Алексей Баталов - Непрошедшее время - 2011-02-20

О будущей книге "Сундучок гастролера"

М. ПЕШКОВА: «Как и сотни советских женщин, хочу видеть Баталова», - вспомнила слова Ахматовой, часто и подолгу гостившей на Ордынке в семье Ардовых. Глава семьи Виктор Ефимович женат был на матери Баталова, актрисе и режиссере Нине Антоновне Ольшевской. Вспомнила фразу Анны Андреевны, увидев в Центральном доме литераторов афишу о выступлении Алексея Владимировича. Текст под фотографией актера гласил: «Сундук гастролера», фрагменты из готовящейся книги воспоминаний о творческой жизни, актерской судьбе и встречах с замечательными людьми, которых подарила судьба». Сразу ринулась к кассе осчастливить приятельницу билетами, а кассир ЦДЛ рассказала о пожилой паре, которая из года в год приходит в ЦДЛ на творческие встречи с актером и режиссером, покупая самые дорогие билеты в первом ряду. По мнению супружеской пары, эти встречи помогают им жить. Что за новую книгу пишет Баталов, и причем здесь «Сундук гастролера»? Любопытствую у Алексея Баталова.

А. БАТАЛОВ: Сундук-то он называется просто потому, что с древних времен, - ну, когда можно было выступать, - даже Мольер с ним ездил, - сундук, где и костюмы, и все самое дорогое, и что нужно для выступлений, и так далее, и так далее. И эти сундуки делали специальные, наверху грузились. Он железный, закрытый, у каждого свой. Поэтому, если он упадет, - тоже не страшно. Но, когда приехали, сделали помост, и балаган ставился сзади, это и было и кулисы, и там гримировались, и так далее. Потом обратно все в сундук, наверх и поехали до другого рынка или, там, до другого… Но, потрясающе, что сам этот предмет сохранился до сегодняшнего дня и сохранился потому, что в цирке не может быть, как в театре: сегодня – одно, завтра – другое, надо готовить все. И в нашей стране программу, хорошую цирковую программу, везут по всей стране. Вообразите себе, сколько это времени и сколько это точек. И поэтому совершенно реально, что у каждого – ну, у тех, кто знает, у каждого есть свое такое, что можно погрузить и в любой вагон, и так далее, и самое дорогое, самое необходимое, что с ним катается. То есть, он не умер до сегодняшнего дня, просто из-за цирка. А когда я женился на цирковой артистке, то я его увидел живьем. Я совершенно был поражен, действительно, очень забавно, что у людей вот все, что у них есть, должно быть с собой, включая и какие-то аксессуары. Там, скажем, костюмы, или специальный грим, или там чего-то, и так далее. Ну, вот, и на склоне лет мне захотелось, ну, просто по-настоящему поклониться людям, которые меня сделали, людям, которые мне подарили радость, подарили все, что я делал. И именно собрать это не в виде, так сказать, книжки рассказа о себе, а мне хочется как раз поклониться им. Это то, что со мной всегда. Это люди, которые меня сделали, это люди и все мои, как сказать, якобы достижения, на самом деле заложены в этих людях, и хотя бы небольшие, но какие-то воспоминания о них, тем более, что сегодня я, слава богу, могу написать то, чего я раньше, просто не мог даже открыть рот, если считать, это все были, значит, неугодные: и Пастернак, и Ахматова, которых просто бог подарил. Это же невероятно! Вот, это такая нехитрая мысль.

М. ПЕШКОВА: Это не только литераторы, но и актеры, артисты.

А. БАТАЛОВ: Все. Все близкие…

М. ПЕШКОВА: Среди них, наверное, и Юрий Никулин.

А. БАТАЛОВ: Ну, конечно. И Юра обязательно есть. Это чуть-чуть. Но Юра для меня не просто актер, понимаете, Юра – мало кто знает, потому что он был человек очень, такой, сообразительный, ну, понимаете, Юра был и актер, и, в то же время, в самом страшном месте, в Ленинградскую оборону, вот в том-то все и дело. И это очень странное соединение, поэтому он был очень внутри человек собранный и очень по-настоящему – как сказать? – весь охраненный невероятным опытом и тяжелейшим опытом войны. Он был под Ленинградом, представляете себе? Вот это был… И выходил: ха-ха, хи-хи. А на самом деле там, за спиной была Ленинградская блокада и вот это самое страшное место.

М. ПЕШКОВА: На Синявинских высотах он был, да?

А. БАТАЛОВ: Вот, это я боюсь сказать, потому что тут надо тогда просто узнать. Это просто памяти у меня нет. Но именно в таком, очень тяжелом каком-то месте, где эти самые… в снегу просто…

М. ПЕШКОВА: Кто еще из ваших героев будет в вашем сундучке?

А. БАТАЛОВ: Ой, ну, все…

М. ПЕШКОВА: … в сундучке памяти.

А. БАТАЛОВ: … в сундучке. Ну, прежде всего, конечно, прежде всего, мама, которой я обязан тем, что вообще я стал актером. И она так невидимо, так постепенно, совсем я маленький еще был, так, так, но, тем не менее, привела буквально, не фигурально, привела меня сначала в качестве помощника рабочего сцены…

М. ПЕШКОВА: Это в Бугуруслане?

А. БАТАЛОВ: Это в Бугульме.

М. ПЕШКОВА: В Бугульме.

А. БАТАЛОВ: Да. Привела туда, а потом, постепенно, постепенно, и там впервые в жизни на меня нацепили костюм – потому что актеры были тоже эвакуированы, и очень маленькая труппа. И я в качестве официанта произносил эту бессмертную фразу – очень смешно, первая фраза, которую я сказал на сцене - «Кушать подано», - говорил я в Островском. Вот, это так начало… и вот такие, вроде бы, непонятные вещи, но они, на самом деле, - начало. Вот, первый раз на сцене я вышел в Бугульме, это правда.

М. ПЕШКОВА: Я так поняла, что классика – это ваша привязанность, что вы не расстаетесь с ней, русская классика.

А. БАТАЛОВ: Вы знаете, (смеется), я бы, на месте нормальных людей не расставался с классикой, не потому что она классика, а потому что она в сто раз лучше, чем не классика. Вот и все. Я – ну, сейчас-то плохо вижу, и так далее, - но, конечно, читать Гоголя можно когда угодно и необязательно это сочинение, но и что-то еще. Совершенно каждый раз что-нибудь открывая для себя.

М. ПЕШКОВА: Каким открытием была для вас «Шинель»?

А. БАТАЛОВ: Да-да, это невероятное открытие, потому хотя бы, что рекомендацию делать… в это время я снимался в Ленинграде, и, поскольку, зарплата у меня была, как белье, нижняя, уже совсем я одно время жил, снимал комнатку у домуправа, а потом, когда приехала Анна Андреевна, я жил у Анны Андреевны. И вот, значит, понемножечку, понемножечку, ничего не было, но когда я понял, что я, безусловно, благодаря Хейфицу, которого я зову «папой Карло» до сих пор, и абсолютно, вот, был, как это: полено стало мальчишкой, вот это благодаря Иосифу Ефимовичу Хейфицу. Попавши к нему, я не только снялся у него, - а такие невероятные совершенно для современного снимания сериалов, неподходящие события были, что, в конце концов, я жил же у него на даче, и двое братиков у меня было. И, в общем, мы не расставались уже… ну, просто я жил у него, вместо того, чтобы… где-то я был внутри семьи все время, это гораздо больше, чем мой режиссер, в сто раз больше. А если к этому прибавить, что, ну, какие-то, например, самые серьезные, так сказать, повороты в первой картине или во второй картине, все это дома, это даже не перескажешь про «Даму с собачкой» и про Чехова, скажем, разговоры, еще не разрешали… потом ее тоже не разрешали, между прочим. Полтора года это вообще висело в воздухе, чуть ли не в «Крокодиле» было написано: нашли время про даму с собачкой, там, что-то такое.

М. ПЕШКОВА: А почему она не была угодной? Ведь, это же прочтение классики, то, что называется, очередное. Очередное вхождение в чеховский текст.

А. БАТАЛОВ: Ну, потому, что советская женщина совершенно должна быть другая, чем эта. Кому это нужно?

М. ПЕШКОВА: Понятно. Анна Сергеевна не по душе была руководству?

А. БАТАЛОВ: Она не подходила, нет, ну, абсолютно не годилась. И долго-долго не позволяли вообще. А потом как-то смилостивились, значит, ну ладно уж, пусть одна будет там, в конце концов, дама с собачкой, ладно. Но это для меня-то, как и для любого актера, ну, это – Чехов! И поэтому это абсолютный поворот во всех представлениях, кстати говоря, и о том, что можно, например, в кино, что нельзя. Это тоже ведь все одно с другим связано. Там были замечательные какие-то дни, подробности, как это делалось. А дальше вообразите себе, что «Даму с собачкой» снимал самый по сегодня во всем мире важный оператор. Когда мы были в Америке – потому что я никаких языков на свете не знаю, то все, что я знаю про Америку, все, что я говорил, это все благодаря Маше, которая как раз наоборот, будучи актрисой, знает и любит языки. О, я тут чуть в обморок не упал: оказалось, что она немножко японским еще увлекалась. А дальше – значит, я к чему это рассказываю – вдруг, несмотря на МХАТ и на все это, я решил, что, нет, я буду кино заниматься. Но для этого надо было опять новый диплом и так далее и так далее. Размышлял о дипломе. А снимался я в это время в другой картине тоже у Хейфица. Но, так как зарплата была такая, что жить я мог, вот я вам говорю, только где-то при ком-то, а Анна Андреевна тогда вернулась в Ленинград, и мы жили с ней в квартире уже пустой, Пунина не было. И таким образом, вот, даже, ну как вам рассказать, вы можете представить, что это такое? В квартире, я приезжал поздно со съемок, она никогда не спала, чего-то рассказывала, чего-то говорила, чай на кухне пили. И когда подошло время, я сказал: вот, диплом, диплом надо же, длинный не позволяет диплом, надо какой-то диплом... Она сидела, слушала. Сразу ничего не говорила. Потом опять я говорю: ну, как, вот надо найти что-то такое… Она сказала: «Зачем? Есть же «Шинель» Это сказала Анна Андреевна. И с этого момента все началось, потому что, действительно, сочинение, укладывающееся, полагающееся это… И началась работа, и таким образом вот первая моя работа в кино началась с разговора на кухне ночью после съемки с Анной Андреевной. И я ничего другого и не придумал до того момента и не мог выдумать ничего такого. Потом предлагали какие-то рассказы, еще чего-то, но это совсем уже я не мог. И с этой минуты все мне стало ясно: что, конечно, конечно, ну, если можно, то уж как-нибудь, тра-та-та, и кончилось тем, что сняли. Правда, не дали снять финал. До сих пор я от этого очень страдаю и безумно. Так сказать, злюсь на…

М. ПЕШКОВА: Почему не дали? Маленький человек не устраивал власть?

А. БАТАЛОВ: Нет. Финал не дали снять, самое главное, то есть, самое главное, потому что, собственно, кто и что это такое, это у Гоголя прямо написано: «Кто бы мог подумать, что на этом месте история бедного Акакия Акакиевича не кончается». Буквально. И начинается финал. Я думаю, что… то есть, ну, сейчас уже прошло много времени. Но ответили-то они мне замечательно. Они сказали: «Что, вы диплом защищаете?» «Диплом». «Вот. Мы посмотрели», - вот это до сих пор какой-то материал они смотрели, и сказали: «Все, мы принимаем это как диплом. Вам диплом нужен?» «Диплом» «Вот, мы даем диплом. Что, вот, там есть, там, нет, Невский проспект, ну и что? Мы вам диплом даем». И, в общем, короче говоря, не дали. И до сих пор очень мне это жаль, потому что, конечно, понимаете, нельзя не поверить Достоевскому, который на открытии памятника, по-моему, сказал, да? Он сказал, что все мы вышли из «Шинели» Гоголя. Так вот, если она кончается так, как в моей картине, то нечего было выходить из «Шинели» Гоголя. И никто бы из нее никуда бы не вышел. Но объяснить это тогда, это было совершенно невозможно, и так они и не дали снять самое главное. То есть, все, что есть – Гоголь, и почему вышли из «Шинели» Гоголя. Вот, а, может быть, кто-то хитрый догадался, что это не подходит соцреализму. Боюсь сказать, но рассказываю вам то, что было: сколько ни просил, сколько ни это… на улице, пускай современно, я сниму зимой, как-нибудь… ни за что. «Так, все мы приняли. Вот вам диплом».

М. ПЕШКОВА: Алексей Баталов о будущей книге в «Непрошедшем времени» на «Эхо Москвы».

Потом вы еще возвращались к Гоголю?

А. БАТАЛОВ: Вы знаете, что потом я, уже когда с ребятами стал заниматься в институте, то, конечно, я… я и сейчас полагаю, что, понимаете, там такая совершенно бездонная глубина, что, что бы они ни делали из Гоголя, мгновенно возникает необходимость для актера не просто говорить текст, а еще что-то такое… ну, невозможно иначе с Гоголем, понимаете, потому что… не-не-не, ничего не надо, просто скажите, что в городе живет Добчинский и Бобчинский. Вот вся роль. Но это у Гоголя. Это же придумать надо. И как это поразительно похоже на человеческое желание, абсолютно.

М. ПЕШКОВА: А немая сцена? К которой возвращаемся мы все?

А. БАТАЛОВ: Ну, конечно.

М. ПЕШКОВА: Как эпиграф нашей жизни.

А. БАТАЛОВ: Ну, конечно. Вот, вот, совершенно верно! Понимаете, это опять, я объяснить это… вот, у другого в пьесе… вроде бы, у другого, а на самом деле, оно не… остается у Гоголя и, даст бог… но, правда, Достоевский сказал, вышли из «Шинели», так что, видимо, тоже вышли не кто-то, а Достоевский.

М. ПЕШКОВА: К Толстому как вы приходили?

А. БАТАЛОВ: К Толстому, вы знаете, я до сих пор жалею, что не сделано так, как написал Лев Николаевич, тем более, что он не закончил эту, я потом когда начал заниматься, оказывается, что он считал недописанным текст, он сам. И что там то-то и то-то. И она мне, мое участие, это я с мечтой, Толстой, ну, как вы понимаете, все хорошо, но, на мой характер, там совсем не так, как у Льва Николаевича кончается. А у него остались несколько вариантов. В одном из вариантов он говорит, умирая, наклонившейся жене: «Иначе я не мог освободить тебя». А им не подошло. А я-то это имел в виду. И думаю, что в этом все дело на самом деле. Потому что самоубийство объяснить так просто нельзя. А режиссер вывел меня куда-то во двор, там, убиваться. В том-то все и дело. То есть, вообще, вы понимаете, это же похоже на сумасшедший дом, дело в одной реплике. Ну, все меняется. Совершенно все.

М. ПЕШКОВА: И вы доказывали свою правоту, свое желание следовать, как актер, тексту…

А. БАТАЛОВ: А у режиссера свое.

М. ПЕШКОВА: Да, у режиссера свое видение, и получается, что…

А. БАТАЛОВ: … нет, мало того, видение, варианты толстовского, он и говорил, что там что-то надо еще доделать, поправить, и так далее, это не я, это Лев Николаевич говорил. Но для меня был ясен этот путь и этот финал, потому что иначе – это… а сделан другой. Ну, что сделаешь? Я – актер, должен слушаться.

М. ПЕШКОВА: А теперь перейдем к Достоевскому.

А. БАТАЛОВ: Давайте, с удовольствием.

М. ПЕШКОВА: Как вы согласились сниматься в фильме по произведению Достоевского?

А. БАТАЛОВ: А я и не снимался по Достоевскому…

М. ПЕШКОВА: Вы сами…

А. БАТАЛОВ: … это я снимал, ставил.

М. ПЕШКОВА: Вы ставили. Да, да.

А. БАТАЛОВ: «Игрока» ставил, да. Это помогло, никогда в жизни не дали бы поставить «Игрока», но им заинтересовалась Болгария… Чехословакия, простите. И им захотелось в Чехословакии сделать картину, они согласились. Просто потому, что там и действие происходит, игорные же дома там, и все вроде складно сходилось, они заинтересовались, и так сказать, я так понимаю, что для властей это был такой знак примирения, дружбы, там, я не знаю чего, и так далее, и так далее. На этом фоне, значит, совместную работу разрешили. И таким образом, около настоящих игорных домов, кстати говоря, где Достоевский тоже, так сказать… мы снимали этот фильм.

М. ПЕШКОВА: Чем была интересна съемка? Вы снимали в Чехии?

А. БАТАЛОВ: Да, да, да. Был настоящий, абсолютно настоящий игорный дом, и так далее, и так далее. Вы знаете, мне-то ведь самое драгоценное было то, что совершенно неподходящая тема, вот, у нас социализм, причем совершенно развивающийся. Прямо с невероятной радостью. Кругом все… и вдруг – Достоевский. Но внутри все равно, внутри все равно – Достоевский. И внутри очень тонкая, - ну, я старался, чтобы это не отражалось, поскольку сам человек – игрок, то я думаю, что лучше и глубже написать, ну, скажем, последний монолог или что-то об игре, не дано никому. Ну, надо быть игроком.

М. ПЕШКОВА: У него умирает ребенок, и он идет играть.

А. БАТАЛОВ: Ну, в том-то и дело.

М. ПЕШКОВА: Это же все нужно пережить, а он весь в азарте, в совершенно ином, ему надо достать денег…

А. БАТАЛОВ: Да, вот, вот, вот. Вы понимаете, какие-то такие вещи крошечные, которые, вроде бы, не сразу понятны, когда во время съемок они всплывают помаленьку, и вдруг оказывается, что и это не так важно, и это, и вот это смещение человека в мир играющих, конечно, невероятно, невероятно выражено именно у Достоевского.

М. ПЕШКОВА: А вам не казалось, читая текст Достоевского, текст «Игрока», что происходит смещение в собственном сознании. У меня такое чувство, что я становлюсь крейзи, когда читаю Достоевского.

А. БАТАЛОВ: Да, да, нет, нет, нет, вы совершенно правы. То есть, получается вот то, о чем я говорю, что вдруг продолжение какое-то в одну сторону перед вами открывается, потом – продолжение в другую сторону открывается. И уловить это, оно так сказано у него. Но вот я хотел, очень хотел, и, в общем, сделал так, что не ругались люди. И считают, что как будто так и надо. Когда в финале там никакого текста нет, он идет и говорит: «Что же, я не могу бросить играть…» Просто у меня так финал сделан, и идет и говорит этот монолог, но ногами он идет к игорному дому. Приходит, а дом закрыт. Ну, закрыт, еще не открывался. Рано, утро, я не знаю… И все ясно, что, казалось бы, он должен сказать: «Я проклинаю это…». Он поворачивается, стоит человек и монетку держит и говорит: «Ну, давай, кинем» И он бросает монетку: ни одного слова я не прибавлял и не убавлял. Так кончается фильм.

М. ПЕШКОВА: А что вы читали к тому моменту о Достоевском? Читали ли вы биографию Достоевского Гроссмана? Читали ли вы какие-то книги о жизни и судьбе? Или наоборот, вы все это отвергаете?

А. БАТАЛОВ: Нет, нет.

М. ПЕШКОВА: Биографические моменты. Вы – один на один с текстом?

А. БАТАЛОВ: Нет, там дело в том, что я тоже хочу сказать, что, поскольку в доме все неугодные были, заметьте себе, значит, начиная с Анны Андреевны, дальше – Пастернак, дальше – ну, все неугодные: и Эрдман, и Вольпин, и… ну, все, значит, я, к счастью, просто дома, даже ничего не понимая, если сидеть, открыв рот и слушать то, что, ну, скажем…

М. ПЕШКОВА: То, что было за чаем, да?

А. БАТАЛОВ: Ночью же это все происходило, там, какие-то пирожки были, время-то другое… Ой, Борис Леонидович читал у нас дома свой перевод… «Доктора Живаго», ну, это понятно – просто рукопись читал. И читал – почему-то я очень хорошо помню – перевод, по-моему, «Фауста»: «Я проклинаю вас соблазном». Да, и это он читал, и уровень, - ну, я-то тихенько сидел, у нас собирались эти замечательные люди. Но, конечно, это невероятно. Анна Андреевна, когда началась «Шинель», отвела меня к Эйдельману, с этого все и началось.

М. ПЕШКОВА: Так, как это все было, прошу с этого места поподробнее.

А. БАТАЛОВ: Нет, я не могу поподробнее. Но только могу сказать, что было. Вот, он меня к Эйдельману, и дальше уже он знал такие подробности, которые больше нигде на свете…

М. ПЕШКОВА: Это было в Москве?

А. БАТАЛОВ: В Ленинграде. Боже сохрани…

М. ПЕШКОВА: В Ленинграде, Натан Эйдельман…

А. БАТАЛОВ: Ну, конечно, это уже мы там в Ленинграде. Она сказала, что, если какие-то подробности, что-то узнать… а у него можно было узнать бог знает, же, что. Хотите – про сани, хотите – про шинель, хотите – про фонари, ну, про все на свете.

М. ПЕШКОВА: Ежегодные встречи Баталова со зрителями стали традицией Центрального дома литераторов. Нет, в этот раз не будет разговоров о родных, это, скорее, Баталов о коллегах и работе над ролями, о встречах на съемочных площадках и людях, с кем свела судьба при разных обстоятельствах. Это не знакомый нам Баталов, работающий с текстами произведений русской классики. Баталов, каким его видели на выступлениях за рубежом. Как сообщила актриса Мария Постникова, принимающая участие в вечере. 22-го вечером в семь в ЦДЛ. Тоже хочу увидеть и услышать Баталова, как задолго до этого хотели сотни советских женщин, в том числе и Анна Андреевна. Звукорежиссеры Наталья Квасова и Александр Смирнов, я – Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время»