К 70-летию 5-го российского Нобелевского лауреата. Иосиф Бродский и Андрей Сергеев. Воспоминания Людмилы Сергеевой - Непрошедшее время - 2010-05-23

"Аллен Гинзберг прокомментировал каждый шаг мировой поэзии, вращавшейся вокруг него, и своим аппаратом профессионально снял меня с Иосифом и Питером Орловским. Орловский вышел нерезко. Я - замерзшей куклой, а Иосиф парит, не касаясь ногами асфальта". Андрей Сергеев, стр. 463, Omnibus, М., НЛО, 1997.

Андрей и Людмила Сергеевы. Британская выставка в Москве, Сокольники, 1959 г.br>

Библиотека иностранной литературы. Американский поэт Стэнли Кьюнитс и А.Сергеев, его представлявший.

А.Сергеев, Середина 60-ых.

Телеграмма 64-ый год

Поздравления со Старым 67-м годом с рисунками Бродского (открытка)

Открытка сентябрь 67-го года (за месяц до рождения сына)

М. ПЕШКОВА: Людмила Георгиевна Сергеева, первая жена переводчика историка литературы Андрея Сергеева, не просто приятельствовали с Бродским, но были его первыми друзьями. Накануне дня рождения поэта встретилась в нашей редакции с редактором дайджеста «Библиоглубос», ученицей Андрея Синявского и Дувакина, одним из редакторов трехтомника писем Андрея Донатовича, Людмилой Сергеевой. Но ныне разговор о нобелиате.

Л. СЕРГЕЕВА: Впервые имя Иосифа Бродского Андрей Сергеев и я услыхали от Анны Андреевны Ахматовой в мае 1961 года, когда навестили ее в Ленинграде еще на улице Красной Конницы. Она в разговоре сказала: «Профессор Максимов очень хвалит молодого ленинградского поэта Иосифа Бродского». Но она тогда еще не была с ним знакома и стихов его тоже не читала. Мы же прочитали стихи Иосифа Бродского в 1963 году. Мы встретили на пляже в Паланги Толю Наймана, спросили его о Бродском. Он сказал, что у него есть машинопись его стихов. И вот я помню этот замечательный день, когда мы сидели на дюнах у Балтийского моря и читали толстую пачку стихов Иосифа. Конечно, и в ранних стихах было такое, что некоторые горожане в то время и в Москве и в Ленинграде писали, но вот «Рождественский романс», «Я обнял эти плечи и взглянул» и особенно его длинные вещи «Холмы», «Исаак и Авраам» Андрея Сергеева особенно поразили. Он сказал: «Боже мой, такой молодой, такой талантливый и такая поэтическая мощь! Прямо русский 18 век!». Анна Андреевна рассказывала Андрею Сергееву, что она очень беспокоится, что над Иосифом сгущаются тучи в Ленинграде, поэтому она всякими способами пыталась задержать его в Москве в начале 1964 года и попросила Андрея придумать ему какие-нибудь переводы. И вот 3 января 1964 года появился у нас на Малой Филевской улице. Вошел необыкновенно красивый, молодой, рыжий, с потрясающими веснушками, с застенчивой улыбкой. Человек, готовый тут же к любому разговору. Мы проговорили, наверное, часа два с лишним. Ясно было, что он очень умен, начитан в русской и в англоязычной поэзии. У него замечательное чувство юмора. А обаяние такое, что может прошибить любые стены. Андрей тут же стал ему говорить, какие он замечательные пишет длинные вещи, что вообще с 18 века, исключая «Евгения Онегина» Пушкина никто и не писал. Иосиф делал реверансы в сторону Андрея по поводу переводов Фроста. Он начал говорить, что три года прожил под влиянием Фроста, под этой звездой. Он понимает, какой это великий поэт. И даже сказал такую нам фразу: «Когда я только со своими стишками выходил в люди, то мне хотелось научиться писать, как Найман. Когда я прочитал Фроста, я понял, что мне так никогда не написать». Говорил, какой это великий поэт, как вы на него вышли. И Андрей от восторга, что есть человек, который понимает масштаб Фроста, просто обнял его и поцеловал. Дело в том, что Андрей Сергеев начал переводить Фроста уже в конце 50-х годов, как раз мы поженились. А обратил на него внимание еще школьником в знаменитой антологии Зенкевича и Кошкина «Поэты Америки. ХХ век». Но здесь, куда бы он ни появлялся в какие редакции, никто этого Фроста печатать не хотел. И даже в «Иностранной литературе», где Андрея Сергеева любили и уже публиковали, ответственный секретарь редакции Борис Розенсельт говорил: «Ну что этот ваш Фрост о морковке и какой-то ерунде пишет и зайчиках? Приносите какого-нибудь стоящего поэта!». И только когда Фрост прибыл в нашу страну как посланник президента Кеннеди, Союз писателей разыскал Андрея (нас тогда не было в Москве), немедленно потребовали какие-то его переводы. И позже вышла и книжка.

М. ПЕШКОВА: Может быть, еще сыграло здесь роль, что Фрост номинировал Ахматову на Нобелевскую премию и побывал у нее в Комарово?

Л. СЕРГЕЕВА: Вы знаете, Иосифа в городе тогда не было. Вряд ли. Он сказал, что впервые он прочитал Фроста еще в машинописи в переводах Андрея Сергеева, которая ходила по рукам. Там был и Джойс, были и другие поэты. Но вот Фрост произвел на него такое впечатление. И надо сказать, что Фростом Иосиф интересовался и любил его всю жизнь. И тогда, когда он жил в Америке, замечательно знал английский язык и писал свои эссе на английском. В 1994 году он написал эссе о Фросте «Скорбь и разум». Это такой тонкий и такой глубокий анализ стихов Фроста, что у меня такое впечатление, что он пытается американцам растолковать, какой это гениальный поэт, хотя Фрост там увенчан всеми возможными почестями. Но как мы ни пытались помочь Анне Андреевне задержать Иосифа в Москве, Андрей дал ему переводы австралийцев, потому что он в то время был составителем австралийской поэзии ХХ века, а я ему сказала, что комната, в которой мы находимся, в его распоряжении. Там стояла качалка, которую он всегда любил, и диван, которому он потом посвятил стихи. Хотя мы видели его первый раз, он был так расположен и так открыт, что я подозреваю, что свою любовь к Фросту он немедленно перенес на Андрея Сергеева. Он сказал, что у него проблемы с любимой, что он немедленно должен отправиться в Ленинград, что его приезд там необходим и что он сегодня же туда уезжает. И сказал он это так определенно, что мы поняли, что никто его остановить не может. Да и, наверное, не вправе. И вот таким образом он полетел навстречу своей судьбе. Там был мерзкий суд. Меня иногда спрашивают, удивило ли нас поведение Бродского на суде. Вот знаете, совсем не удивило, хотя мы видели его перед этим один раз. Но он произвел впечатление человека столь независимого, с чувством собственного достоинства и неподверженного никаким флюидам советскости, что когда он говорил, что он поэт, а ему говорили: «А кто вам это сказал?», а он отвечал: «А кто мне сказал, что я человек?» или «А где вы учились на поэта?», а он сказал «Я думал, что это от Господа Бога», - он был абсолютно естественен там. А всем казалось, чем-то… А это было его естество. Потом он оказался в Норинской. И Андрей попросил у Анны Андреевны адрес Иосифа. И написал ему письмо. Первое, о чем он спросил: не нужен ли ему большой англо-русский словарь, есть ли у него какие-то англоязычные поэты. И советовал ему со словарем как можно больше читать самых сложных поэтов: один раз, второй, понятно, не понятно – но тем не менее необходимо это делать. Иосиф написал нам, что словарь у него есть и антология англо-американских поэтов тоже есть. Тогда Андрей послал ему томик замечательного английского поэта Браунинга. И написал: давайте будем с вами вместе переводить Браунинга на русский. Хотя, конечно, тогда английский Иосифа был еще не для Браунинга. Но Иосиф написал, обрадованный, что это замечательно. И вот таким образом он вгрызался просто в английский язык, который он уже любил. Там он изобрел свой способ переводов. Он переводил очень точно первую строчку, последнюю, соблюдал размер, количество строк, а внутри мог наполнять чем-то своим. Андрей Сергеев утверждает, что вот такое стихотворение Иосифа Бродского «Деревья в моем окне, в деревянном окне…» идет от Фроста «Дерева у окна». И вот такое чтение скрупулезное со словарем английских поэтов замечательных, которые, естественно, были в антологии, оказалось невероятной школой по овладению языка, по расширению собственного словаря, по расширению горизонта, и, наконец, по утолению жгучей жажды по мировой культуре. По письмам Андрей и Иосиф очень сдружились. Они писали друг другу регулярно, как доставляла почта. Я Иосифу написала только один раз. Причем написала о том, что Андрей невероятно его любит. Я такой нежности к мужчинам и к собратьям еще никогда не видал со стороны Андрея. Причем написала потому, что все эти чувства Андрей изливал мне, понимая, что, человек сдержанный, он мог в письмах быть суховатым, дидактичным. И написала Иосифу, что самым большим праздником для нас будет его освобождение. И если он приедет к нам. Что Иосиф и сделал. Он из Архангельска прямо прилетел в Москву. Он предупредил нас, что пригласит сюда и Марину Басманову. И вот в сентябре 1965 года они у нас на Малой Филевской улице и встретились после ссылки. Иосиф ничего не рассказывал о ссылке и очень не любил расспросов об этом. Единственное, что он несколько раз в нашем присутствии рассказывал, но это он повторял и Соломону Волкову в своих интервью, что в столыпинском вагоне, в котором он ехал в ссылку, в жуткой тесноте, в невыносимых условиях, с ним сидел старый крестьянин с натруженными руками с длинной бородой, в летах, которому дали огромный срок за то, что он украл мешок зерна в колхозе. Иосиф говорит: «Я понял, что он никогда уже не выйдет на свободу. И ни одна живая душа ни у нас в стране, ни за границей – никто о нем не похлопочет». И после этого он сказал свою замечательную фразу Андрею Сергееву: «Андрей Яковлевич, если меня еще раз посадят, я вас очень прошу: не хлопочите обо мне». Иосиф нам еще рассказывал о двух озарениях, которые были в его жизни и которые оказались судьбоносными. Первое было, когда он самовольно покинул экспедицию в Якутии. Это, кажется, был 1961-1962 гг., я могу и ошибаться. Но довольно рано: он был еще молодым. И перед тем как лететь в Ленинград, он зашел в книжный магазин и купил томик Баратынского. Сел и там же на лавочке, в Якутске прочел от начала и до конца. И был так потрясен! До того он Баратынского не читал. Баратынский стал навсегда его любимым поэтому 19 века. И тут он понял: во чем мне надо заниматься. Второе потрясение было уже в Норинской, когда он со словарем разбирал стихи и попал на стихотворение Одена 1939 года «Памяти У.Б.Йейтса». И когда он наткнулся на строчку «Время боготворит язык и прощает всех, кем он жив», он подумал, что это было то, что в нем зрело и что сказалось Оденом. Но он подумал, что он это придумал. И он начал еще и еще со словарем это читать. Но потом понял, что не ошибся и что так и есть. И уже в Америке в 1983 году в своем эссе об Одене Иосиф писал: «И ход мыслей, которым это утверждение дало толчок, продолжается во мне по сей день». И еще он скажет: голосом музы является диктат языка. Первый подарок на день рождения Андрею Сергееву 3 июня 1966 года: он привез стихотворение «Остановка в пустыне». Нам невероятно понравилось это стихотворение:

Теперь так мало греков в Ленинграде,

что мы сломали Греческую церковь,

дабы построить на свободном месте

концертный зал. В такой архитектуре...

И Андрей даже тогда ему сказал: стихотворение гениальное, и вообще – это название для книжки. Что потом Иосиф и сделал: это стало названием его сборника. Вообще Андрей Сергеев никогда не стеснялся и при людях про стихи Иосифа, которые ему понравились, «гениально». Некоторые люди потом ему говорили: ну что ты, Андрей, портишь молодого поэта. Но Андрей считал, что говорить человеку надо, когда он написал гениальные стихи: это не каждый день бывает. Но вот оказалось, что те, кто говорил Андрею, что этого не надо говорить, ошиблись. Помню, как раз на конференции в Петербурге возник этот вопрос…

М. ПЕШКОВА: На конференции, которая прошла на прошлой неделе?

Л. СЕРГЕЕВА: На прошлой неделе, да. В музее Ахматовой. И вот за круглым столом я как раз добавила, когда шла речь о том, что Иосиф довольно рано говорил, что вот бы получить Нобелевскую премию… И Андрею очень нравилось, когда Иосиф читал куски «Горбунова и Горчакова». И Андрей всегда говорил: когда вы закончите, когда вы закончите. И вот, наконец, в 1968 году эта грандиозная, гениальная вещь была закончена. И Андрей прочел это, уже не с голоса, а глазами и сказал: ну, гениально! Иосиф спросил: тянет на Нобелевку? И Андрей Сергеев ему сказал: «Несомненно! Я вам сегодня ее даю!». Так что это был 1968 год.

М. ПЕШКОВА: Напомните слушателям, что это за произведение «Горбунов и Горчаков».

Л. СЕРГЕЕВА: «Горбунов и Горчаков» - это такое длинное произведение. Я должна сказать, что еще из Норинской он стал нам присылать стихи, которые он там писал. Это стало очень отличаться от того, что он писал до Норинской. При всем том, что так было тяжело и трудно, это тоже было своим Голдином для Иосифа Бродского, потому что оттуда пошли такие стихи, как «С грустью и нежностью А. Горбунову», «Как тюремный засов разрешается звоном от бремени», «Новые стансы к Августе», «Айнем альтен архитектен ин Ром», «Первое января 1965 года», «Волхвы забудут адрес твой», «Стихи на смерть Т.С. Элиота» и много других. Конечно, он там взял невероятную планку, которую потом не покидал уже всю жизнь. В феврале 1966 года Иосиф писал мне: «Милая Люда, я озверел от переводов. Вижу во сне Холодковского. Представляете? Снял за 30 рублей у черта на куличках квартиру, во всем подобную вашей, на седьмом этаже. Я ни о ком и ни о чем, кроме своих стихов и вас с Андреем не думаю. Марина вам нежно кланяется». Это – когда у них все было хорошо. К сожалению, было и плохо. А когда становилось плохо, небо для Иосифа представлялось в овчинку. И мы боялись за него. Таким был август 1966 года. Мы уже три года как ездили в Литву, в Палангу. Возвращаясь в Москву, всегда оставались у наших друзей, братьев Кателюсов, которые любезно всегда нас приглашали к себе.

И вот в 1966 году в августе, когда Андрей в очередной раз позвонил Иосифу в Ленинград, тот, наверное, сказал, что «конец света» или «полный завал». И тогда братья Кателюсы сказали: приглашай его к нам. И мы пригласили. А дом этот был замечательный. Старинный дом со старинной мебелью посередине старинного города европейского Вильнюса. И кроме замечательного старшего брата Ромуса, физика, с которым мы очень сдружились уже за эти три года, и кроме его красавца брата, архитектора Адаса, и их очаровательных жен, в этом доме была еще старая Ася, Ассити. Это няня не только братьев, но еще и их мамы. От нее просто исходил свет. Она всех привечала, всех кормила. И в этом доме было такое умиротворение, что мы поняли, что в этом доме Иосифу было необходимо. Он был очень легок на подъем, и буквально на следующее утро он уже был в аэропорте в Вильнюсе и, взяв такси, приехал к этой улице Леиклос. На этой улице теперь висит доска, которую, когда открывали, было между прочим два нобелевских лауреата. Точно была Вислава Шимборска, Чеслав Милаш. Может быть, был еще и Гюнтер Грасс. Может быть, даже и три нобелевских лауреата. В общем, есть доска на этом доме, где Иосифу было так хорошо. Ему было так хорошо, что он облазил весь Вильнюс, уехал в Палангу. И вот из Паланги он прислал нам такое замечательное письмо второго сентября 1966 года: «Братья один другого лучше! Такие чудные характеры! Без идиотской этой российской истерики. Потом приехал Томас – имеется в виду Томас Венцлав – я рад и даже немного горд этим знакомством. Чудный парень! Чудные физиономии. Теперь мы вполне можем восстанавливать свою иерархию. Двоих было мало. Большое вам за него ачо!». «Ачо» - это «спасибо» по-литовски. Томас стал другом Иосифа на всю жизнь, и в Америке. Таким собратом. Иосиф посвящал ему стихи. И вообще написал замечательные стихи о Литве и в Литве. Вот, например, «Anna Domini: В провинции справляют рождество…». Это было написано в Паланге, в январе 1968 года. Он много раз приезжал в Литву. Ну, пожалуй, теперь мне стоит рассказать, как я прощалась перед тем, как Иосиф должен был уехать. Я попросила Иосифа, когда он будет в Москве, чтобы он со мной связался, потому что мой друг, польский литературовед Анджей Дравич, которого уже не пускали в Москву, потому что он был диссидентом и членом «Солидарности», попросил передать Иосифу двухтомную антологию русской поэзии на польском языке, где были стихи Иосифа. Надо сказать, что Анджей Дравич был первый из известных поляков, который открыл Иосифа в Ленинграде, это был 1962-63 год, перевел его стихи. И первый напечатал его в Польше. Мы встретились с Иосифом. Я работала тогда рядышком с ЦДЛ. И пошли туда с ним обедать. Сели за столик для двоих. Иосиф поглядел, увидел некоторые писательские лица и сказал мне: «Люда, если бы кто-нибудь знал, кого вы сюда пригласили, нас немедленно бы выдворили отсюда». Действительно, тогда в лицо Иосифа, кроме близких людей, никто не знал. Но пока он мне рассказал, что его выталкивают из страны. Сказал он это грустно, добавив: «Вы же знаете, я не люблю, когда за меня принимают решения. Мы с вами много говорили, как хорошо попутешествовать. Но попутешествовать – и вернуться. Это ведь моя страна». И добавил, что написал письмо Брежневу. Мы простились с ним очень тепло, но печально. Андрею Сергееву повезло: он в 1988 году в Нью-Йорке встретился с Иосифом Бродским. И первая фраза, которую сказал Иосиф Андрею Сергееву: «Ну вот, Андрей Яковлевич, в этой жизни мы с вами встретились. Что же мы будем делать с вами в следующей?». В Америке он всячески помогал Андрею. Андрей вначале жил в какой-то квартире Иосифа. Андрей любил оперу – он ему через Барышникова достал билет в Метрополитен Опера. И виделся с ним каждый день. Андрей говорил, что ощущение было, что расстались только вчера. Но, конечно, у него был уже совсем другой опыт, за ним стояла Америка, он был очень включен в англоязычную литературу, поэзию. И он говорил, что Иосиф производил уже впечатление большей сдержанности, появилась англосаксонская сдержанность, одет был, естественно, лучше. И Андрею очень нравилась в нем эта англосаксонская сдержанность. И говорил, что она ему очень шла. Ну а к вопросу о том, что же мы будем делать в другой жизни, поскольку Андрей Сергеев погиб через год и десять месяцев после смерти Иосифа, то, я думаю, они продолжают делать то, что происходило у нас на Малой Филевской улице: бесконечные разговоры обо всем – о музыке, о поэзии, о путешествиях. Но больше всего, конечно, о русской поэзии и англоязычной поэзии.

М. ПЕШКОВА: Иосиф Бродский говорил, что он Москву не любит, но готов ее терпеть, потому что в Москве живет Сергеев. Это так?

Л. СЕРГЕЕВА: Вы знаете, я слышала другое, как он говорил. Когда ему что-нибудь говорили о стихах, он всегда говорил: «В Москве меня интересует мнение только двух людей: Андрея Сергеева и Вики Голышева», - это Виктор Петрович Голышев, замечательный переводчик американской прозы. Действительно, Андрей пытался показывать ему Москву, но Иосифу это как-то не нравилось. Единственное, он проникся более или менее к любимейшему месту Андрея Сергеева, Донской монастырь. Вот там они побывали. И Иосиф, я помню, приехал довольный.

М. ПЕШКОВА: А как вы познакомились с Ахматовой?

Л. СЕРГЕЕВА: С Ахматовой познакомился, естественно, Андрей Сергеев. Чрезвычайно просто: зашел в автомат, опустил 15 копеек и набрал номер Ардовых. С Мишей Ардовым мы познакомились в доме Александра Георгиевича Габричевского и Натальи Алексеевны Северцевой. Мы познакомились с Мишей там. И он сказал, что сейчас Ахматова в Москве. Андрею давно хотелось познакомиться с Ахматовой. Ну вот, он пошел в автомат (мы тогда снимали комнату), попросил Анну Андреевну. Ее позвали. Он сказал: «Анна Андреевна, здравствуйте! С вами говорит Андрей Сергеев! Я пишу стихи. Можно ли вам их показать?». Она сказала: «Можно. приезжайте». Он спросил: «Когда?». Она сказала: «Вот сейчас я позову человека, который более толково расскажет, куда вам надо приехать. Приезжайте сейчас». Так состоялось знакомство. Но потом было много встреч. Была на этих встречах и я. Она была у нас в гостях дома тоже.