным, передать точку зрения Эренбурга, что он с позицией товарища Сталина не согласен. И вот много разных слов говорит ему в подтверждение. И вот, обещал передать. Когда Эренбург вернулся домой, он понял, что может произойти непредвиденное. Селех может что-то перепутать, не точно сказать, и реакция Сталина может быть ужасной для него, и в то же время, не по его вине. Поэтому, он должен написать всё это сам. Писать Сталину нельзя было. Умаров написал, что он второй раз написал Сталину, он сделал не так. Он написал Селеху. Всё, что он ему сказал, о6н повторил словами. Понимая. Что Селех именно это теперь доведёт до сведения. А скорее всего, просто передаст письмо, что и произошло. Он передал это второе письмо, и Сталин его выпустил. Да. Они ехали поездом, через Ленинград, Потому, что жена, Любовь Николаевна была в Ленинграде, потом через Финляндию как-то вот так. И когда они переехали границу, надо было сменить поезд. То есть, с русского поезда, пересесть на финский поезд, когда он шел в Париж. Они сидели в садике, и они не могли говорить. Они просто не могли говорить. А Кольцов узнав, что всё кончилось хорошо, сказал ему: «Да, хорошо, что вы уезжаете», - сказал он ему, - «Но вы имейте в виду, что там ничего нельзя понять, поэтому, ничего не болтайте там. Всё равно, там добавить ничего нельзя». А потом добавил: «Правда, и здесь ничего нельзя понять». Это была их последняя встреча.

М. ПЕШКОВА: Это была третья передача цикла Испания. Эренбург. К 75-летию начала гражданской войны. О многих других участниках войны, об их не ложном истинном интернациональном долге. Слушайте продолжение рассказа историка литературы, в следующее воскресное утро. Две леди, два звукорежиссёра этой программы, две Натальи. Власова и Селиванова. Я Майя Пешкова, программа «Непрошедшее время».

Батальон им. Сталина. Репортаж Ильи Эренбурга, опубликованный 12 мая 1937 года

Обложка четвертой книги мемуаров И.Эренбурга "Люди. Годы. Жизнь"

Н.Бухарин. Карикатура на Сталина. 1928 год

Протокол заседния комиссии пленума ЦК ВКПб по делу Бухарина и Рыкова

Николай Бухарин

Михаил Кольцов на испанской войне