Победа. Одна на всех. Маршал Жуков (продолжение...) - Эра Жукова - Непрошедшее время - 2010-08-15

М. ПЕШКОВА: Нынешний год – год особенный, год 65-летия Победы. Четырехлетний период нашей борьбы с врагом описан во множестве книг, в том числе и в многочисленных мемуарах. Помню, с каким трудом достали мемуары Георгия Константиновича, трехтомник, как читали его вслух, а старенький папа – рядовой Советской Армии, по возрасту мог на войну и вовсе не идти – надевал на нос очки, и мы усаживались вокруг стола и слушали не перебивая. Жуковские мемуары – отдельная передача. Я же пришла в гости к Эре Георгиевне Жуковой вовсе не расспрашивать о боях, пожарищах, победах и товарищах маршала. Я пришла, чтобы услышать о семье и об отце.

А как вы добирались до Куйбышева? Поездом?

Э. ЖУКОВА: Мы не одни туда ехали, многие из Москвы были отправлены. Вы сказали, что из Сокольников. Не из Сокольников. Когда отец был назначен начальником Генерального штаба, ему дали квартиру на улице Серафимовича, в этом знаменитом доме правительства.

М. ПЕШКОВА: На набережной.

Э. ЖУКОВА: Да, дом на набережной. Мы там очень недолго жили. Мы ехали в эвакуацию со многими другими семьями. Буденные, Тимошенко, семья Вознесенского, Булганины. Вот так, видимо, подобрали нас всех, отправили нас подальше, чтобы уже голова не болела. Мы в дороге со многими познакомились, нас там тоже расселили практически в одном доме, нам досталась квартира вместе с семьей генерала Тюленева, был такой конник. Мы со многими подружились, потом во время войны поддерживали близкие отношения.

М. ПЕШКОВА: Я знаю, что вы там подружились с Майей Вознесенской, она стала вашей подругой на всю жизнь.

Э. ЖУКОВА: Да, точно.

М. ПЕШКОВА: И вы собирались на фронт?

Э. ЖУКОВА: Не то что собирались, но мечтали, собирали какие-то сухарики, сушили, чтобы было на первое время, тайком прорабатывали направление, как мы будем добираться. Но об этом было известно, и наши сборы были пресечены, никакого побега не получилось. Мы с ней действительно очень близко общались. Она, по-моему, была даже помоложе. Мы во дворе играли вместе, учились в школе.

М. ПЕШКОВА: Когда из Куйбышева вы вернулись в Москву? Вы там не очень долго были, да?

Э. ЖУКОВА: Мы отправились в августе 41-го, а вернулись в 43-м, тоже в августе. Я там один класс училась, шестой. Когда мы вернулись, в седьмом классе я училась в московской школе.

М. ПЕШКОВА: Когда вы были в Куйбышеве, отец за вами прислал самолет, и вы были у него в гостях в Перхушково. Это уже после того, как немец был отбит от Москвы, да?

Э. ЖУКОВА: Всё совершенно правильно. И это такая яркая страница в жизни нашей семьи… Пожалуй, эта поездка и потом Парад Победы – это наиболее запомнившиеся странички жизни нашей семьи. А уж то, что мы попали к нему на фронт, это было что-то необычайное.

М. ПЕШКОВА: Как вы добирались из Куйбышева до Перхушково?

Э. ЖУКОВА: Папа написал и сказал, что мы можем к нему приехать. Одно это приглашение уже значило так много… И мы собирались, по всему дому был ажиотаж. Мы собирались, и все нам завидовали. И полетели мы туда самолетом. Самолет был за нами прислан. И мы летели туда ночью, было очень холодно.

Это был второй мой полет. Потому что один раз мы летели, с папой тогда, из Монголии, а это мы уже полетели без папы, сидели на железных скамейках. Это был военный самолет. Он, конечно, был не особенно и приспособлен. Но всё это было ерунда, потому что мы знали, что мы увидим папу, будем с ним какое-то время. Это был канун 1942 года. Наверное, самые последние числа декабря.

Прилетели, он нас встретил. Было столько радости. Была елочка, потому что Новый год. Сестра была маленькая, она, конечно, зашлась от радости, и я тоже, и мама. Настолько яркие впечатления… Отец тоже был рад, улыбался. Это трудно сказать, это яркие страницы в памяти, которые просто невозможно выразить словами. Но это было так замечательно.

М. ПЕШКОВА: Я знаю, что сестра объелась конфет.

Э. ЖУКОВА: Это было нечто. Действительно, были конфеты, она переусердствовала. Там же квартира была не очень большая.

М. ПЕШКОВА: Это был штаб.

Э. ЖУКОВА: Это был штаб и была комната, где он отдыхал. Я помню, что нас положили спать ночью вместе с моей сестрой. Она плохо себя чувствовала, не давала мне спать. Она говорила: «Я кашляю». Ее, видимо, мутило. Это было нечто.

Была же зима, но погода была изумительная. И на следующее утро мы вышли гулять все вместе. Такой яркий снег, чистый. Посторонних никого не было, машин не было. Девственный снег. Мы так радовались. Даже фотографии остались. Видно, какие мы все довольные, как мы счастливы и довольны, что мы с папой. К сожалению, это недолго длилось, всего несколько дней. Потом пришлось собираться опять в Куйбышев.

Мы там дожили до того момента, когда нам разрешили вернуться, это было в 43 году. И вот когда мы вернулись, отцу дали квартиру на Грановского. И вот тогда мы тоже со многими оказались в одном доме, и дружба, общение продолжалось. Хотя надо сказать, что сам папа, он мало с кем из этих людей, с которыми он работал, вместе они служили… Но мы семьями близко общались со многими, особенно с семьей Буденного у нас были очень добрые отношения, дружеские. Тимошенко тоже, мамы дружили, и мы с детьми дружили. Очень много интересных воспоминаний. Как-то всё не расскажешь, всё не вспомнишь.

Были очень теплые отношения, многие из подруг очень часто вспоминали и папу, и маму особенно. Мама была необыкновенно добрым человеком, отзывчивым. Я сейчас иногда встречаюсь со своими сокурсниками, и мои подруги вспоминают, как они приходили к нам в дом. Жизнь студенческая была, сами знаете, не особенно сытная. И когда они приходили к нам в дом, мама всегда не выпускала никого, чтобы не посадить за стол, не накормить. Все ее очень тепло вспоминают всегда.

М. ПЕШКОВА: Отец во время войны наезжал в Москву по своим рабочим делам?

Э. ЖУКОВА: Конечно. Очень часто приходилось ему приезжать, но на очень короткое время. Обязательно, если только позволяла какая-то минутка, он приезжал, иногда ночевал. Я помню, сохранилось одно папино письмо маме, где он очень тепло написал ей: «Дорогой Шурик, дорогая моя, заскочил на минутку, было очень мало времени. К сожалению, тебя не застал. Ты не обижайся. Я, может быть, виноват, что не предупредил, не было возможности. Но ты не обижайся, разделим вину пополам». А мы с мамой были в театре в это время. Он очень сожалел, но так и не увиделся с нами. Другие были оказии, когда он приезжал и мы виделись. И мы были, и мама была. Общение было. Он писал записочки, они у нас сохранились, такие маленькие-маленькие, красным или синим карандашом, буквально два слова: «Дорогие мои Эрочка, Эллочка, продолжаю бить врага. Как ваша учеба? Как вы? Пишите. Мне самому некогда». А потом уже были общения, тоже довольно частые, но по телефону. Была установлена связь, ее называли ВЧ.

М. ПЕШКОВА: Это правительственная связь.

Э. ЖУКОВА: Да, правительственная связь. И он частенько нам звонил, и мы общались по телефону.

М. ПЕШКОВА: Я знаю, что ваша матушка баловала Георгия Константиновича посылками, и это доставляло ему огромную радость. Что он по этому поводу писал или говорил?

Э. ЖУКОВА: Он был очень доволен, ему было приятно, что мама помнит все его любимые какие-то вещи. Она посылала ему и капустку, и брусничку. Мама сама всё это делала. Он очень это любил, всегда ее благодарил специально, писал: «Спасибо тебе за такие подарки». Она делала это регулярно, как только позволяла обстановка. Это ему, видимо, скрашивало фронтовую жизнь. С нами он мало разговаривал о фронтовых делах, все-таки девочки, а маме, судя по письмам, он рассказывал. Помню, про ранение Ватутина написал маме. К сожалению, вот так получилось.

М. ПЕШКОВА: Это было очень тяжелое ранение, когда отняли ногу Ватутину.

Э. ЖУКОВА: Да. И он очень переживал по этому поводу, потому что очень хорошо относился к Ватутину. Пришлось поехать и заменить его. Он рассказывал об этом маме. Я помню, в первые годы войны тоже как-то рассказывал о том, что «стараемся организовать оборону и наступление; к сожалению, досаждают предатели».

М. ПЕШКОВА: Почему Жукову приписывают, что он человек веры и что он верил в бога? А что, при Сталине не могли покарать за это? Перед битвой за Москву он взял самолет и с иконой облетел вокруг Москвы.

Э. ЖУКОВА: Вы знаете, это такая ерунда… Это говорят люди, которые не жили в те годы. Я-то даже знаю, что этого не было и не могло быть по определению, как теперь говорят. Конечно, он был крещенным, по своему детству, по деревенской жизни он, конечно, был верующим. Но вся его последующая жизнь, вся его и служебная, и личная жизнь, она, конечно, была далеко от того, чтобы участвовать в таких мероприятиях. Никаких икон он не возил на себе, этого просто не могло быть. Он был, конечно, человеком своей эпохи, как многие другие. И те, кто говорят, они, конечно, просто не знали обстановки, которая была.

Он был человеком дисциплинированным, он по отношению и к Сталину, и к Ворошилову, и к Буденному был подчиненным. Конечно, он понимал, что его просто покарают за это. Я не знаю, он мог в душе сказать «слава богу», «с нами бог», это он мог в силу воспитания деревенского. Но так сказать, что он какие-то мероприятия проводил или вообще считал, что от этого зависит победа, успех или неуспех какой-то операции, это просто смешно. Он надеялся на себя. Он настолько продумывал все детали каждой операции... Причем тут эти иконы? Если бы возил, как кто-то написал, что он возил в машине икону… Вокруг него были люди, сами понимаете…

М. ПЕШКОВА: Стучавшие.

Э. ЖУКОВА: Так и было. Столько всего наговорили – и что было, и что не было. А потом ведь он же чуть не пострадал в 37 году, когда собирали на него компромат, один из пунктов был, что он мою сестру крестил. Этого не было, но это сказали, писали.

М. ПЕШКОВА: Второй раз компромат на него собирали в 47-м. Решили умалить достижения Жукова?

Э. ЖУКОВА: Еще как. Причем хорошо, если бы какую-то правду говорили, а то ведь фабриковали документы, высасывали буквально из пальца. В 37 году ему удалось отстоять свое доброе имя. Поскольку он был на хорошем счету и у него были успехи колоссальные, его оставили в покое. А в 46 году он уже сам был на виду, и силы уже были покрупнее, уже и КГБ, и Берия – все были. Тут уже труднее было. Были обыски.

М. ПЕШКОВА: Т.е. машина была запущена. А что они искали у вас? Что можно было искать у маршала? То, о чем пишут сейчас в разных книгах, что якобы из Германии Жуков привез сундук с украшениями. Зачем они ему были нужны?

Э. ЖУКОВА: Я не знаю, на кого это было рассчитано. Конечно, в доме уже был какой-то достаток. Конечно, были какие-то возможности, многое покупалось, приобреталось. Кстати, отец имел – теперь мы это называем чеки – документ на приобретение, какие-то сертификаты. Я это доподлинно видела, знаю. Но, в общем, ничего необыкновенного. Я знаю, что в других семьях было гораздо больше. Но тут просто надо было. Надо было собрать материал, компромат. Собирали потихоньку-потихоньку. А уж то, что в газетах или еще где-нибудь писали, что на даче какие-то километры ковров…

М. ПЕШКОВА: И был обыск на даче. Жуков потом смотрел опись, и из описи исчезли кое-какие вещи. Значит, к чьим-то рукам прилипли. Прилипла та же брошка, которую подарила Русланова вашей маме.

Э. ЖУКОВА: Вы знаете, целая история связана с этой брошью, некрасивая история. Это было на банкете у нас дома, на даче. Банкет был по случаю Дня Победы. Было очень много интересного, люди были интересные, военачальники. Русланова, с которой наша семья очень дружила, мы ее просто боготворили и обожали, вот она встала с необыкновенным тостом, она сказала, что «военачальников правительство, государство оценило по заслугам, это всё замечательно, но никто не догадался отметить, наградить их жен, которые вынесли все тяготы не меньше, чем их мужья, сами военачальники, и я считаю своим долгом наградить тем, чем могу, жену нашего военачальника маршала Жукова Александру Диевну».

Мама жутко засмущалась, я помню, прямо не могла в себя придти. А Русланова вынула из сумочки красивую брошку в виде звезды, она была довольно большая, старинная, какой-то необыкновенной огранки. «Я это дарю жене маршала, которая прошла с ним с самого начала, всё пережила, всё перенесла: и портянки, и все тяготы переездов, и вот теперь она жена полководца». Она рассказала историю этой броши. Она ведь была не просто так брошка, где-то приобретенная, она принадлежала жене Пушкина Наталье Николаевне. Русланова рассказала, что владельцы согласились передать ее или, видимо, продать только тогда, когда узнали, что это предназначено жене маршала Жукова.

И вот эту прекрасную брошку люди, которые устроили обыск… Кстати, это было не на даче, это было на улице Грановского, это было на моих глазах. Обыск был унизительным, противным. Я уходила в институт – обыск начался. Я вернулась из института, а он всё еще продолжался. Для отца это было очень большое унижение и переживание. Не случайно вскоре он заработал первый свой инфаркт.

М. ПЕШКОВА: Вы говорили о том, что очень сильное впечатление от Парада Победы. Это было 24 июня 1945 год. Шел дождь. Неужели дождь не затмил эти воспоминания? Ведь все промокли до нитки.

Э. ЖУКОВА: Никто, по-моему, не обращал внимания на этот дождь. Правда, это был не ливневый дождь, а моросящий. По-моему, мы даже зонты не поднимали. Мне он совершенно ничего не затмил. Когда отец выехал на Красную площадь на своем великолепном коне, которого звали Кумир – сейчас прямо вижу перед глазами, – это было настолько впечатляюще… Во-первых, мы всегда любовались отцом. У него была очень хорошая посадка, он всегда был красив на коне. Конечно, он уже немножко пополнел. Сам очень переживал, говорил: «Как я там буду выглядеть на коне?» Не знаю, может быть, я уж как дочь не видела каких-то недостатков, но для меня это было одно из самых ярких впечатлений после нашей поездки к нему в Перхушково. Парад Победы – это незабываемое. Многое забылось, а это, наверное, никогда не забуду, буду умирать – не забуду.

М. ПЕШКОВА: Я хочу вернуться к теме опалы. Опала в жизни Жукова была дважды, 46 год и второй раз – хрущевская опала. Сталин, видимо, не мог простить ни тех побед, которые одержал Жуков, ни всенародной любви. Это способствовало тому, что случилась первая опала. Почему случилась вторая опала, во времена Хрущева? Ведь они же были в очень хороших отношениях с Хрущевым.

Э. ЖУКОВА: Более того, в трудную минуту папа его просто выручил, помог ему. Видимо, у него были основания рассчитывать на то, что он его не предаст. Но получилось как раз наоборот. Когда он пришел ему на помощь, он, видимо, использовал какие-то средства. Это даже известно, что он организовал доставку на военных самолетах всех делегатов съезда. Когда надо было, чтобы все присутствовали, отец это обеспечил.

Видимо, Хрущев, будучи, с одной стороны, благодарным, с другой стороны, понял, и понимал, и боялся, что человек имеет такую силу: а вдруг что-нибудь… Он, конечно, поступил гораздо более жестоко, чем Сталин. Сталин его не лишил любимого дела. Он его послал на один округ, потом на другой. Отец, конечно, переживал, ему было чисто по-человечески неприятно, трудно было совладать с собой. Во-первых, он никогда никому не показывал.

Даже мы в семье, наверное, не догадывались, насколько сильно он переживал. Я думаю, что достаточно переживал. Он работал, не покладая рук, и в очень короткий период времени он поднял Одесский округ на более высокий уровень, потом Свердловский. Он очень много работал, с большим воодушевлением, отдавался работе. Там, видимо, и природа способствовала – у него было настроение очень хорошее. Я там не очень много бывала, приезжала только на каникулы, я в институте училась. Сестра там бывала больше. Он занимался своим делом.

А то, что сделал с ним Хрущев, это самое настоящее предательство, иначе я не могу сказать. Конечно, в его тяжелой болезни исключительно Хрущев виноват. Так что простить ему наша семья никогда не могла. Нехорошо об ушедших людях говорить плохо, но у меня до сих пор нет какого-то извинения. Я даже не хочу понимать. Я так думаю, что, если ты хотел человека унизить, убрать, может быть, со своей дороги… Зависть была элементарная. Но так поступить…

Папа даже обращался к нему не один раз, что он готов быть на любой работе – на преподавательской, на округ, предлагал свои услуги, только чтобы не остаться без армии. Это была его жизнь, он не мыслил себя иначе никак. Но был ответ постоянно – «считаем нецелесообразным». Так вот они его и отставили от армии. И тут, конечно, при всем при том, что он был стойким, мужественным человеком, но довели его до болезни.

И я уверена, что, если бы не это последнее хрущевское отношение и такая некрасивая история, он бы еще долго жил. Потому что по натуре он был очень сильным физически человеком. У него мать была очень сильная физически. Ему передали эту силу и здоровье. Потом он никогда не злоупотреблял какими-то вредными привычками. Он был по-настоящему здоровым человеком. Он жил бы еще и жил. Но это были переживания, которые были выше его возможностей.

М. ПЕШКОВА: За пределами передачи остались полководческие заслуги маршала. Каким его видела старшая дочь Эра Георгиевна, именно об этом я хотела расспросить дочь маршала Жукова. Наталья Квасова, Алексей Нарышкин – звукорежиссеры. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».