Наталья Малиновская - Непрошедшее время - 2010-11-07

М. ПЕШКОВА: Пока рано подводить итоги перекрестного года Россия – Франция. Сколько говорено, сколько историй услышано впервые… Появятся книги о судьбах французов в России и россиян во Франции. В канун годовщины окончания Первой мировой войны хотела узнать о солдате французской армии, ставшем маршалом. Об участнике Русского экспедиционного корпуса, о Родионе Яковлевиче Малиновском. Поэтому встретилась с маршальской дочерью, Натальей Родионовной Малиновской.

Н. МАЛИНОВСКАЯ: У меня до сих пор хранится сочиненная им в госпитале пьеса о Русском экспедиционном корпусе. То есть, он писал тогда о том, что происходило на его глазах.

М. ПЕШКОВА: Здесь… да, да. На дворе, что называется.

Н. МАЛИНОВСКАЯ: Да. Это такая, вроде амбарной, книги, в которой прелестным таким почерком, удивительно красивым, летящим, написана эта самая пьеса. Чернила уже сильно выцвели, но она существует. И поразительно не то, что он ее написал, поразительно, что он не расстался с этой рукописью, что он пронес ее через возвращение назад, через все войны. Пропало вообще много чего. Пропадали и библиотеки, которые он собирал. Но от той войны осталась вот эта рукопись, остался письмовник, который он купил, когда стал совершенствовать свой французский язык. Надо сказать, что судьба отбрасывает очень далеко свои тени. Когда он, парнишкой, работал у приказчика в магазине в Одессе, ему было 13 лет, он был один на свете, он снимал комнату, точнее, угол, и работал. Ну, такой вот самостоятельный человек. Берет уроки французского языка у учительницы, которая живет в том же доме этажом выше, где эта лавка расположена, где он работает. Совершенно поразительно это. Вот просто на роду написано: беспризорный парнишка, казалось бы, дорога ему - самая уголовная. Нет! Он берет уроки французского языка. Что его на это подвигло? И проходит несколько лет, он оказывается во Франции, и это уже не с нуля. Он покупает себе словарь, он покупает себе письмовник. И даже зарабатывает этим слегка. Там был такой милый обычай: марен де гер, это воинская крестная мать. Француженки благотворительность такую проявляли и писали письма в армию, неизвестно кому: дорогой мой военный крестник, меня зовут, там, так-то и так-то, значит, посылаю тебе, там, кисет, портсигар, не знаю что еще…

М. ПЕШКОВА: … вязаные носки…

Н. МАЛИНОВСКАЯ: … или вязаные носки и немножко денег… Напиши мне письмо, твоя марен де гер, военная крестная. С этими самыми маренами солдаты переписывались. Обычно было один-два человека, которые что-то могли написать, все остальные к ним и обращались. У него было заготовлено несколько вариантов ответов: один – для деревенских, другой – для городских, третий – совсем для интеллигентных марен. Вот так он совершенствовал свой язык. Но, поразительно, как судьба и здесь отбрасывает опять свои тени из будущего. Тот письмовник, который он купил во Франции, он был не просто французский, он был французско-испанский письмовник. Прошло еще 20 лет, и этот письмовник ему пригодился для испанского языка. Забавнее всего, что письмовник сохранился. И еще иногда, когда мне приходится писать какие-то особо официальные письма со всеми куртуазными поклонами, я смотрю, что там написано, иногда вставляю что-нибудь особенно изысканное из этого письмовника 1893-го года издания. И еще он сохранил книжку солдатскую. Но не корпуса, а того соединения, о котором речь еще впереди. Еще какие были занятия бытовые у наших солдат. Кроме театра самодеятельного… а надо сказать, французы помогали реквизитом: им давали платья, потому что нужно было еще какие-то женские роли там исполнять. Им давали декорации, там, всякие кресла, ширмы и так далее, из домов приносили. И те, кто снабжали их декорациями или костюмами, получали особо почетные места. Они устраивали спектакли в госпиталях, в соседних деревнях. Там же они узнали такую новую игру для себя – футбол. У них была футбольная команда, правым полузащитником в ней папа был. Что самое было для папы еще важное – там он купил свой первый фотоаппарат «Кодак».

М. ПЕШКОВА: Это тот фотоаппарат, которым он снимал в Испании карточки?

Н. МАЛИНОВСКАЯ: Думаю, что, все-таки, вряд ли. Вряд ли он сохранился во всех его дальнейших путешествиях. По крайней мере, всякий раз теперь, когда я вижу фотографии солдат корпуса, - а они часто посылали домой фотокарточки, - и далеко не всегда они сняты в ателье. Видно иногда, что они сняты просто вот в траншеях… Всякий раз я думаю, что, может быть, именно вот эту фотографию снял папа. Точно так же, как, когда я вижу фотографии, где они в группе, их очень много, вглядываюсь, - там очень плохо можно разобрать, - но ведь на любой из этих фотографий тоже может оказаться он, просто опознать совершенно невозможно. И еще, очень впечатливший меня документ есть. Один из раненых в госпитале собрал все, что он слышал от солдат в госпитале, мало-мальски рифмованное. И записал это, сброшюровал в тетрадку. И вот эту тетрадку он сохранил до той самой минуты, когда в 60-е годы он узнал о том, что папа тоже был в экспедиционном корпусе, - тогда очень многие ему стали писать письма из его сослуживцев вернувшихся, - и он прислал ему эту тетрадку, в которой все песни, частушки, притчи… и даже что-то вполне такое эпическое, начинающееся словами: «В Ла-Куртине было дело…» Просто какая-то песня о Роланде. Папа все это велел перепечатать, отослать ему экземпляр перепечатки и оригинал даже вместе с письмом отправил в какое-то издательство, ну, наверное, в «Воениздат». Судя по тому, что не знаю я такой книги, никуда это пока не пошло. В общем, этот материал весь существует. Что случилось с нашими восставшими? Восстание было жестоко подавлено, подавлено своими. Практически во Франции началась Гражданская война. Там впервые, оставшиеся верными начальству, исполнили его приказ и начали стрелять по восставшим. Никогда не знаешь, как именно спасет судьба. Судьба спасла тех, кто были ранены, и ранены тяжело. Они попали в госпиталь. Остальные были подвергнуты расследованию, и все, кто были членами комитетов, кто были замечены, как активисты, были отправлены в тюрьму на остров Экс. Там очень тяжелая была тюрьма. Во французской армии там содержали своих дезертиров. Карцер был особый: это баржи, прицепленные у берега, закрытые помещения в трюмах барж, где специально их мучили не просто холодом, не просто голодом, но еще и постоянной морской болезнью. Но и этого как-то оказалось мало. Оттуда их переправили на каторгу в Алжир. И вот алжирские концентрационные лагеря были чудовищны совершенно. Тех, кто не входил в активистов, тем было предложено выбирать между добровольными работами, очень тяжелыми, практически каторжными работами, в каменоломнях чаще всего, за ничтожную плату. Или идти в Иностранный легион. Или, по доброй воле, отправляться в Алжир. И французы были совершенно потрясены тем, что довольно много людей по доброй воле отправились в Алжир. Вот этого они понять совершенно не могли. Почему отправились? Да прежде всего потому, что не знали, на что они себя обрекают. Во-первых. Во-вторых: ну, вот, путешествия, вот, неведомая страна… и, черт знает, а может быть, легче оттуда будет пробраться домой? Ведь домой тогда стремились очень сильно. В конце концов, к этому времени уже произошла революция, уже было известно, что, во-первых, предлагают заключить мир без аннексий и контрибуций, во-вторых, обещают землю без выкупа. И всем страшно хотелось назад, а то землю-то поделят без них! И ничего не достанется! Только очутившись в Алжире, они, в общем, поняли, какой ужас, в какое дикое положение они сами себя поставили. Им было позволено выбирать уже не между теми работами добровольными, а между Иностранным легионом и вот этой самой алжирской каторгой. В Алжире погибло огромное количество людей. Туда было отослано примерно 9 тысяч. Ну, хорошо, если тысяча вернулась. И то, они возвращались ведь в основном и постепенно через Иностранный легион. Папа был ранен во время последнего подавления восстания. Когда он вышел из госпиталя, вариантов уже не было, в Алжир уже отправили, поэтому его отправили в каменоломни. И вот тут он узнал о том, что немцы оккупировали Украину, и этого стерпеть не смог. Он подал прошение в Иностранный легион, и так он стал солдатом французской армии. Надо сказать, что в анкетах, еще я заполняла такие анкеты, и, по-моему, даже после моего поколения еще лет 10-15 их заполняли, мы все веселились над этим вопросом: служили ли вы в Белой армии, а также армиях других государств? Так вот, он всякий раз в анкете писал, что он не служил ни там, ни там. На самом деле, он служил во французской армии, в марокканской армии Иностранного легиона. Это была очень сильная боевая единица. Очень ее ценили как ударную силу. Там было очень много африканцев – это как раз вот папа в книге пишет, что они были совершенно искренне убеждены, что всякий, погибающий в бою, отправляется, там, непосредственно в райские кущи, соответственно, своей африканской религии, той или другой разновидности. И вот, поэтому, смерть в бою была для них чем-то даже желанным. И их немцы боялись смертельно. Ну, и, соответственно, уступить первенство в храбрости африканцам было никак невозможно. Вот, о том, что там, в этом иностранном легионе, существовало очень сильное братство солдатское, он тоже пишет. Они понимали, что для французов, для европейцев, они – пушечное мясо, их пошлют туда, куда не пошлют никого. Тем не менее, они воевали совершенно самоотверженно.

М. ПЕШКОВА: Солдат французской армии, Родион Малиновский и Русский экспедиционный корпус. На «Эхо Москвы» - дочь полководца Наталья Малиновская.

Н. МАЛИНОВСКАЯ: С января 17-го года он стал солдатом французской армии, солдатом марокканской дивизии Иностранного легиона. Там было русское подразделение. Они были одеты во французскую форму, но у них были нашивки на рукаве, означающие, что это русское подразделение. Здесь еще был один такой очень важный момент: с того момента, когда советская Россия уже вышла из войны и заключила Брест-Литовский мир, с этого времени русские потеряли право воевать. Их объявили нонкомбатантами, что означало, что при взятии в плен их будут расстреливать на месте. Они даже не считаются пленными. Таким образом, положение их оказалось самым худшим даже среди воюющих в Иностранном легионе. Бои, которые вел вот марокканский легион, - у меня создалось вот такое впечатление потому, что папа пишет, - были еще тяжелее, а может быть, гораздо тяжелее, чем те, которые выпали на долю нашего экспедиционного корпуса. Особо тяжелый момент был летом и осенью 18-го года, когда они прорывали линию Гинденбурга. Здесь при прорыве линии Гинденбурга, папа был награжден уже третьим французским орденом. У него вот был до того Георгий 4-й степени на польской войне…

М. ПЕШКОВА: … должна напомнить слушателям, что Георгия давали за храбрость.

Н. МАЛИНОВСКАЯ: Да. На тот момент ему еще не было 20-ти. Три креста французских – креста с мечами. А это – эквивалент русского Георгия. И французская военная медаль. Вот, уже получивший французскую военную медаль, мог быть представлен далее к ордену Почетного легиона. Заметьте, он – солдат-ефрейтор. Потому что автоматически, человек, получивший Георгия, становился ефрейтором. Во французской армии он уже был капралом. А вот за этот самый подвиг, который он совершил при прорыве линии Гинденбурга, он получил представление к еще одному кресту с мечами, и, одновременно, о чем он не знал, он был представлен ко второму Георгиевскому кресту. Дело в том, что, когда началась Гражданская война, в Белой армии перестали представлять к Георгию, потому что в войне, где убивают своих, нельзя давать такого ордена. Таким образом, Георгиями стали награждать только тех, которые воевали на немецком фронте, то есть, в других армиях. В частности, вот в армии французской. И был такой уполномоченный Колчаком генерал Щербачев, который занимался представлениями и награждениями наших воинов, сражавшихся на французском фронте. В сентябре 19-го года папа был награжден вторым Георгием генералом Белой армии. Об этом он не узнал, потому что, когда он поступал на службу в Иностранный легион, он сделал очень дальновидный контракт. Он не подписался на пять лет или на десять лет службы во французской армии, он подписался на службу в армии французской до победы над Германией. И таким образом, как только окончилась война в Германии, автоматически закончился его контракт, и он, поучаствовав в параде победы в первом завоеванном городе в Эльзас-Лотарингии… там вот, где были французские территории, завоеванные немцами, их встречали от всей души, потому что там были французы, 50 лет уже прожившие под немцами. Потом, когда уже они вошли в Баварию, то вот здесь в Баварии на них смотрели совершенно недружелюбным взглядом. Ну, увидав эти взгляды, естественно, захотелось провести в первом же завоеванном городе немецком, именно немецком, а не французском отвоеванном, вот, нечто вроде парада победы. И в свой день рождения – ему исполнялось 20 лет – он прошел парадом, потому что была закончена Первая мировая война, и, значит, начался мир. 11 ноября 18-го года ему исполнялось 20 лет, и это был первый день мира после долгой войны. После этого те, которые подписали контракт до победы над Германией, стали добиваться возвращения в Россию. Это очень долго, опять-таки, не получалось, и один из его друзей, русский военврач Дмитрий Введенский, он придумал такую вариацию спасения, и своего, и еще нескольких друзей. Он, как врач, организовал санитарный отряд и через американскую организацию помощи санитарной отправился вместе со своим отрядом, - человека четыре он взял с собою, - через опять, можно сказать, кругосветное путешествие, опять же, во Владивосток. Когда они прибыли во Владивосток, там были, естественно, японцы. Им выправили бумаги о том, что они возвращаются в Россию, теоретически, в Белую армию. Но, практически, те, с кем он ехал вместе, - Дмитриевский остался в Порт-Артуре, а те, кто ехали с ним вместе, они, как только добрались до Сибири, они уже были дома. Очень уговаривали его остаться в Сибири, - не захотел он оставаться. Не знаю, что вообще заставило его вернуться, потому что в России его абсолютно никто не ждал. У него не было семьи, у него не было таких уже родных людей. Он из материнской семьи давно ушел, он ушел вскоре после того, как мать вышла замуж. Он понял, что ему нет места в новой семье. Возвращался он на Родину, и только на Родину. Почему - бог весть. Ну, может быть, действительно, потому, что в свое время еще в первом, польском госпитале цыганка нагадала ему удивительные вещи: что у него будет высший воинский чин, высшее воинское звание. Но все это будет в родной стране.

М. ПЕШКОВА: Да, маршал СССР.

Н. МАЛИНОВСКАЯ: И он ей и не думал бы поверить: всякие замечательные вещи она и другим говорила…

М. ПЕШКОВА: Но то, что родится дочь, она ведь тоже ему нагадала?

Н. МАЛИНОВСКАЯ: Да. Ну, до дочери было совсем далеко, еще дальше, чем до маршала. Она сказала так: и, в конце концов, у тебя будет дочка. Еще она ему сказала, чтобы он ничего не начинал в пятницу, - день, для него очень дурной. И вот тут-то он и вспомнил, что ранен он был в пятницу. Ну, мало ли что, каких совпадений в жизни не бывает… другой раз он о цыганкином пророчестве вспомнил, когда снова был ранен, и снова в пятницу. И после второго ранения он уже смотрел календарь, если что-то такое зависело от него решительное, надо было предпринимать. По крайней мере, это я уже знаю точно, что во время Второй мировой войны, если это зависело от него, он бы решительную операцию некогда бы не назначил на пятницу. И не назначал. Те операции, которые приходились на пятницу, и он ничего не мог с этим поделать, они всегда очень тяжело шли. И во время второй мировой войны он тоже был ранен в пятницу. И умер он в пятницу.

М. ПЕШКОВА: Список памятников, которые, на мой неискушенный взгляд, следовало бы поставить в России, есть один – памятник тем, кто воевал в составе Русского экспедиционного корпуса. И об этом должна болеть голова не только у потомков тех солдат и офицеров, а также историков и тех, кто любит страну галльского петуха. Столетие Первой мировой не за горами, я же хотела встретиться с их потомками, прочитать письма, оставшиеся для нас, написанные неизвестными солдатами и офицерами. Потомки, прошу вас, откликнитесь!

Звукорежиссер - Алексей Нарышкин. Я, Майя Пешкова, программа «Непрошедшее время».