Победа. Одна на всех. Адмирал Арсений Головко - Михаил Головко - Непрошедшее время - 2010-09-26

А.Г. и К.Н. Головко на отдыхе в Майори, на Рижском взморье. 1954-56годы

Адмирал А.Г. Головко во время визита в Великобританию 18-27 апреля 1956 г. Встреча с лорд-мэром Лондона

В гостях у британцев на борту линейного корабля "Дюк оф Йорк". Декабрь 1943г

А.Г. и К.Н. Головко с сыном на даче в Переделкино. 1951-52 гг

А.Г. и К.Н. Головко на даче в Переделкино. 1950 - 51 гг

Капитан 2 ранга А.Г. Головко после возвращения из Испании и награждения орденом Красного Знамени. 1938 г

Встреча с писателями (Л.Соболев, Ю Герман, Л.Кассиль и др.). 1956-58 гг

Капитан 2 ранга А.Г. Головко на ходовом мостике корабля. 1938г

На борту британского линкора "Дюк оф Йорк". Декабрь 1943 г

1944 г. Адмирал Головко на ходовом мостике линейного корабля "Архангельск", ранее этот корабль был английским линкором "Ройял Соверин", передан СССР в счет раздела итальянского флота после выхода Италии из войны

там же. Рядом с адмиралом Головко - командир эскадры надводных кораблей Северного флота контр-адмирал Фокин

М. ПЕШКОВА: Давно собираюсь погостить на Северах, даже унты купила. Книга-то Пикуля про караван PQ-17 покоя не дает, а тут еще Василий Павлович Аксенов подкинул огня. Вернее, его незавершенный роман «Дети ленд-лизв», опубликованный в сентябрьском номере журнала «Октябрь». Проглотила за вечер. Яичный порошок и танки – все было необходимо нашей стране. О защитниках севера хотелось узнать побольше, и тут нечаянная радость: встреча с сыном адмирала Арсения Головко, командовавшим Северным флотом в годы войны, тоже моряком, капитаном 1-го ранга в отставке Михаилом Головко, коллегой-журналистом, проработавшим многие годы в «Морском сборнике». Любопытство меня снедало, и первый вопрос Михаилу Арсеньевичу о том, как его отец попал на Север.

М. ГОЛОВКО: Первый раз он попал на Север в 38-м году и пробыл там всего три или четыре месяца. Это после Испании была очень большая кадровая чехарда, отец чудом остался цел перед Испанией.

М. ПЕШКОВА: Как отца звали в Испании?

М. ГОЛОВКО: Отец в Испании был советником командира Картахенской военно-морской базы. Знаете, разные варианты я слышал. Дон Симон Гарсия Галвис, Дон Арсений. То, что достоверно я слышал много раз – Дон Симон Гарсия Галвис. Арсеня, Сеня, Семен, Симон – вот это вот, так сказать, я слышал от очень многих его соратников по вот Гражданской войне.

М. ПЕШКОВА: Судьба дневника, касающегося Испании.

М. ГОЛОВКО: Я не знаю, вел ли он там дневник. Он задним числом пытался записывать свои воспоминания. Начал собирать документы, сохранились некоторые листы, записанны имена и какие-то эпизоды небольшие, связанные с командующим этой военно-морской базы в Картахене. Во время совещания, увидев за окном красивую испанку знакомую: «О, Алонса! Твой муж в море, я к тебе сегодня зайду. Так, продолжаем совещание». И она воспринимала это, улыбалась, потому что ее заметили, она красивая. Это другой стиль немножко жизни, это не воспринималось так сексуал харасментом, приставанием, это, наоборот, меня отметили, что я до сих пор красивая, и помнит меня, моего мужа сам командир базы. Совершенно другой менталитет. И вот после Испании отец был назначен одновременно начальником штаба Северного флота и командиром дивизионно-эскадренных миноносцев. Вот такая вот коза своеобразная. Это, в общем, не совсем нормально. В июле 38-го года он был назначен командующим Каспийской флотилией в звании капитана 2-го ранга, которое он успел получить. И звание не соответствует, и вот эти скачки никак не соответствуют. Но это характерно для того времени. Сталин, руководство страны постепенно стало понимать, что нет людей подготовленных. В 40-м году был снят с должности командующего Северным флотом однокашник, в общем, друг отца контр-адмирал Валентин Дрозд. Кузнецов, кстати, был против снятия Дрозда и против назначения отца, ну, считал, что Дрозда можно оставить. Дрозда решили снять, снять его настоял сам Сталин. А отец вот был вызван в Москву, и 6 дней его в гостинице, военной гостинице никуда не отпускали. Но вот он сетовал в своих воспоминаниях неопубликованных, что ему очень хотелось посмотреть Москву, сходить в театр, а его держали, не объясняя ни что, ни почему. И только в ночь, его в ночь вызвали, и там, значит, Сталин, Берия, Молотов – это вся верхушка. «Мы хотим назначить вас командующим Северным флотом. Что вы об этом думаете?» Ну, сперва его расспросили о положении на Дальнем Востоке, о новом взводе в Комсомольске-на-Амуре судостроительном, так сказать, поговорили. Ну, и, в общем, назначение состоялось не смотря на некоторые возражения Кузнецова. Он не хотел, и правильно он говорил, что нельзя разбрасываться кадрами, что Дрозд достаточно опытный военачальник, флотоводец. Не склонен был Иосиф Виссарионович особенно слушать никого. И отец поездом отправился на Север. Что примечательно, там очень интересная сцена описана у него в неопубликованных тоже воспоминаниях, как Сталин спросил его, что, «ну что ж, считайте, что вы назначены – когда вы собираетесь выехать?» «Через 2 дня, товарищ Сталин». «Почему через 2 дня? Вы уже 6 суток в Москве». Отец замялся, страшно застеснялся, стал что-то говорить, что вот он ждал, что он хотел бы сходить в театр, сделать кое-какие покупки. Вот, ну и... «Товарищ Сталин, я готов выехать сегодня же». Попрощался, пожелали ему счастливого плавания. Развернулся, пошел к двери – «Товарищ Головко, выезжайте все-таки через 2 дня, сходите в театр» - сказал Иосиф Виссарионович. Ну, что примечательно, что сходил отец во МХАТ. Что он смотрел, не знаю. МХАТ оказался в его судьбе и потом вместе с мамой. А почему вот этот мальчик из станицы оказался театралом?...

Отец же говорил... я знаю, как говорят там вот в Прохладном, на его родине. Сейчас это город уже, но сейчас лучше говорят, а тогда... Вот бабушка моя, например, Анна Головко, она говорила на украинском, она очень хорошо понимала русский, но... даже не на украинском, а на том суржике, который был принят вот этот самый... не «пешком пошли», а «пешки пошли». Вот этот казачий своеобразный выговор с примесью каких-то кабардинских слов местных наречий. И отец так же говорил. И он начал заниматься русским, ну, в церковно-приходской школе, но там этому не уделяли внимания. Но уже в Ростове-на-Дону, в Рабфаке, он понял, что с языком не все в порядке, и стал заниматься как-то отдельно с кем-то. Вот тут я не могу точно утверждать, но он, так сказать, карабкался, старался, нашел там преподавателя русского языка. Здесь он был, в Москве, он учился некоторое время, почти год, в Тимирязевской академии, куда он был направлен как отличник Рабфака, закончивший его с отличием. Он был принят сразу на вторую ступень Рабфака, потому что хорошо учился в этой церковно-приходской школе. Памяти вот восприимчивость у него была, видимо, великолепна.

М. ПЕШКОВА: Все говорят о том, что у Головко была потрясающая память.

М. ГОЛОВКО: Он запоминал лица, фамилии, биографии. Он считал это потом уже обязательным. Человек, который рано очень, в раннем возрасте, в 30 с небольшим стал командующим флотом, он понимает...

М. ПЕШКОВА: 34 года. Самый молодой командующий за всю историю флота.

М. ГОЛОВКО: Не совсем так, вы не правы.

М. ПЕШКОВА: Не совсем?

М. ГОЛОВКО: Дрозд был назначен на полгода... в возрасте на полгода младше...

М. ПЕШКОВА: То есть, 33 с половиной, да?

М. ГОЛОВКО: Да. Но Дрозда не вспоминают, потому что вот его командование не состоялось, и потом он трагически погиб на Балтике. Адмирал Дрозд, его «эмка» ушла под лед. Проснулся ли он, понял ли он, что погибает – до сих пор неизвестно. Отдельная такая история своеобразная о том, как отец попал в военные моряки. Рассказывал мне это один из его... из тех комсомольцев, кто из Тимирязевской академии вместе с ним попал в военно-морское училище имени Фрунзе. Тогда оно еще не было высшим. Что приехал к ним моряк в шикарных клешах в Тимирязевскую академию, большой, шумный. Время было жутко голодное. Они там подрабатывали, перебивались, разгружали вагоны и пытались как-то подкормиться, потому что даже вот там как-то студентов подкармливали, но есть хотелось всегда, по воспоминаниям отца. И тот стал им... ну, сперва сказал положенные слова о защите революции, о стране, о флоте, а когда уже ушли в курилку, он, значит: «Ребята, знаете, как на флоте кормят? Знаете, что такое флотский борщ, вот с наварочкой?» И стал описывать так, что у нас, - говорит, - у всех просто животы подвело. «А, - говорит, - макароны по-флотски, когда вот много мяса, с луком. Его надо еще поджарить...» Отец потом смеялся, говорит: «Ну, конечно, он приврал, но только отчасти». Потому что действительно у них в училище потом военно-морском кормили значительно лучше, и все это было организовано, и контроль, чтобы не воровали, был очень основательный. И даже там как-то умудрялись экономить. Было большой честью попасть в этот бывший Морской кадетский корпус – сейчас он опять Морской кадетский корпус. Девушки, они очень старались попасть туда. Каждый курсант мог пригласить девушку раз в неделю по пригласительному билету. И кроме просто танцев с курсантами и знакомства, можно было по этому билету выпить чай с двумя вкусными булочками.

М. ПЕШКОВА: Адмирал Головко, папа Головко.

М. ГОЛОВКО: Ведь отец умер, когда мне не было 13 лет. Хотя воспоминаний у меня осталось о нем довольно много. Он ведь тоже знал, чем взять-то мальчишку. Когда мы жили в Балтийске, не препятствовал не смотря на мамины возражения тому, что у меня был вырыт окоп, и там стоял ржавый дегтярек, ржавый немецкий автомат – их было полно в Балтийске тогда и вокруг там. Это не считалось чем-то... там ржавого оружия было немерено в лесах, вокруг. Это же бывший немецкий Пиллау, где можно было копнуть в саду, наткнуться либо на закопанную бывшим хозяином посуду с пфенингами, со столовыми приборами, латунными какими-то весами, либо на закопанные автоматы, смазанное оружие. Единственный раз я от отца заслужил оплеуху, когда мы выехали на отдых, редких отдых, значит, в лес. Отцу, как я вот сейчас понимаю, доложили, что там саперами все проверено, все в порядке, товарищ адмирал, мы очистили вот этот вот кусочек, здесь можно отдыхать. Ну, начали там собирать грибы, смотреть что-то такое. Я нашел какую-то землянку - не землянку... лежат мины - это я сейчас понимаю, что это мины. Слава богу, без взрывателей. Но я же не могу свой окоп оборонять без мин-то этих самых, надо обязательно парочку-то захватить. Я под отцовское сиденье под переднее, пока они там ищут грибы, я потихонечку засунул. Ребята же будут рады. Ну как... я же как похвалюсь перед ребятами. Ну, когда мы насобирали грибы, все было более-менее в порядке, так сказать, эти мины, они от большого миномета, под ноги отцу-то и выкатились. Побелел он, конечно, основательно побелел. Правда, я вот грешен, из-за этого саперам, тем, кто отвечал за это разминирование более чем основательно досталось. Наказано было человек 5. Честное слово, я этого не хотел.

М. ПЕШКОВА: Михаил Головко, сын адмирала Арсения Головко об отце в цикле «Победа. Одна на всех» на радио «Эхо Москвы» в программе «Непрошедшее время».

М. ГОЛОВКО: У него очень много было друзей из писателей.

М. ПЕШКОВА: Я знаю, что Юрий Герман был его друг.

М. ГОЛОВКО: Ну, во всяком случае, у них сохранялись очень хорошие отношения. Они не встречались так часто. Очень многие люди вот сохранили с ним... да, и Юрий Герман, с войны сохранили отношения, благодаря взаимоотношениям тех времен, времен войны. Да, бывал у нас и Герман. Был такой Штейн, драматург и писатель...

М. ПЕШКОВА: И Каверин писал о вашем отце.

М. ГОЛОВКО: Симонов у нас бывал, Фадеев – я их помню. В том возрасте я не очень понимал, что это за фигуры, тот же Симонов или Фадеев, Штейн...

М. ПЕШКОВА: Взаимоотношения отца и Сталина, вот как они складывались? Где-то я читаю, что Сталин Головко не любил, где-то я читаю наоборот, что Сталин очень хорошо относился к Головко. Где же истина?

М. ГОЛОВКО: Ни у Сталина, ни у Головко уже не спросить, поэтому можно опираться только на какие-то предположения, на чьи-то воспоминания. Отец ведь вот с очень большим уважением относился, например, к Фадееву. Не смотря на все «но», потому что вот он в присутствии Сталина, Фадеев и кто-то еще... отец рассказывал маме, это я помню, что вот после того, как Фадеев застрелился, как Фадеев становился сперва мертвенно бледным, потом почти красным, возражал Сталину довольно резко. Потом его трясло после этого, но в какой-то части ему удавалось доказать что-то, и Сталин все-таки прислушивался, относился к нему, к Фадееву, - по словам опять же отца, я не присутствовал, - и с уважением, и с раздражением одновременно. Что человек смеет мне возражать, он действительно аргументировано возражает и спорит, и действительно умудряется меня убедить. Но потом, правда, постепенно у Сталина нарастало вот это вот раздражение. Он одновременно и любил, и не любил людей, которые ему возражают. Он их уважал, потому что, ну... в общем, он относился... ну, не то что уважал, он, так сказать, по-другому относился к людям, к сильным людям, которые имеют свое мнение и способны, не боятся его, ну, так явно не боятся, как другое окружение. Если нужно было решить какой-то спорный вопрос, насколько я вот сейчас представляю, Сталин старался говорить с людьми, которые могут и не очень боятся возражать. Потому что иначе он несколько раз... это надо отдельные примеры приводить. С теми, кто все время поддакивал, дела не получалось, достаточно часто не получалось. Я могу вспомнить вот историю хотя бы с Папаниным, когда в зиму с 41-го на 42-й год мы заморозили более десятка кораблей, судов, и иностранных из числа конвоя в Белом море, когда был подбит немецкой авиацией, поврежден ледокол «Иосиф Сталин». Символично с этим именем... Папанин не смотря на все предупреждения, не смотря что он вроде знаток Арктики, и вся команда, все морпути – в общем, это... такую суровую зиму промухала, своевременно корабли и суда не вывела.

М. ПЕШКОВА: Вашему отцу влетело за это?

М. ГОЛОВКО: Отчасти да. Там была организационная путаница, которая вообще свойственна России, и последнее время тоже. Когда не совсем ясно, кто кому подчинен. Подчинен ли Севморпуть командующему флотом, и в то же время Папанин по любому поводу хватался за телефонную трубку в Архангельске и звонил лично Иосифу Виссарионовичу, чем основательно его достал. И я вот знаю и со слов Микояна Анастаса Ивановича, переданным, правда, мне его сыном, что, так сказать, формально Папанин был подчинен Микояну, что Сталин уже: «Слушай, ну пусть он тебе звонит, Анастас. Что он меня дергает-то? Пусть он тебе звонит». В одном доме мы жили, в этом доме правительства, с семьей Степана Анастасовича – замечательный дядька. А на Севере сложилась немножко нелепая картина, потому что должна быть организационно, особенно в условиях войны, очень жесткая граница. Вот до сих пор отвечает Северный флот, Северный флот обеспечивает вот эту оборону, проводку, охрану, противовоздушную оборону вместе с армией, допустим, а разгрузка, вот эта проводка, планирование маршрутов – это отвечает Папанин, но при этом все это где-то должно быть очень четко согласовано. Кто-то должен быть старшим, кто-то должен сводить концы с концами, чтобы по единому плану шли конвои, действовали охраняющие их корабли. А этого и не получалось, потому что Папанин считал себя старше из близости к высшему командованию и, в общем, делал по-своему, часто не ставя в известность Северный флот. Ссорились они поэтому очень здорово. Но это было обусловлено и их личными качествами, но в большей степени и тем, что вот этого вот четкого разграничения функций и обязанностей не было. Полагалось, что они между собой договорятся, но я очень хорошо знаю, что люди далеко не все и не всегда могут договориться. Лучше всего это прописать очень жестко и развести: вот здесь ты, здесь ты, Папанин, здесь ты, адмирал Головко. И не ссорьтесь.

Сложилась картина очень неприятная к началу конвоев, что готов по всем документам... и то, что писал Черчилль Сталину, что надо было конвои проводить в Архангельск, и Сталин со слов... это описано в воспоминаниях Бадигина, Константина Бадигина, капитана дальнего плавания, писателя, что он писал письмо Сталину по поводу того, что можно обеспечить проводку конвоев в Архангельск круглогодичную. Отец против этого возражал. Идеологии не очень подверженный, тем более что из всех расчетов исходили, что будет там 5-6 крупных ледоколов, которых физически не было, их пришлось потом... слава богу, что удалось перегнать ледокол «Микоян» с его, в общем-то, фантастическим переходом с Черного моря через Штаты, там, через Атлантику и на Север с модернизацией. Там было, собственно, 2 более или менее крупных ледокола: «Иосиф Сталин», вот который немцы повредили, повредили из-за того, что авиационное прикрытие не было согласовано, действия ледокола не были согласованы с действиями авиации Северного флота, не увязали. Это конечно, штабная ошибка, что его не прикрывали как следует авиацией. И второе ледокол – «Ленин». Поменьше, он, кажется, назывался еще «Добрыня Никитич», это английской постройки еще заказанный... Во время Первой мировой войны, до Второй мировой войны. И вот это вот разногласие... отец мог вспыхнуть, видимо, он мог наговорить. Из его мемуаров убрали целый кусочек, когда узнал, что знаменитый капитан Воронин, блестящий ледовый капитан, знаток Севера, он назначен... он болел, и ему долго не разрешали служить, потом все-таки медкомиссия поддалась его уговорам, просьбам. Ему написали справку, у него плохо с легкими было, что-то такое, кажется. Служить может, но простужаться нельзя. (смеется) Немножко забавно. Присвоили ему звание старшего лейтенанта и отправили учить молодых матросов морскому делу в какое-то, значит, подготовительное училище. Когда отец об этом узнал, он пишет так, что: «Когда я об этом узнал, я позвонил Папанину и сказал все, что я по этому поводу думаю, об эффективности использования людей, о Папанине, об организации». Ну, я представляю, как это звучало, так сказать, на мужском, флотском языке. Папанин очень обиделся. Ну, отец добился того, что Воронин был подчинен Северному флоту, ему было присвоено звание капитана 2-го ранга, и он был старшим лоцманом Северного Морского Пути. И эффективность его работы... то есть, он сделал очень много, и действительно это был исключительный ледовый капитан.

М. ПЕШКОВА: А почему ваш отец не получил героя? Он столько сделал для Северного флота! Он раздавал награды, звезды. А сам не был героем страны.

М. ГОЛОВКО: Из командующих флотами получил героя Советского Союза только адмирал Юмашев, который воевал с Японией там около двух с небольшим недель, и хотя Тихоокеанский флот показал себя хорошо, но вряд ли те действия можно сравнить с четырьмя годами войны Севера, или Балтики, или Черного моря. Получил героя Советского Союза адмирал Октябрьский, к которому, в общем, и у адмирала Кузнецова, и у высшего командования по поводу обороны Севастополя, по поводу действий на Черном море вопросов и замечаний было более чем достаточно. Во-первых, отец... все-таки количество наград у него довольно большое: четыре ордена Ленина, четыре ордена Красного Знамени. Потом он больше всего гордился... честно сказать, вот самые его любимые – это были Нахимова и Ушакова. Пожалуй, самые красивые из советских орденов. Я позволю себе высказать свое частное мнение. И они по-настоящему флотские и безумно дорогие на рынке коллекционеров.

М. ПЕШКОВА: Где конец войны застал вашего отца?

М. ГОЛОВКО: 9 мая в Полярном, там же, так сказать, на должности. Лучше всего Алексей Герман описывает... Алексей Юрьевич Герман или Алексей Георгиевич Герман описывает. Он мальчишкой там был и рассказывал мне, как это было, как собрались англичане, там, канадцы, англичане, американцы, наши вместе. Как, значит, лидер «Баку» стоял, значит... это большой эсминец-лидер. И как на его, так сказать, ходовом мостике, там на крыльях мостика оборудовали что-то вроде трибуны, и как все аплодировали, и как вышел отец, подняли флаги расцвечивания. Герман-младший рассказывал, что все говорили, что после войны все сразу будет. «И как только сказали, что победа, я бегом побежал в магазин продовольственный - шоколадки, вот сейчас все будет!» И ничего нет. Говорит, это было такое расстройство! (смеется) Вот же, объявили победу, все должно появиться! И потом он побежал вот на этот самый, на митинг, и стал смотреть, как отец открывал, ну, там торжественная часть, отец вышел, поздравил всех с победой, сказал: «Североморцы, я горжусь, что товарищ Сталин поручил мне во время этой тяжелейшей войны командовать такими людьми, как вы». И заплакал. И заплакал, закрыл глаза, и его куда-то туда назад, назад как-то толкнули, вышли другие адмиралы. Положение спасли два английских аккордеониста, которые сразу заиграли бравурную музыку, все, значит, закричали «Урра!», «Да здравствует!». Отец появился много позже, отплакав там где-то дальше свое... У отца уже немножко барахлило сердце. У него умерла первая жена в 44-м еще. Для него это была трагедия. Потом был достаточно сложный, неудачный.... ну, брак, пожалуй. Потому что, в принципе, тогда, я не помню до какого года, но до войны и после войны какое-то время мы же признавали гражданские браки официальными. Не надо было этого штампа. Как Хрущев прожил всю жизнь со своей Ниной, не регистрируя. Проблемы возникли только после его снятия с должности. Вот у отца был довольно... относительно непродолжительный брак с Ниной Вячеславовной Горской, которая была женой Чиркова, артиста Чиркова, Бориса Чиркова, знаменитого... Она то уходила к отцу, то возвращалась. И когда, по рассказам... был такой Арнштам, кинотеатральный деятель, от него я слышал эту историю мальчишкой тоже еще, что они спрашивали: «Нина, почему ты не уйдешь к Головко? Ну он же тебя любит, ты с ним, так сказать, вроде тебе хорошо». Отвечала она: «Я не знаю, как дальше сложится. Он сегодня адмирал, а завтра – дерьмо». Она крепче говорила. А Чирков всегда Чирков. Кончилось все это довольно грустно, потому что ее арестовали... за связь с английской разведкой, хотя реально это было знакомство, которое благодаря отцу произошло, с английским военно-морским атташе, уже после войны. Отец был назначен в Москву в 46-м году сперва замом начальника Главного штаба ВМФ, потом начальником Главного штаба ВМФ. Потом этот Главный штаб переименовали в Генеральный морской штаб. Ну, это были уже такие вот дерганья типа нашей вот «милиция-полиция», которая мало что меняет, а вносит много неразберихи. И вот Нину Вячеславовну Горскую арестовали, она отсидела довольно большое число лет. И Чирков через несколько месяцев после ее ареста, он быстренько оформил развод и распродал ее бриллианты немереные, в частности и те, которые дарил ей отец. После войны масса вещей из Германии заполнила наши антикварные и ювелирные магазины, и по нынешним временам, если соотносить с зарплатой отца, с денежным обеспечением, это стоило копейки. Он считал, что из нее будут выбивать показания на него, и это действительно было так, потому что вот по рассказам такого политработника Зонина, контр-адмирала Зонина, которого тоже арестовывали, из него тоже выбивали показания на Головко.

М. ПЕШКОВА: Все рассказанное Михаилом Головко казалось безумно интересным. И про станицу Прохладную, об истории ее названия, где родился будущий адмирал, и о том, что с ним было до службы на Севере, каким он принял флот менее чем за год до войны и о заботе его о моряках, как он ходил встречать и провожать корабли, как в него верили и любили, как он страдал, узнавая о гибели своих подчиненных, детские воспоминания сына и рассказы о сослуживцах отца, о тех Головко, кто посвятил себя морю. Проговорили весь вечер, словно лично была знакома с командующим Северного флота. Ольга Рябочкина звукорежиссер, я Майя Пешкова, программа «Непрошедшее время».