Непрошедшее время - 2011-01-23

М. ПЕШКОВА: «Мандельштамовские дни России» - так называлось время конца декабря – дата ухода поэта, по день его рождения 15 января. Никогда столь широко не отмечались мандельштамовские даты в традиционных центрах мандельштамоведения, как Белокаменная и Петербург, ну, и в Воронеже, Владивостоке, Ижевске. Книжные выставки и конференции, семинары, поэтические вечера, новые книги. Мандельштамовские дни не завершились. На предстоящей неделе в столице пройдет театральный фестиваль. Был большой мандельштамовский вечер в Центральном доме литераторов и научная конференция в РГГУ. Известного филолога Ирину Сурат, исследователя русской поэзии, доктора филологии, автора книги «Мандельштам и Пушкин» прошу рассказать о событиях последнего времени, связанных с именем Мандельштама.

И. СУРАТ: 120 лет Мандельштаму. Дата, конечно, уже историческая, но Мандельштам в историю не уходит. Более того, мне кажется, что сегодня он ближе к нам, чем это было 20 лет назад, когда мы отмечали его столетие. Понимаете, Мандельштам вообще считал, что поэзия не должна быть обращена к ближнему, что она не должна быть обращена к современнику, и не может быть обращена к современнику. Он считал, что подлинный адресат поэзии – это потомок, дальний, неизвестный, провиденциальный собеседник. И поэзию уподоблял он бутылке, брошенной в море с тонущего корабля, которую, может быть, когда-нибудь кто-нибудь найдет и прочтет это послание. Он считал, что нужно астрономическое время для того, чтобы поэзия дошла до адресата. Мне кажется, чем дальше мы удаляемся от него, тем он как бы все больше проступает и приближается к нам, и что вот это самое астрономическое время как раз начинается. Мы, наверное, в начале этого процесса сейчас находимся. Важно только задавать себе вопрос: те ли мы потомки, на отклик которых он надеялся? Вообще, Мандельштам, как мне кажется, сегодня читается как поэт остро современный. Прежде всего, благодаря своей поэтике, поэтике чрезвычайно сложной, нелинейной, я бы сказала, взрывной, построенной на совмещении каких-то ассоциативных сложных пластов и рядов. Но главное качество этой поэтики, которая, мне кажется, делает Мандельштама современным – это невероятная скорость поэтического мышления. Вот это свойство Мандельштама отмечал еще Гумилев в рецензии на первую книгу, на «Камень», когда на самом деле это качество поэзии Мандельштама было лишь в самом зачатке. Но Гумилев его провидел. И он говорил, что его бессонную мысль напоминают ему пальцы ремингтонистки, которые стремительно летают по клавишам, выводя увлекательную повесть развивающегося духа. Мандельштам, мне кажется…

М. ПЕШКОВА: Простите, это в статьях…

И. СУРАТ: Это рецензия была… нет, это была рецензия на «Камень».

М. ПЕШКОВА: На «Камень»,

И. СУРАТ: Да, гумилевская. Вот. И мне кажется, что Мандельштам воспринял это суждение Гумилева как очень точное и в каком-то смысле провидческое, потому что его поэзия развивалась именно в этом направлении. Более того, он подхватил эту метафору и в дальнейшем описывал и поэзию Данте, и всякую истинную поэзию в образах вот этого быстрого разнонаправленного движения. И в разговоре о Данте почти через 20 лет после этой гумилевской рецензии мы встречаем такие метафоры: «Смысл поэтического текста, - пишет Мандельштам, - создается стремительными прыжками с джонки на джонку». Такие лодочки китайские, которые разнонаправлено движутся по быстротекущей реке, да? Вот эти образы быстрого движения. И другая метафора, совершенно замечательная. Он характеризует таким образом Данте, но добавляет вот: «Всякая истинная поэзия должна так устроена быть». Он уподоблял ее движению летательного аппарата, который на полном ходу конструирует и выпускает новый летательный аппарат, а тот, в свою очередь, конструирует и выпускает новый летательный аппарат. И вот это свойство он подчеркивал. Это не какое-то побочное, дополнительное, факультативное свойство поэзии – нет, это ее органичное свойство. Истинной поэзии. Это необходимо во имя цельности движения, самого движения. В этом смысле Мандельштам - как будто поэт для будущего. Бывает такое странное чувство, когда смотришь на публикации, прижизненные некоторые публикации, произведения Мандельштама в периодике того времени. Особенно это касается публикаций вот начала 30-х годов, уже единичных каких-то публикаций в «Новом мире», в «Звезде». Понимаете, кажется, что это что-то иномерное на фоне поэзии и прозы того времени. Впрочем, то же чувство возникает у меня как у пушкиниста, когда я вижу Моцарта и Сальери на страницах «Северных цветов» 32-го года между Розеном и Деларю. Это что-то невозможное, это из другой эпохи, которую мы еще не знаем. Но Мандельштам не только современен по своей поэтике, соответствует нашему веку с его скоростями, да? Но, мне кажется, он еще и актуален и становится еще актуальнее. Меня в свое время поразила фраза, сказанная замечательным питерским поэтом Виктором Кривулиным по поводу стихов другого замечательного питерского поэта Сергея Стратановского. Он сказал: «Мы те же, что люди 37-го года», мы все с вами видим это и чувствуем: мы те же, мы те же, что люди 37-го года. Мы не вышли из этой эпохи, мы ее по-настоящему не изжили. И никак не можем ее изжить. И в этом смысле для нас актуален удивительный, трагичный, страшный опыт Мандельштама, опыт проживания им собственной жизни и опыт самоопределения во времени. Это вот то, что Аверинцев так емко назвал «Судьба и весть Осипа Мандельштама». Вот в чем эта весть, какова на самом деле эта судьба – это нам предстоит понять. Это понять труднее всего. Мандельштамом с самого начала руководило стремление разделить судьбу своей страны. И это стремление отчетливо прочитывается в его стихах еще до революции, еще в стихах 13-го года: «... Россия, ты - на камне и крови. Участвовать в твоей железной каре. Хоть тяжестью меня благослови! ...». Это стремление руководило им всю жизнь вплоть до гибели с гурьбой и гуртом. Он хотел разделить судьбу своей страны, судьбу своего народа. Он не хотел быть отщепенцем в народной семье. Понятие «народ» было для Мандельштама чрезвычайно важным, дорогим и почти сакральным. «У солнца судия - народ». И вот это стремление определило вектор его судьбы. Вот об этом мы спорим сегодня больше всего и далеко еще не доспорили.

У Мандельштама были вообще особые и сложные отношения со временем. Время было одной из важнейших его тем, он много об этом думал, много писал, много работал со временем в стихах. Но он представлял себе время не в линейной его протяженности, не как движение часовой стрелки, а как клубящуюся грозовую и огненную стихию. Помните? «Столетья окружают меня огнем». И историю он тоже воспринимал как такую же природную грозовую стихию, чреватую катастрофами. И поэтому в революционные и первые послереволюционные годы так близок ему оказался Тютчев, поэт грозы и катастрофы. И он назвал его в шуме времени «подателем сильного и стройного мироощущения». Вот как ни покажется, может быть, странным, но и самого Мандельштама я, например, воспринимаю как подателя сильного и стройного мироощущения. При всей его, казалось бы, такой непоследовательности и несистемности, он «орудовал глыбами времени», как он сказал о Константине Леонтьеве. И, орудуя глыбами времени, он себя чувствовал одним из тех, кто переживает грандиозную историческую катастрофу, разлом времен, эпохальный разлом, разрыв позвоночника века. «Разбит твой позвоночник, мой прекрасный жалкий век». И задачу культуры в связи с этим он формулировал так: европеизировать и гуманизировать 20-е столетие, согреть его теологическим теплом – вот задача выходцев 19-го века, волею судеб выброшенных на новый исторический материк. А задача поэта персональная - своею кровью склеить двух столетий позвонки. Помните? «Век мой, зверь мой, кто сумеет заглянуть в твои зрачки и своею кровью склеит двух столетий позвонки?» Ну, на самом деле, не удалось гуманизировать, европеизировать 20-е столетие, согреть его теологическим теплом, все мы чувствуем, что эта катастрофа только развивается, и этот разлом времен наоборот усиливается. И вот со всем этим мы перешли в 21-й век, и с нами перешел в него Мандельштам, его поэзия, его судьба, вобравшая в себя эту катастрофу.

М. ПЕШКОВА: Здесь мне хотелось спросить: иудей Мандельштам, он был вынужден принять христианство, иначе бы его не приняли в университет, или это было составной частью его личности, приход в христианство?

И. СУРАТ: Вы знаете, вы затронули один из проблемных моментов биографии Мандельштама. Да, действительно, мы знаем, что мальчик из иудейской семьи в 1911-м году в возрасте, в общем-то, достаточно уже зрелом, весною принимает крещение в методистской протестантской церкви. Его брат Евгений Мандельштам дал этому простое, но не очень, мне кажется, глубокое объяснение. На самом деле, квота для евреев для поступления в высшее учебное заведение была на тот момент очень невелика. Мы не знаем, собирался ли в это время Мандельштам, вообще-то, поступать в университет. Он, мы знаем, поучился в Европе, послушал курсы в Париже, в Гидельберге, очень много ему дали эти поездки, эти курсы. Относительно весны 11-го года мы не можем определенно сказать, что он имел перед собой отчетливый план поступить учиться в Санкт-Петербургский университет, куда, впрочем, в сентябре он поступил на историко-филологическое отделение. Но для того, чтобы успешно осуществить, в каком-то смысле, прагматический замысел, ему-то как раз надо было креститься в православие, а не в эту экзотическую методистскую ветвь протестантизма. Почему он избрал именно вот такой вот вариант крещения? Вы знаете, это вопрос очень серьезный. Мандельштам когда-то употребил такое выражение, очень вообще к нему подходящее к самому: «христианская культура». И вот когда Сергей Сергеевич Аверинцев в своей замечательной работе писал, он как раз так и формулировал: «Мандельштам крестился в христианскую культуру». У него, конечно, было стремление приобщиться к европейской христианской цивилизации, частью которой он себя, несомненно, чувствовал. Но сделал он это таким образом, что это освободило его от каких-то конфессиональных обязательств. Хотя он любил и лютеран богослужения, как мы знаем из его стихов, и православный обряд тоже своей красотой его привлекал, как мы тоже знаем из его стихов. Но притягивать его в христианство, так же как притягивать его в иудаизм, так же как иногда читаешь, притягивать его в буддизм – он в этом не нуждается. И вы знаете, еще такой очень важный аспект к этому вопросу, мне кажется, вот добавил сейчас Владимир Борисович Микушевич в своей лекции, которую он произнес в день смерти Мандельштама в Исторической библиотеке. Он сформулировал главную тему этой лекции так: Мандельштам – поэт европейского единства. Он крестился в то христианство, которое как бы еще до схизмы, да? Как отец Александр Мень говорил замечательно по этому поводу: «Перегородки между конфессиями до неба не доходят». Вот, Мандельштам крестился в то христианство, которое не разгорожено этими перегородками.

М. ПЕШКОВА: Осип Мандельштам сегодня, вчера. К 120-летию поэта. Рассказывает доктор филологии, автор книги «Мандельштам и Пушкин» Ирина Сурат в «Непрошедшем времени» на «Эхо Москвы».

Конечно, хотелось узнать о тех работах, о работах последних двух десятилетий после столетнего Мандельштама. Что случилось в мандельштамоведении? Что новое: новые открытия, новые исследования?

И. СУРАТ: Да, конечно, произошел просто, можно сказать, грандиозный прорыв. Прорыв, прежде всего, в изучении биографии. Еще 2-3 десятилетия назад мы фактически не знали дату смерти Мандельштама, тем более мы не знали обстоятельств гибели Мандельштама. Сегодня опубликовано достаточно большое количество источников. Совсем недавно вышла книга Павла Марковича Нерлера «Слово и «дело» Осипа Мандельштама» - это собрание всех документов, всех архивов, в том числе и закрытых. Не все публикации в этой книге первые, некоторые документы мы знаем давно, но дело в том, что, наконец, все это собрано, осмыслено, и, в общем, у нас достаточно уже сведений о том, как это все происходило.

М. ПЕШКОВА: И мы теперь знаем, с кем сидел Мандельштам?

И. СУРАТ: Ну, вы знаете, некоторые как раз из тех, кто с ним сидел, и оставили нам эти воспоминания. Но я хочу сказать, что вот в области изучения биографии есть ресурсы. То есть, происходят открытия то и дело. Кроме всего прочего, за этот период мы получили две полноценные биографии Мандельштама. Это биография Олега Лекманова, которая последний раз вышла в 2009-м году, это третье, сильно расширенное, дополненное издание, вышедшее в серии «ЖЗЛ». Но, в отличие от других книг «ЖЗЛ», эта книга снабжена всем необходимым аппаратом, ссылкой на источники и так далее.

М. ПЕШКОВА: То есть, мы можем говорить, что это почти научное издание?

И. СУРАТ: Вы знаете, до создания научной биографии Мандельштама, на самом деле, еще далеко. История литературы не движется так быстро. Для того, чтобы написать такую полноценную научную биографию, нужно, прежде всего, выявить и издать с полноценным комментарием источники третьего круга, пятого круга, отделить достоверные источники от недостоверных. Мне кажется, что здесь еще впереди десятилетия работы. Но замечу вам в скобках, опять же, как пушкинист, что мы и Пушкина такой биографии до сих пор не имеем. Так что я думаю, что все это еще впереди. Мне хочется сказать два слова и о другой биографии Мандельштама, написанной с другой стороны. Это книга Ральфа Дутли, швейцарского исследователя. Впервые она вышла на немецком языке в 2003-м году, а у нас в переводе Константина Азадовского – в 2005-м году. Это достаточно полноценная обширная книга, и читатель может судить о том, как выглядит Мандельштам с другого берега. Ясно, что акценты там другие, что никак не уменьшает ценности этой книжки. В биографии Мандельштама, пожалуй, самый сложный для понимания период – это Воронеж, 35-й и 37-й годы. Самый трудный.

М. ПЕШКОВА: То есть, ссылка в Чердынь была заменена на Воронеж?

И. СУРАТ: Да. Значит, они сами выбрали Воронеж, когда им разрешено было, так сказать, выехать из Чердыни и найти себе город для проживания. Что касается фактов, то этот период хорошо описан. Все время ведутся разговоры о Мандельштаме, о поэзии Мандельштама этого времени, в терминах «прогнулся» он или «не прогнулся», сломался он или не сломался. Что означают его Стансы 35-го года со стихами «Я должен жить, дыша и большевея»? Что означает его ода 37-го года, «Ода Сталину»? Одни в ней видят памфлет на Сталина, другие видят в ней именно оду. Но напомню вам, что Бродский назвал эту оду лучшим стихотворением 20-го века. Вот это - правильная позиция. Кто мы такие, чтобы судить и чтобы переносить свое сегодняшнее всезнайное сознание на человека, живущего в то время? Знаете, здесь очень хорошо сказал Михаил Леонтьевич Гаспаров, один из лучших исследователей творчества Мандельштама. Он сказал очень точно: «Мандельштам был не из тех, кто считал, что он один шагает в ногу, а вся рота шагает не в ногу». Он, правда, хотел шагать в ногу, искренне и всем сердцем. Он хотел писать о колхозах – что у него из этого получилось, мы с вами хорошо знаем.

М. ПЕШКОВА: То есть, мы безумно умными оказались, судить задним числом поэта?

И. СУРАТ: В том-то и дело. Повторяем и переносим свое сознание на сознание человека того времени, которое было искаженным. Конечно, все эти люди, или тот же Платонов – это люди уже… сколь бы искренне они ни верили, это люди, в общем, измененного сознания, трагически измененного сознания. И я хочу вот еще о чем сказать: если в изучении биографии у нас есть ресурсы, то в том, что касается мандельштамовских текстов, наверное, у нас ресурсов больше нет. Вряд ли…

М. ПЕШКОВА: То есть, все исчерпали?

И. СУРАТ: Вряд ли могут все-таки найтись какие-то тексты, о которых мы ничего сегодня не знаем. Но это не значит, что все сделано. Я хочу рассказать еще об одном издании. Это о последнем, самом авторитетном издании произведений Мандельштама, о том издании, которое уже с полным правом называет себя полным собранием сочинений Мандельштама.

М. ПЕШКОВА: То есть, после этого может быть академический Мандельштам?

И. СУРАТ: Вот именно после этого только и может быть академический Мандельштам. Значит, вот это полное собрание стихотворений Мандельштама выходит и почти уже заканчивает выходить в издательстве «Прогресс-Плеяда», которое выпускает много замечательных книжек, и благодарность его руководителю Станиславу Стефановичу Лесневскому. Это трехтомник Мандельштама. Выходит под общей редакцией Александра Григорьевича Меца, но он привлек ко второму и третьему тому других специалистов, чтобы они помогли ему откомментировать те или иные произведения и письма Мандельштама. Значит, два тома продаются, и я призываю слушателей побыстрее пойти в книжный магазин, потому что скоро они продаваться перестанут.

М. ПЕШКОВА: То есть, тираж, наверное, тысяча экземпляров, да?

И. СУРАТ: Вы знаете, нет. Слава богу, у этого издания тираж, все-таки, три тысячи, но для такого издания это, конечно, не тираж. Третий том на выходе. Если, все-таки, продолжить разговор о будущем академическом собрании сочинений Мандельштама, то тут стоит сказать, что даже в этом вот новом издании далеко не равномерно откомментированные разные произведения. Есть мощные, по-настоящему академические комментарии к «Разговору о Данте». Впервые мы получили этот комментарий, авторы его Георгий Левинтон и покойная Лариса Степанова, но подобного комментария к другим произведениям пока нет. Для того, чтобы издавать академическое собрание сочинений, нужно последовательно, - и это чрезвычайно трудоемкая работа, - откомментировать и другие тексты с той же степенью подробности. Ну, армия мандельштамоведов не так велика.

Вы знаете, я хочу рассказать несколько слов еще об одном издании, которое я как-то нежно полюбила. Это издание вышло в 2001-м году, составителем его является Юрий Львович Фрейдин, замечательный знаток, исследователь творчества Мандельштама, душеприказчик Надежды Яковлевны. Вступительную небольшую статейку написал Михаил Леонтьевич Гаспаров, тексты подготовил Сергей Васильевич Василенко. И Михаил Леонтьевич Гаспаров сделал уникальный комментарий для этого издания. Это издание «Рипол Классик», оно достаточно редкое, вышло в двух почти идентичных вариантах, и вообще достать его невозможно. В чем его уникальность? У Михаила Леонтьевича была такая идея, высказывалась им, которую я очень скептически расценивала поначалу: чтобы понять стихи, их надо пересказать. Мне казалось, что это как-то непрофессионально и непоэтично. Так вот выяснилось, что по отношению к Мандельштаму это очень хороший первый ход.

М. ПЕШКОВА: Это работает тогда, когда речь идет о Мандельштаме, да?

И. СУРАТ: Это работает, именно когда речь идет о Мандельштаме. Вообще и в других случаях, как выяснилось, это работает. Сначала надо стихи пересказать. Что сделал Михаил Леонтьевич? Он пересказал все стихи подряд. То есть, он составил комментарий к этому изданию как связный текст, содержащий в себе основной смысл отдельных произведений. Представляете, да? Это, конечно, не комментарий в точном смысле этого слова. Так вот выяснилось, что по мере работы именно к этому комментарию прибегаешь в первую очередь, а потом уже смотришь комментарии, так сказать, другого рода. Да, у нас есть большие проблемы с текстологией Мандельштама. Текстология Мандельштама – это страшное дело.

М. ПЕШКОВА: Потому что нет оригиналов.

И. СУРАТ: Конечно. Практически никаких…

М. ПЕШКОВА: Рукописей нет.

И. СУРАТ: Ничего нет. А что есть? А есть списки. Есть списки, которые появились из головы Надежды Яковлевны, упомнившей все неопубликованное. И это страшно тяжелая работа: установить подлинный текст стихотворения Мандельштама. И на этом пути эпизоды бывают самые различные. Ну, например, стихотворение 34-го года к смерти Белого: «Голубые глаза и горячая лобная кость» - мы не можем уже жить без этих строк и мы не можем себе представить их другими. Вдруг выясняется после работы Сергея Васильевича Василенко в Принстонском архиве, что их читать надо как-то иначе.

М. ПЕШКОВА: В Принстонском архиве, где хранится архив Мандельштама, да?

И. СУРАТ: Да. Дело в том, что…

М. ПЕШКОВА: … передала Надежда Яковлевна.

И. СУРАТ: Надежда Яковлевна. В 1973-м году передала большую часть своего архива в Принстонский университет, где он теперь и хранится. И была, как выяснилось, абсолютно права, потому что другая часть ее архива, остававшаяся у Сергея Васильевича Василенко и у Юрия Львовича Фрейдина, была изъята в 83-м году органами. И ничего не вернули. Ну, часть какую-то они передали потом в РГАЛИ, а книжное собрание, все остальное – ну, ничего не вернули. Ну, понимаете, вот, так сказать, провидела она все это дело. В Принстоне можно работать. Кто-то туда доезжает, текстологи доезжают. Но есть и другие источники текстов, которые позволяют уточнить… но всегда бывает очень трудно принять правильное решение.

М. ПЕШКОВА: Вот в частности, я хочу вернуться к тому примеру, о котором вы начали говорить, о стихотворении, посвященном Белому, да…

И. СУРАТ: «Да, вот «горячая лобная кость». Там, значит, горячего черепа кость. Вот лобная вот эта вот, еще какого-то черепа кость. Понимаете, ну, совершенно невозможно нам с вами расстаться с теми строками, которые уже вошли и в культурное сознание, и в наше личное сознание. Но в том же стихотворении есть пример, который я с удовольствием отдам. Есть строчка, которая звучала странно: «Так лежи, молодей и лежи, бесконечно прямясь». Вы чувствует здесь какую-то ущербность смысла? И вдруг…

М. ПЕШКОВА: Явная.

И. СУРАТ: Явная, да. Но это понимаешь, когда находится другой вариант. Вдруг находится список здесь, в Москве. Список, казалось бы, совершенно неавторитетный. Нашла его замечательная исследовательница Моника Спивак. И там в этой машинописи написано: «Так лети, молодей и лети, бесконечно прямясь» - ну, образ обретает какие-то совсем другие очертания. И так хочется поменять…

М. ПЕШКОВА: Осязаемые очертания.

И. СУРАТ: Да, а можно ли, можем ли мы на основании здравого смысла принимать текстологические решения? Это большая проблема. Но на самом деле, эти проблемы все касаются и тех произведений Мандельштама, которые были при жизни опубликованы. Потому что мы не знаем, почему в одном издании стихотворение называется «Сумерки свободы», в другом издании оно называется «Гимн» и фигурирует еще и без названия. Вы понимаете, какое решение из этих решений принимал Мандельштам, трудно узнать. Или вот с «Разговором о Данте». Его в свое время опубликовал Александр Анатольевич Морозов, один из первых и лучших исследователей Мандельштама.

М. ПЕШКОВА: Несколько слов о Морозове.

И. СУРАТ: Он не забыт…

М. ПЕШКОВА: Он забыт?

И. СУРАТ: Я бы сказала, он в мандельштамоведении - культовая фигура. Но я не была с ним знакома, поэтому, если кого спросить, то не меня. Он был автор биографической статьи в словаре русских писателей образцовой просто, замечательной статьи о Мандельштаме. Издатель и комментатор книг Надежды Яковлевны, и первой, и второй книги. И вот он издал «Разговор о Данте», и вот, как сейчас выяснилось, - «Разговор о Данте» имеет несколько редакций, - как сейчас Александр Григорьевич Мец выяснил и нам рассказал, есть поправки, которые Морозов внес по своему разумению, исправляя какие-то фактические ошибки Мандельштама. Имеем мы право исправлять ошибки Мандельштама? А может быть, и нет. Значит, это вопросы, которые решает профессиональное сообщество. Вопросов таких немало.

М. ПЕШКОВА: Доктор филологии, исследователь русской поэзии Ирина Сурат, автор книги «Мандельштам и Пушкин» об Осипе Эмильевиче. 120-летие поэта отмечали в России. Это была первая часть передачи. Наталья Квасова – звукорежиссер, я - Майя Пешкова, программа «Непрошедшее время».