Роман «Прокляты и убиты» - Непрошедшее время - 2010-12-12

М. ПЕШКОВА: Из желанных мест России, куда всегда мечтала попасть, конечно, село Овсянка на Енисее. И приехав на Четвертую Красноярскую Ярмарку Книжной Культуры, как ее называют «КРЯКК», помчалась на родину Виктора Петровича Астафьева. Осмотрела дом писателя, дом бабушки. Стемнело – и в библиотеку, гордость Виктора Петровича, одну из лучших сельских библиотек страны, так и не попала. А ведь хотела расспросить, как начинался путь Астафьева в литературу, повод-то информационный: нынче шесть десятилетий со дня первой публикации. «Поговори с Надеждой Яновной Артамоновой, замдиректора библиотеки-музея. Она много лет общалась с Виктором Петровичем», - сказали мне. Поехала вновь на следующий день. И сидим с гостеприимной Надеждой Яновной в кабинете писателя за его рабочим столом среди книг его библиотеки.

Н. АРТАМОНОВА: Виктор Петрович практически каждый день бывал в библиотеке в своей. Он приезжал в Овсянку, переезжал на летний свой творческий сезон в начале мая, уезжал в конце сентября. И практически каждый день он приходил в библиотеку. Приходил почитать газеты, почитать толстые журналы – он обязательно все журналы просматривал, и что заинтересовывало его, он брал их домой, читал. Вот. Смотрел почту. Вся корреспонденция Виктору Петровичу шла через библиотеку. И поскольку в последние годы мы помогали ему на компьютере набирать его произведения, то здесь он забирал печатанные, машинописные. Если они были небольшого объема, то он сразу садился здесь за свой стол и просматривал и сразу правил и отдавал снова в печать. Это было место для него дорогое. По сути дела, 20 лет жизни писателя, они были очень тесно связаны с его библиотекой. И не только годы жизни, но и годы творчества. Он приводил в библиотеку обязательно всех своих гостей, независимо, какого ранга это были гости. Опять же, я думаю, для того, чтобы показать, что нужно что-то делать для культуры. Среди его гостей было много людей, у которых были реальные возможности помочь нашей культуре, и Виктор Петрович хотел, может быть, где-то подзадорить этих людей, чтобы они что-то сделали все-таки, совершили нужное и полезное. Он никогда не хвастался библиотекой. Он не ради хвастовства сюда приглашал гостей. Место Овсянка притягательное.

М. ПЕШКОВА: Хотела с вами поговорить о Викторе Петровиче солдате. «Прокляты и убиты» - произведение, которое сыграло большую роль. Если считать, что 65 лет, которые прошли, столько написано, столько говорено о войне. Как вы определяете место этого произведения в творческой судьбе Виктора Астафьева? Астафьев-солдат, истоки его солдатской воли заложены были еще в детстве?

Н. АРТАМОНОВА: Что касается романа «Прокляты и убиты», отношусь к нему как к такому логическому завершению этой очень важной для Виктора Петровича темы, темы военной в судьбе человека и в его личной судьбе. Потому что военная тема, ведь она центральная в его творчестве. Еще до романа «Прокляты и убиты» было много очень произведений. Он пришел в литературу, собственно говоря, с военной темой. Первый его рассказ «Гражданский человек» военной тематики. Потом, посмотрите, было очень много рассказов, посвященных войне. Ну, в том числе и рассказ «Солдат и мать», современная его пастораль «Пастух и пастушка» и повесть «Звездопад». То есть, потихоньку-потихоньку Астафьев шел, наверное, к своей вершине раскрытия этой темы военной, к роману «Прокляты и убиты». Повести «Так хочется жить», «Обертон», даже «Веселый солдат» - да, пускай это послевоенное, но это все равно развитие, продолжение этой военной темы. То есть, война занимает очень большое место в его творчестве. Я думаю, что две трети его произведений, они вот посвящены теме войны. И это неслучайно, потому что Виктор Петрович сам прошел войну и знал, о чем писал. В этой теме и его личные страдания, они переплетены со страданиями всего народа. И война была трагедией его жизни, и война была трагедией всего народа. Вот это слияние личного, да, и всеобщего вот я очень ощущаю, когда я читаю и роман «Прокляты и убиты», и другие его военные произведения. Мне кажется, что о «Проклятых и убитых» говорят несколько упрощенно, не понимая того, что переживал писатель, когда он создавал этот роман. А чтобы понять, вообще глубоко размышлять, нужно вернуться в годы его детства, когда формировался его характер. А характер формировался в очень тяжелых трагических условиях, потому что он, став сиротой, - мама его утонула, отец был репрессирован, - он, по сути дела, прошел через голодное и холодное беспризорное детство. И в конце концов очутился в детском доме на Севере. И что такое пройти детский дом, наверно, объяснять не нужно, потому что, не защищая себя, просто выжить в тех условиях было невозможно. То есть, маленький Витя Астафьев, он уже тогда научился себя защищать, быть бойцом прежде всего. Характер его складывался в непростых очень условиях, а если говорить о войне, как война повлияла на него, на его характер, чуть-чуть нужно уйти попозже, в октябрь 1942-го года, когда молодой Виктор Астафьев, составитель поездов станции Базаиха, уходит добровольцем на войну. Я бы хотела отметить еще очень для меня факт принципиальный. Дело в том, что у него же была бронь, и он мог на войну не ходить, и он бы остался целым и невредимым. А то, что он принял для себя такое решение уйти на фронт добровольно, рискуя не только здоровьем, но и жизнью.

Наверно, нужно рассказать, какой случай подтолкнул его к этому шагу. Потому что тоже вот этот эпизод в его биографии, он многое объясняет, какой был человек Астафьев и какой у него был характер. Осенью 1942-го года в Красноярск на станцию Базаиха пришел эшелон эвакуированных из блокадного Ленинграда. Этот эшелон шел очень долго, как вы сами понимаете, потому что у него было направление с запада на восток. Быстро шли военные эшелоны на запад. Он шел долго, и во время пути многие эвакуированные, - это были прежде всего, конечно же, дети, женщины, - они умирали. И к Красноярску умерших набрался целый вагон. Бригаде рабочих железнодорожной станции, поручили им захоронить вот этих жертв блокадного Ленинграда. И в эту бригаду попал молодой Виктор Астафьев. Ему было тогда 18 лет. И хоронили они на кладбище возле поселка Березовка – это недалеко от Красноярска. И вот это все настолько потрясло Астафьева, потому что он своими глазами увидел вот этих жертв войны. И на следующий день он пошел в военкомат, написал вот это заявление. И, между прочим, начальство его железнодорожное отговаривало, потому что ему говорили открытым текстом, что ты, может, с войны-то не вернешься, ты дурак, что ты делаешь? Разве можно отказываться от шанса выжить в такой войне? Но он настоял на своем под Новосибирском и был там три месяца, проходил он там подготовку. И, кстати, пребывание именно в этом запасном полку легло в основу первой части романа, который называется «Чертова яма». А потом уже, после Новосибирска, он попадает в регулярные части военные и попадает в бригаду артиллерийскую, которая формировалась под Калугой. Он прошел войну свою рядовым, воевал в артиллерии. Сначала он был шофером, потом он был связистом, потом был артразведчиком, потом был связистом, но все это было вот в артиллерийской бригаде. Трижды был ранен. Второе ранение с ним случилось осенью 1943-го года, когда шли бои за Киев. То есть, он принимал участие в форсировании Днепра. И там были бои за ложные Букринские плацдармы. Ну, что такое ложный плацдарм вы понимаете, да? То есть, люди, которые, по сути дела, обречены на смерть. Там единицы выживали. Людей отправляли в такую операцию, ложную по своей сути, и они должны были на себя все внимание врага привлекать. Шансов было выжить немного. Когда прочитала… вторая книга «Плацдарм» называется, как раз вот она посвящена вот этим вот плацдармам вот этим ложным. Сразу понимаешь, когда читаешь эту книгу, что рассказывает очевидец событий. В этом еще раз убедилась, когда читала воспоминания вологодского писателя Руберта Волокшина. Он в своих воспоминаниях один эпизод приводил, когда Астафьев рассказывал вот именно о переправе через Днепр, и писатель был потрясен от этого рассказа. Ну, в частности Астафьев рассказывал, что в этой переправе участвовало очень много солдат. То есть, там было более двадцати тысяч. Форсирование происходило ночью, это осень, Днепр, река полноводная. Нужно было переправляться людям, которые были полностью обмундированы, у которых личное оружие свое, - винтовка какой вес имеет и патроны, - в сапогах. Многие просто не умели плавать. Вся эта переправа шла под обстрелом, причем очень плотным обстрелом. И как говорил Астафьев, над рекой стоял рев, причем рев, как будто на бойне забивают скот. То есть, все эти люди, обезумевшие совершенно, вот многие просто плавать не умели, не доплывали до другого берега и шли ко дну – это было безумие. Невозможно найти слово, что это такое было. И Астафьев принимал участие вот в форсировании Днепра. На этом плацдарме он был ранен. Это было второе ранение, причем ранение сопровождалось очень сильной контузией. Осколками ему повредило правый глаз. После вот этого ранения правый глаз у него не видел. Он попал в госпиталь, восстановился, снова вернулся в свою часть. В боях он дошел до Польши. А третий раз его ранило уже в Польше. Это было в сентябре 1944-го года. Последнее ранение было самое тяжелое. У него была ранена левая рука, причем очень серьезно. Это было осколочное ранение. Насколько серьезно с ним происходило, говорит даже о том, что 10 месяцев провел в разных госпиталях. Чудом эту руку ему спасли. Он перенес 6 операций, руку не потерял. Но он стал инвалидом, был комиссован весной 45-го года. Он как инвалид попал в нестроевую часть, сначала в одну, потом в другую. Первая нестроевая часть участвовала в уничтожении бандеровцев на Западной Украине. А потом он попал в нестроевую часть, которая занималась пересылкой почты. Ну, это был почтовый пересыльный такой пункт. И вот именно там Виктор Петрович познакомился со своей будущей женой Марией Семеновной Корякиной. Она работала на этой пересылке почтовой.

М. ПЕШКОВА: Она ведь медсестра?

Н. АРТАМОНОВА: Она заканчивала курсы медицинские, но медсестрой она работала только в госпитале в городе Чусовой на Урале, а на фронте она служила цензором в этой почтовой части.

М. ПЕШКОВА: Как он ее заметил? Она ведь, говорят, очень маленькая была.

Н. АРТАМОНОВА: А вот именно это и привлекло его внимание.

М. ПЕШКОВА: Это она ходила пятками вперед?

Н. АРТАМОНОВА: Это она ходила. У нее очень маленькая ножка, совсем-совсем маленькая. По-моему, 34-й размер. А сапоги самые маленькие, по-моему, 40-го размера. То есть, в любом случае это был очень большой размер.

М. ПЕШКОВА: В 60-летию первой публикации Виктора Астафьева, рассказа «Гражданский человек», об Астафьеве-солдате рассказывает замдиректора библиотеки-музея в Овсянке Надежда Артамонова. На «Эхо Москвы».

Н. АРТАМОНОВА: Познакомились, полюбили друг друга, как это бывает у молодых, решили пожениться. Вести молодую жену некуда было солдату Астафьеву, потому что он сам был сирота. Это было далеко, это была Сибирь. Ему самому было некуда ехать, а везти еще и семью… Поэтому они поехали после войны осенью на родину Марии Семеновны, на Урал в город Чусовой. Там много лет они прожили, и, собственно говоря, литературная деятельность началась у Виктора Петровича там, в этом уральском городке. И как с гордостью говорят жители Чусового, что наш город стал литературной родиной писателя Астафьева. Так все сложилось, что появился там в 1950-м году литературный кружок при газете «Чусовской рабочий», и что на занятия этого кружка пришел молодой Астафьев. Очень важно психологическое состояние молодого Астафьева. Вот представьте себе: он ушел на войну в 18 лет, вернулся с войны в 1945-м году – ему 21 год. Я считаю, что это просто мальчишка, да? Но он инвалид. То есть, все свое здоровье он оставил на войне. Причем инвалид такой, что, как рассказывала Мария Семенова и писала в воспоминаниях и в книгах своих, и Виктор Петрович не скрывал этого, что Марию Семеновну жалели, жалели, что она нашла себе такого покалеченного солдатика, ей сочувствовали. А вся жизнь у него была впереди, вот у этого-то молодого инвалида. Психологически это тоже нужно было понять и осознать, это состояние. И то, что Астафьев прежде всего заявил себя как вот военный прозаик, это опять же отчасти оттого, что он хотел от имени тысяч тысяч таких же вот солдат, которые оставили свое здоровье, свою молодость, свои иллюзии, свои мечты на войне, он хотел ведь и от их имени рассказать и о личном горе. Для Астафьева вот человек на войне, чтобы вот остаться в живых, этот человек, он должен перейти в иное совершенно состояние. То есть, он должен забыть о сути своей человеческой. Например, о жалости, о сострадании, о милосердии, о каких-то чувствах, например, стыда, совести, чтобы выжить хотя бы на этой войне. Может быть, нужно где-то ему даже украсть какую-то еду. Какой может быть стыд? Элементарно речь идет о выживании. Он должен перейти совершенно в иное состояние, не человеческое, наверно, состояние. И неслучайно, Астафьев ведь рассказывал, что он так привык к смерти на войне, что после войны много лет он просто не реагировал, например, на уход из жизни, там, родственников, близких людей. Эмоционально он не откликался на эту беду, он не ощущал это как горе, которое касается лично его. Очень постепенно к нему стала возвращаться способность чувствовать, ощущать что-то. Сколько прошло лет с окончания войны, но его война не отпустила. Он работал над рассказом «Пролетный гусь». Совершенно трагическая история о послевоенной судьбе молодых солдат, семи солдат. То есть, он сначала нам рассказал эту историю, а потом он ее записал. Рассказ очень большой по объему, он писал не один день и приходил к нам в библиотеку и говорил: «Вот я сейчас работаю над рассказом, вот вспомнил эти воспоминания, меня так захлестывает... я пишу и плачу». И когда он передал в свой архив рукопись этого рассказа, и мы увидели на отдельных страницах, вот знаете, такие как разводы. И действительно это слезы писателя Астафьева, солдата Астафьева, который оплакивал судьбу миллионов солдат, судьбу, которая сложилась у них в годы войны, и которая продолжилась, трагическая судьба в послевоенное время. И то, что Астафьев оставил нам в творческом наследии, это те произведения, в том числе и роман «Прокляты и убиты», ведь, по сути дела, это действительно плач. Вот один из последних сборников у него назывался «Плач по несбывшейся любви». И один из вариантов повести «Обертон», тоже военной, по сути дела, по тематике повести, один вариантов названия назывался «Плач по несбывшейся любви». Когда читаешь Астафьева, вот это вот ощущение, что он настолько скорбит, и сопереживание с автором настолько сильное у читателя, что ведь слезы действительно наворачиваются. Но в этом его талант, безусловно, огромнейший просто талант такой: он умеет эмоционально растормошить человека, который берет в руки его книгу. Он говорил, что, да, мы победили в этой войне, но эта война победила нас, победила нас, победителей. То есть, не надо радоваться особенно. Последствия войны, мы чувствуем их до сих пор. Вторую книгу романа «Прокляты и убиты»… У меня иногда создается впечатление, что у читателей наших хватает силы на первую часть. Первая часть очень тяжелая. Называется «Чертова яма». То есть, это путь на войну солдата. Книга «Плацдарм» - это солдат на войне. Повести «Так хочется жить», «Веселый солдат», «Обертон» - это уже путь с войны, я бы так сказала. Но самое сильное – на мой взгляд, это часть «Плацдарм». И мне попадались отзывы замечательного совершенно писателя Борщаговского. Настолько эти отзывы были созвучны с моим ощущением вот этой книги «Плацдарм», я порадовалась: есть люди, которые вот наконец-то поняли, вот почувствовали Астафьева. Вот Астафьева, например, обвиняли в натурализме излишнем, совершенно не понимая, что эти сцены – это средства этого писателя донести основную мысль, что все это противоестественно, что это все антигуманно. Как человек жил на войне, в каком состоянии он находился. Война сама по себе жестока, но еще ведь и жестокая была власть к этому солдату. Война не жалела солдата нашего, да, российского, но ведь и власть не жалела солдата, и власть была жестокая с ним. И сколько этих примеров он приводит. И совершенно, на мой взгляд, правильно. А иначе как бы он эту мысль смог донести? И, конечно же, в своей военной прозе, и в романе «Прокляты и убиты», Астафьев прежде всего не только великий художник, но еще и великий гуманист.

М. ПЕШКОВА: Памятуя о том, что об Астафьеве писал не единожды Лев Аннинский, осмелилась позвонить критику. Лев Александрович так и сказал: «Тема войны была главной темой Астафьева».

Л. АННИНСКИЙ: Во-вторых, он пришел не только с этой темой. Он пришел с сиротской темой, он пришел с польской темой, между прочим, что сейчас особенно интересно. Он пришел с сибирской темой, потому что поляк у них в Сибири там был ссыльный, поселенцев потомок. Вот это все тоже же было. У Астафьева очень много было поначалу острых начал, а потом, конечно, он постепенно выработался в мощнейшего писателя, который описал Сибирь, межвоенный ужас. Не просто «ГУЛАГ», это не повторение «ГУЛАГА», это описание того, что с детьми было, там, и когда ссылали на 300 километров севернее и только, но все равно ссылали, насиловали друг друга. Вот это он все описал, как и Солженицын, и этого никто другой не писал, и никто еще из историков 20-го века российского этого не писал. А Астафьев писал. А потом он, когда коснулся военной темы, это была солдатская правда, которая абсолютно никого не повторяла. Если кто-то солдата, причем малолетнего солдата, только что признанного, описал с пронзительной силой, так это Астафьев. Мальчишки расстрелянные у него в «Убиты и прокляты», там, где мальчишек расстреливают за то, что они бегали домой с этих сборных пунктов. Но это ж никто кроме Астафьева… а если кто-то делал, так никто, как Астафьев, остро это не пережил и не написал. Вот почему его слава возрастала по мере того, как он работал. Работал он трудно: его и зажимали, и цензура корежила, и «Царь-рыбу» корежила. И он в качестве тоже что-то такое говорил. И он в качестве писателя, который описывал многонациональные проблемы, тоже кое-что сказал. Кое-что сказал рискованно, неудачно. «Пескари в Грузии» - это неудача его. И кое-что из еврейчат и французиат тоже. Но вместе с тем он над этим думал, и думал честно, и думал поразительно. И переписка его с Эйдельманом – это тоже правда нашего времени, хотя Эйдельман отстаивает свой кусок правды, а Астафьев – свой кусок правды. И оба абсолютно честно друг с другом не могут согласиться, и это поразительное свидетество нашего времени. Вот что я думаю об Астафьеве. Финальная его вещь, «Последний поклон» - это, конечно, попытка справиться с теми проблемами: интеллигенция, народ, Сибирь и вся Россия, ну, и вот эти вот… память о зле, которое друг другу люди причинили, и о том, что преодолеть как это зло. И финальная его фраза в прощальной записке, что мне нечего сказать вам, говорит о том, насколько трагично переживал это все человек, насколько он был многогранен. Все-таки его контакт с Колобовым и с этой вот музыкальной стороной нашей жизни – это тоже поразительно. В общем, вот такой многосторонний, глубокий, интересный русский человек, переживший намного больше и страшнее, чем многие его современники. Вот мое отношение к Астафьеву. Можно сказать, что это гражданский человек, но это часть правды.

М. ПЕШКОВА: Бывали в Овсянке в его библиотеке?

Л. АННИНСКИЙ: Разочек был, когда я с Сапроновым туда ездил, уже без Астафьева. При нем… я стеснялся, я не был с ним так близок. Мне, когда мне писатель интересен, мне немножко даже мешает общение с ним прямое. Поэтому нет. Знакомы были, он относился ко мне очень тепло, я к нему – еще теплее. Но при жизни в Овсянке я не был, а после смерти, конечно, был в Овсянке, и с вдовой его очень хорошие отношения. Все я сделал, что мог для него. Не было такой вещи, которая не оставила бы неожиданного впечатления. Вы понимаете, все, и «Печальный детектив»… вот все, что он делал, каждый раз он поворачивался новой гранью. Иногда он ранил, а иногда он задевал, иногда он обижал, но это всегда была новая грань реальности. Это мало кто так может из писателей. Не очень любил выступать, мне проще было написать, и я писал об Астафьеве.

М. ПЕШКОВА: Вспоминаю то издание, которое осуществил Сапронов…

Л. АННИНСКИЙ: Да.

М. ПЕШКОВА: Письма за 50 лет астафьевские. Это огромный том.

Л. АННИНСКИЙ: Замечательное издание. Он был в переписке с интереснейшими людьми. Ну, с Макаровым Александром Николаевичем. Я впервые услышал имя «Астафьев» от Макарова. И мне Макаров сказал, что Астафьев в письме спросил Макарова, Астафьев, про меня, кто я такой. Не тот ли я, кто рядом с Бушиным должен находиться. Макаров ему объяснил, кто я такой поначалу, и что не надо мне ни с кем рядом находиться. (смеется) А потом с Курбатовым была переписка интереснейшая. Я ее комментировал в отдельном томе. Вообще переписка Астафьева поразительна, потому что он был человек открытый невероятно, и в этом смысле лишенный инстинкта самосохранения даже. Он касался таких проблем, которых нельзя касаться неосторожно. А он неосторожно их касался. То евреи обиделись, то грузины обиделись, то удмурты обиделись. А он тут так мыслил, он так болел этим делом. Поэтому я, будучи с такой смесью, никогда на него не обижался. Я знал, что он так мыслит и так страдает. Он выболел свою судьбу, выболел страшно, за все расплатился нервами, годами жизни. За все расплатился. И в том числе за свою неосторожность в творчестве, отчаяние, с которым он бросался навстречу спорным проблемам.

М. ПЕШКОВА: Еще была принята родственниками писателя. Их воспоминания прозвучат в одной из последующих программ. А вот к Марии Семеновне, вдове писателя, так и не осмелилась зайти. Не хотелось докучать почтенной даме. Девять десятилетий – не шутка. Очень рвусь в Красноярск и, конечно же, в Овсянку. Звукорежиссер Ольга Рябочкина, я Майя Пешкова, программа «Непрошедшее время».