Но пасаран. К 75-летию начала Гражданской войны в Испании - Генрих Боровик - Непрошедшее время - 2011-07-17

М. ПЕШКОВА: Над всей Испанией, безоблачное небо. Оставлю историкам возможность оспаривать сигнал, прозвучавший несколько раз 18 июля 37-го года по радио «Сёута», ставшим позывным к началу мятежа против второй республики. Фраза эта стала сигналом для одновременного, повсеместного выступления военных. Так началась Гражданская война в Испании, с 36-го по 39-й годы. Накануне 75-ти летия, встретилась с известным писателем и журналистом, Генрихом Боровиком.

Г. БОРОВИК: Всё то, что сделал Советский Союз во время Испанской войны, поддерживая республиканцев, ведь на них напали франкисты. То есть, фашизм весь пошёл на них, и то, что Сталин, не смотря на то, что был создан комитет по невмешательству, это был конечно лицемерный комитет. Это специально для того, чтобы не дать возможность, что в какой-то стране, особенно в такой стране, как Испания, чтобы вдруг зашевелился там большевизм, коммунизм, социализм, это никому не нужно было в капиталистической Европе. Не Англии, ни Франции, ни некоторым другим. Советский Союз, тем не менее, послал… Ну, считалась тайна, но это была тайна политшинели, потому, что в общем, все знали, и там действительно большую роль наши красноармейцы, и генералы, и разведчики. В общем, это была очень серьёзная штука, но и, кроме того, честные люди. Вообще, Испания была вот того времени, когда началась заварушка, франкисты пошли против существовавшего тогда социалистического режима во всяком случае, или полу-социалистического, но всё-таки, именно социалистического. Они пошли войной, настоящей гражданской войной. Мы были единственные, кто выступали против фашизма. Когда нам говорят всё время… Всё-таки был точно. Не всё-таки, он точно был вынужденным, но он был вынужденным, при этом очень лицемерным. Потому, что Сталин просто хотел отвести от себя удар, гитлеровский удар. Потому, что та сила с запада, рассчитывала на то, что Гитлер пойдёт на восток. А он рассчитывал, что как раз, Гитлер пойдёт на запад. Тут с одной стороны есть какие-то совершенно логические причины для того договора между Риббентропом и Молотовым, ну одновременно и конечно, чудовищное лицемерие, и чудовищная ошибка. Тем не менее, в Испании это было, если хотите, точка, где проверялась честность человека, если хотите, достоинство человека. И недаром там, именно в Испании находились временно, не временно, но такие люди, как Хемингуэй, как Пикассо. Ну, я уж не говорю и о наших людях. Там был и Эренбург, там был и Кольцов, туда приезжал Фадеев, ненадолго, правда. Такие люди, как Кармэн Роман Лазаревич, замечательный совершенно человек. Мой просто невероятно близкий друг, не смотря на 25-ти летнюю разницу между нами. Да нет, ну что вы, а в то время ведь вы знаете, писатели обладали такой огромной силой влияния на своих читателей, я имею в виду, хорошие писатели конечно, настоящие писатели. Сейчас, как вы знаете, у нас главное влияние – это телевидение в лучшем случае. И в худшем случае, это конечно интернет, который заглушает всё на свете, но куда деваться? Я думаю, что мы найдём выход из этого положения для того, чтобы человечество всё-таки не сковырнулось с нашей замечательной земли, благодаря вот этим замечательным изобретениям.

М. ПЕШКОВА: А почему Симонов оказался вне Испании? Он ушел на восток?

Г. БОРОВИК: Вы знаете, что? Во-первых, не было человека в Советском Союзе, это я уже позже конечно узнал, который бы считал, что Симонова не было в Испании. Все считали, что Симонов был в Испании. И сам Симонов говорит: «Я не могу себя представить, что я не был в Испании». Но он не был, потому, что он был на востоке, на Халхин-Голе, это была военная авантюра японская, и это были настоящие бои, там он себя очень хорошо показал, как впрочем, с чего ему показывать? Он понял, что был отважным, честным человеком, и очень хорошим писателем, на мой взгляд. Я его тоже очень любил, и для меня его уход очень много значил тяжкого. Такого же, как уход Кармэн. Уж говорить о том, какие они и тот, и другой, вот я их немножко…То есть, ну немножко даже не сближаю, они были друзьями. Они, может быть, не были закадычными друзьями, но они, конечно, были друзьями, они одномыслили, они однопоступали, я бы сказал так. И тот, и другой на фронте оказались в первые дни, в частности Кармэн, у него жена оказалась беременна. И Сашка, мой большой друг, он на 10 лет младше меня, его сын, Саша Кармэн, написавший очень хорошую книгу о своём отце, Кармэне. Он родился 3 июля 41-го года, то есть, в день, когда Сталин выступил по радио, в связи с нападением гитлеровской Германии на Советский Союз. И Рима даже не мог повидать маленького, потому, что 3 июля он уже был на фронте. И то же самое было с Симоновым, он уже был на фронте, безусловно. И гораздо позже уже, когда я уже вырос, и родился Тёмочка, он родился 13 сентября 60-го года. Я смог правда увидеть его просто в день рождения, увидеть его через стекло, стеклянная дверь, меня туда допустили в родильный дом, потому, что я на другой день улетал. Улетал на Кубу в через Соединённые Штаты, потому, что в это время Хрущев должен был быть в Соединённых Штатах, он летел, а я должен был быть в группе, которая освещает этот визит. А оттуда должен был лететь на Кубу, где мы с Риммой Кармэном должны были делать фильм о Кубе. Фильм назывался «Пылающий остров», который обошел в общем, почти экраны всего мира. И мне показали его, я увидел красненькое личико. Говорить я не мог, я только показал Галюше, и словами, может она услышала, и руками, что это красавец, такого красавца я просто не видел. А встретить его через 3 дня, я уже не мог, потому, что улетел. А у Риммы Кармэна была такая же история, потому, что 3 июля родился Саша, а его уже не было, он был на фронте. Ну, я уже был на Кубе, ион прилетел, и сказал: «Ты знаешь, что? Тут я привёз плёнку, которую в Москве не успели посмотреть, качество её. Идём, посмотрим её качество». Я думаю, чего это я буду качество плёнки смотреть, никакого отношения ко мне не имеет. Ну, пошли, всё равно, мне лишь бы поговорить с Риммой, посидеть с ним, узнать что, как, чего. И вдруг, оказывается, он на эту плёнку-то снял получасовой фильм выхода Галюши из родильного дома вместе с Тёмочкой. И там и Мариша, и там мои родители, и там мои друзья. Он-то значит в то время, вот такую штуку сотворить на полчаса достать плёнку, государственную плёнку, и снять фильм – это дорогого стоит.

М. ПЕШКОВА: Именно Роман Кармэнов возил на машине из роддома вашу жену, и сына.

Г. БОРОВИК: Конечно, да. И всё это есть в фильме. Это совершенно исторические кадры.

М. ПЕШКОВА: Он ведь очень ругался на испанскую войну, он даже написал Сталину письмо с просьбой, отправить его.

Г. БОРОВИК: Не даже написал Сталину, а он просто написал Сталину письму, потому, что…

М. ПЕШКОВА: И отнёс в приёмную рано утром в 5 утра.

Г. БОРОВИК: Да, и отнёс в приёмную рано утром, и думал, что неизвестно, что будет. Сталин отреагировал очень быстро, сразу, его тут же послали и ещё там одного оператора, я фамилию его забыл. И Мокасеев, совершенно верно. Да, и он себя показал совершенно замечательно. Он и до этого уже был популярным человеком. Он не только снимал, он ещё для «Известия» писал и диктовал по телефону статьи. И очень скоро, вся страна его знала. Если бы его можно было носить на руках, если он был в пределах досягаемости, то его носили бы на руках. Но он считался герой, наш герой. Такой популярности в дни просто, чтобы была у человека, трудно себе просто представить. И он очень честно, и очень отважно там снимал, воевал. Когда я сказал Хемингуэю, с которым меня свела судьба на Кубе, в 60-м году, мы с ним вместе рыбачили вдвоём, на его шхуне «Пилар». А у него в доме, когда я был у него в доме, я увидел среди книг, книгу Кармэна, которая называется «Год в Китае». На русском языке, которую Кармэн прислал Хемингуэю уже после испанской войны, конечно. Прислал перед началом ещё войны. Я говорю: «А Кармэна я знаю, он мой друг». И Хемингуэй сказал: «Да… Ой, вы его друг? Настоящий»? Я говорю: «Настоящий». Он говорит: «Поползали мы с Кармэном по испанской земле. Ах, поползали, всю землю исходили, исползали». То есть, он был для него очень близким другом. Вы спросите, почему вдруг Китай оказался у Кармэна, хотя он только-только из Испании. Вот они вернулись вместе с Кольцовым, но не вместе, не физически вместе, нов одно время вернулись, это был значит, уже 38-й год.

М. ПЕШКОВА: То есть, они довольно долго были в Испании.

Г. БОРОВИК: Конечно, да, больше года.

М. ПЕШКОВА: 2 года в боевой среде.

Г. БОРОВИК: Как раз, в это время только что прошел 37-й год, и в 38-м продолжалось вот это всё.

М. ПЕШКОВА: Чистка.

Г. БОРОВИК: Да, грязная чистка. И Кольцов сказал Кармэну, это уже мне Кармэн рассказывал: «Рима, не езжай обратно в Испанию. Уезжай отсюда куда угодно». А у Риммы было приглашение в Китай, потому, что Китай в это время серьёзно… Все революционные события, да. Ну, и с японцами тоже, да. И, в общем, с одной войны на другую войну. И Рима послушался, и поехал, и остался жив. А иначе боюсь, что его не было бы.

М. ПЕШКОВА: А почему Сталин его оставил в живых? Вы наверное задумывались об этом?

Г. БОРОВИК: А вы знаете, что? Вот в том числе вовремя уехать. Сталин не обязательно оставлял в живых людей, которых он любил, или не любил. А оставлял в живых, ну, складывались такие обстоятельства.

М. ПЕШКОВА: То есть, с глаз долой, и как бы (неразборчиво), да?

Г. БОРОВИК: Я скажу вам такую вещь. Доносы были конечно. И из Испании, почему 37-й год? Почему 38-й год? Потому, что в Испании была большая троцкистская группировка. Приехавшие из разных стран мира, не только русские, но те, которые шли за Троцким. И как можно, если к тебе подходит человек, ты же его не будешь спрашивать, ты троцкист, или не троцкист. Там была организация «Пуум» такая троцкистская. Они очень отважно дрались, на стороне естественно республиканцев. Ну вот, и как-то сложно было враждовать. И очень многие завязывали знакомства, разговаривали. И шли доносы: вот такой-то якшался с троцкистами, и такой-то, и такой-то. Наверное, Кольцов погиб-то в общем, именно от этого, так я думаю. И так бы мог Кармэн погибнуть.

М. ПЕШКОВА: К 75-ти летию начала Гражданской войны в Испании, о некоторых её участниках, рассказывает на «Эхо Москвы», в «Непрошедшем времени» писатель и публицист, Генрих Боровик. Кольцов, как пишут современники, был очень общительный. В его номере буквально, был штаб. Приходили, брали газеты, читали, общались.

Г. БОРОВИК: Да.

М. ПЕШКОВА: Лётчики там дневали и ночевали, в комнате у Кольцова, всегда был накрыт стол.

Гость16 Вы знаете, что. Вот мне Хемингуэй говорил, что в те времена, вот во времена войны, отвага человека, храбрость человека, мужество человека, определялась очень просто: если он умел в опасную минуту сохранять чувство юмора, это был отважный человек. Вот Кольцов, это он мне говорил, Кольцов был поразительный в этом смысле. В самый трудный, самый опасный момент он умел пошутить, и поднять дух всех. Хемингуэй очень высоко оценивал Кольцова. Меня только поразило, и, конечно же, огорчило, он меня спросил: «А что сейчас Кольцов? Где он, как он»? Но мне, я ему естественно рассказал, но я не ожидал, что он не знал об этом. Значит, ну, как-то прошло мимо него, так бывает. Он очень подробно рассказывал мне о своих взаимоотношениях с нашими людьми, но он в восторге от Кармэна, какой замечательный человек. А Эренбурга он невзлюбил, потому, что во всяком случае, в начале. Хемингуэя, его же очень травили. Ну, не травили, но его не обязательно хвалили. Потому, что его какая-то такая неожиданная популярность, его мужество во время первой мировой войны, где он получил около 200-т ранений! Ну, мелкими осколками, но всё равно, 200-т ранений! Лежал в госпитале, лечился, и так далее, при этом, написал блистательные вещи. Его невероятная популярность расположения к нему огромного количества читателей, вызывало зависть у очень многих людей. Американцев, прежде всего, американских писателей. Среди критиков, которые его критиковали, так называемые, значит, литературные критики, писали, что он пишет телеграфным стилем. Он не настоящий писатель, у него телеграфный стиль, и так далее. А Эренбург не знал этого, и спросил его: «А как вы передаёте свои очерки в Нью-Йорк? Телеграфом»? И Хемингуэй решил, что он издевается над ним. Понимаете, телеграфный писатель. А потом он понял, когда он его узнал поближе, он понял, что это просто он действительно спрашивал, а как вы передаёте свои не большие там заметки. Ну вот. А потом, как вы знаете, он сидел в отелях Флориды, и писал свою замечательную пьесу. «Пятая колонна», которая шла у нас, кстати говоря, в современнике. И они там очень ценили дружбы между собой, очень ценили. Конечно, он потом очень уважал Эренбурга, он понимал всю его значимость, а он действительно, когда он и Кольцов, это были фигуры первоклассные совершенно.

М. ПЕШКОВА: И насколько я знаю, Хемингуэй. С Йорисом Йонсом снимали кино.

Г. БОРОВИК: Да.

М. ПЕШКОВА: И Хемингуэй писал сценарий.

Г. БОРОВИК: Ну конечно, это известная вещь, это документальный фильм того времени. А лет 20-ть тому назад, американские студенты кино… Каких-то значит учебных заведений, я не уверен, что у них есть киноинститут, но какие-то молодые в общем, киношники сделали документальный фильм, который назывался «A good war». «Справедливая война», вот так надо перевести на наш язык, это «Справедливая война», или «Хорошая война». И там очень много рассказано о той войне. А Хемингуэю в Америке долго не могли простить, что он был на стороне, в общем, коммунистов, скажем так, вместе, в том числе и советскими. Ну, а Кармэн мне рассказывал, что он Хемингуэя познакомил с другом Кармэна, нашим разведчиком. Но разведчиком не шпионом, а разведчиком, который устраивал всякие операции, очень много сделал для того, чтобы наши добивались успеха, которого звали Хаджи Мамсуров. Хаджи Мамсуров – это замечательный человек, я уже виду ваше одобрение на вашем лице. Он похоронен на Новодевичьем кладбище. А Кармэн меня с ним познакомил, когда естественно, он был жив, ещё был здоровым человеком, красивым. И очень многое из работ, из того, чем занимался герой «По ком звонит колокол».

М. ПЕШКОВА: Джордан.

Г. БОРОВИК: Да, Роберт Джордан, это взято из рассказов Хаджи Мамсура, Хемингуэю, которых познакомил Кармэн. А потом, Кармэн познакомил меня с ним, но я, к сожалению, о Мамсуре ничего не написал. Но когда я хожу на… Я не люблю слово кладбище, но когда я хожу на это… Вчера, между прочим, я был у Тёмочкиной могилы, и какая-то женщина подошла ко мне. Лет 40-ка, не больше, симпатичная. Она говорит: «Ой, здесь Артёмка»? Так она сказала. Я говорю: «Да». «Ой, ну значит, мне правильно сказали. Я с Сахалина, я первый раз в Москве. Я решила пойти на Новодевичье кладбище, и посмотреть на людей, которых я абажаю. Артёмку я абажаю». Я говорю: «А я его папа». «Да»? Она не знала меня по лицу. По телевидению значит не достаточно я на Сахалине появлялся. И мы разговорились, она говорит: «Хорошее кладбище, только я тоже не люблю это название, мне кажется, что такие места надо называть «Сад памяти»».

М. ПЕШКОВА: Помню ещё одну историю, связанную с Хемингуэем, у Романа Кармэна. Романа Кармэна отпустили на несколько часов домой, уже семья была в эвакуации. И вдруг, раздаётся звонок. И ему говорят, из организации, которая ведала связями в зарубежье, писательскими связями.

Г. БОРОВИК: ВОКС наверное, да

М. ПЕШКОВА: ВОКС, да. Что вам письмо. Это было письмо от Хемингуэя. Он пошёл, получил его, хотя времени было в обрез, потом он его всё время носил с собой в кармане, буквально выучил наизусть. Но естественно, оно пропало на дорогах войны. И в книге «Но пасаран», он по памяти приводит текст этого письма, настолько оно ему было дорого. Полину вы запомнили Мамсерову? Жену?

Г. БОРОВИК: Ну, очень не много.

М. ПЕШКОВА: Говорят, у них был очень гостеприимный дом. Там всё время, то, что называется, тусовались испанцы, те, кто воевал в Испании.

Г. БОРОВИК: Не только испанцы, но и испанцы настоящие, я имею в виду, национальные испанцы. Я могу вам например, рассказать историю маленькую, как я узнал о начале войны в 41-м году. Я был в пионерском лагере, И мы каким-то образом, уже часов в 11-ть утра, или может быть после 12-ти, мы видим, уже Молотов выступил, он в 12-ть, по-моему, выступил. Услышали, что началась война, ну, что мы побеждаем, это всё понятно. Потому, что сомнений, чтобы мы отступали, перед кем? Нет, всё было так очень хорошо. Это не официально было сказано, просто чувство было такое. А это было воскресенье, 22 июня. А по воскресеньям, в нашем пионерском лагере показывали фильмы. И вот, в 4 часа нас собрали в зал, где мы должны были смотреть очередной фильм, и вышел пионервожатый, я до сих пор помню, как его звали, его звали Саша, ему было лет наверное 19-ть – 20-ть. И сказал, что вот, ребята, сегодня напали на нас немцы, мы конечно дали им дрозда. Ну, ещё ничего не было известно, в общем то, что сказал Молотов. А мы мальчишки все, как дурачки, закричали: «Ура, наши, победа»! В общем, всё, что надо. И вдруг, я услышал сзади себя плач, я обернулся. Сидели 3 или 4 девочки, испанки, которых мы вывезли из Испании, а мы вывезли очень много людей. Очень много испанцев, детей особенно, которых обучали, и многие из них стали нашими гражданами, многие вышли замуж, это о девчонках. Ребятам мужского рода, конечно, многие из них вернулись туда, но это всё были замечательные люди. И я понял, что мы чего-то наверное не понимаем. А эти девочки, они уже знали, что такое война, и понимали, что восторгаться и кричать, да здравствует наша победа, и так далее, в общем, с самого начала не надо.

М. ПЕШКОВА: Зайдя в дубовый зал ЦДЛ, Генрих Валерьянович показал на место, за которым выступал в 38-м, с последним докладом Михаил Кольцов. Впрочем, об истории дома литераторов, поговорим в иной программе. А сегодня, о судьбе Кольцова.

Г. БОРОВИК: В этом здании, Кольцов произносил речь, такую славу произносил, это был 38-й год, только-только вышедший «Краткий курс истории партии». Причём перед писателями, в дубовом зале. Здание построено для франко-масонской ложи, членами которой были и царская фамилия, и правительственные круги. Сейчас там ресторан, а в то время, до распада Советского Союза, это был писательский зал, где они собирались, ели и пили, и разговаривали, и партийные собрания устраивали. Да, тут многих хоронили, и как сказал тут один легендарный парикмахер, по-моему, его звали Соломон Моисеевич. Легендарный совершенно, когда однажды к нему пришёл Женя Евтушенко стричься, и сказал: «Соломон Моисеевич, будьте любезны, мне вот здесь немножко уберите, а здесь немножко прибавьте, и постригите мне вот с этой стороны». На что Соломон Моисеевич обиделся, и сказал строго: «Молодой человек, я вас не стригу, я вас рисую». Поскольку, в этом зале прощались. А так же, с другой стороны здесь партийные собрания устраивали, то он однажды сказал, придя к себе в парикмахерскую, она тут же была рядом, он сказал: «Почему вот так вот получается в нашей жизни? Когда хоронят мертвого, никого нет. А когда хоронят живого, так не пробьёшься». Это он имел в виду те партийные собрания, где чистили кого-то. Ну, так вот, здесь Кольцов произнёс филиппику в адрес естественно, краткого курса истории партии. Причём, произнёс это по личной просьбе Сталина. Сталин был, по-моему, кажется, в большом театре, и из ложи то ли увидел, или ему доложили, что в зрительном зале Кольцов. Это был 38-й год. Сталин приказал его привести, его привели в ложу, он ему сказал всякие добрые слова, я имею в виду Сталина. И сказал, что: «Я хотел у вас попросить, чтобы вы перед нашими писателями выступили, и сказали добрые слова о «Кратком курсе истории партии», если конечно вы разделяете это мнение». Тот сказал: «Иосиф Виссарионович, ну конечно, я сочту за честь», и т.д., и т.п. И вот, он произнёс этот доклад свой, овацией был встречен доклад. Это мне всё рассказывал Борис Ефимович Ефимов, брат Кольцова. После этого они выпили кофе, вот где-то здесь, и Кольцов сел в машину, и поехал в «Правду», где он был членом редколлегии, одним из редакторов «Правды». Вошёл к себе в кабинет, там сидели 3 человека, один из них сказал фразу: «Вы арестованы». И вот, что интересно. Кольцов сказал своему брату, Борису Ефимову, известному карикатуристу, тогда уже очень популярному, он сказал: «Наверное, плохи мои дела, потому, что Сталин просто так не хвалит». А было несколько случаев, когда он хвалил кого-нибудь, и после этого, этого человека, похваленного им, арестовывали. Так же и случилось и с самим Кольцовым.

М. ПЕШКОВА: Это всё после Испании?

Г. БОРОВИК: Это было после Испании, да. Но я объясняю это тем, что Сталин, который вообще любил и большой театр, и малый театр, я имею в виду, не наши, а вообще, и в себе тоже. Он мог быть хорошим актёром. И он для того, чтобы люди не связывали всю ту страшную вереницу арестов и расстрелов, которая началась в 37-м году, ну, она и до этого конечно была, со своей личностью, он такую придумал штуку. Он находил способ кого-нибудь похвалить, причём, похвалить так, чтобы стало известно. А через некоторое время значит, его арестовывали, и он, так сказать, не причём. Я-то к нему… Но работают профессионалы, они это делают. Да, Димитров к нему пришел, и сказал. А Димитров был председателем «Коминтерна», а там аресты шли ужасные тоже. И он пришёл к Сталину, и сказал: «Иосиф Виссарионович, я голову даю на отсечение, что вот эти люди», - назвал фамилии, - «Они, в чём не виноваты. Они абсолютно чистые, настоящие коммунисты», и так далее. И Сталин ему ответил: «Георгий, я к этому не имею никакого отношения, у меня у самого все родственники арестованы». Вот так создавался такой большой и малый театр товарища Сталина.

М. ПЕШКОВА: Никогда не забуду словно стоп-кадр из детства. В зале, так называлась парадная комната, две книги на столе. Казалось, они там лежали всегда. «Испанский дневник» Кольцова, и «Единственный путь», Долоры Сибарули. Каждая с фотографией автора на обложке. И тёти Цили, из Молдавского города Сороки, Сюзен говорит с мужем Эрманом, воевавшим вместе с ней в Испании. Испанскую трагедию не вынесло её хрупкое здоровье. Простите, что о личном. Завтра 75 лет той гражданской войне. Звукорежиссёр Наталья Селиванова, Я Майя Пешкова, «Непрошедшее время», цикл «Но пасаран».