Победа. Одна на всех. Дети войны - Лев Анненский - Непрошедшее время - 2010-04-11

М. ПЕШКОВА: По-моему, лучше Окуджавы никто не сказал про Победу – одна на всех. Именно так назову передачи о войне, в которых прозвучат сюжеты о детях войны и их родных. «Литературоведом меня считать нельзя, но читать можно» - сказал однажды критик и писатель Лев Анненский. Идя на встречу со Львом Александровичем, вспоминала текст его книги об отце. Стала его расспрашивать про военные воспоминания.

Л. АННЕНСКИЙ: Я не то что дитя войны, я дитя предвоенных лет, я родился в 1934 году, в 7 лет, когда война началась, кое-что начал чувствовать. Соображать я ничего не соображал, потом почувствовал очень скоро, когда отец исчез на фронте без вести. И отличие таких как я от тех, что пришли после нас, следующее поколение, наверное это Ваше, в том, что мы застали то, что называлось «до войны». И мы застали счастливое прошлое. Потом нам объясняли: «Да вы что! Какое оно счастливо! Посмотрите, ГУЛАГ, какой ценой это всё доставалось! Ведь живого места нет! Какое там счастливое!»

Неважно! Мы поверили в эту химеру и знали, что в принципе счастье существует. И очень долго мы верили, что оно было, а потом война его обрезала. И никакие последующие уточнения не отменили того, что мы поверили в то, что нечто счастливое вообще бывает, потому что следующие за нами поколения поняли, что не бывает ничего. И они уже стали, поколение сторожей и дворников, ни в какую систему они не внедрялись. А мы всё думали систему очеловечить. А вот войну пережили, а теперь мы всё очеловечиваем. Мы последние идеалисты и есть.

А что касается войны, то следующее за нами поколение было уверено, что кроме войны ничего и не бывает. Это те, о ком Слуцкий написал: «Выходит на сцену последнее из поколений войны, зачатое второпях и доношенное в отчаянье». Нет, мы были зачаты в счастливое время, как они думали, родители наши. И для нас война была нарушением жизни, прерывом жизни, проклятьем в жизни. И то, что мы были спасены, не были угроблены во время войны, как наши старшие братья, целое поколение угроблено было. Вот я и сказал, что мы спасёныши войны. Последние идеалисты.

М. ПЕШКОВА: Что Вы помните о военном времени?

Л. АННЕНСКИЙ: Всё помню, абсолютно!

М. ПЕШКОВА: Где застала Вас война?

Л. АННЕНСКИЙ: Мы жили на Потылихе, там выстроили Мосфильм только что, отец моё работал продюсером, заведующим актёрским отделом и он был член парткома. Почему он в первый день войны побежал записываться добровольцем, так и отправился. Потому что он был член парткома. Не сказать, что оголтело верующий, но человек со всеми, человек весёлый. Мы жили так вместе – мать, я и отец, втроём, в маленькой комнатке коммунальной квартиры в этом мосфильмовском доме, где квартиру имел один Эйзенштейн, полную, а все остальные были коммуналки. Юсов, Юдин, режиссёры, операторы, Тисе, они все по комнате имели. Эйзенштейн имел квартиру, в которой не жил.

И я помню, что 22 июня днём, а у нас приёмник СВД-9 был, который мы вскоре сдали, и вдруг мать говорит: «Ой, ой, смотрите, Молотов!» Я тоже стал слушать, как все. Я только помню у Молотова, то он «граждане и гра́жданки» говорил, ударение делал странное. Больше я ничего не понял. Отец мгновенно выскочил, побежал на студию записываться в добровольцы. Мать побежала к телефону обзванивать родственников, а я побежал вниз, в двор большое, кричать всем, что я знаю, что война, никто ещё не знает! Ну, семь лет мальчику.

И единственное, что я запомним, что в первые секунды мой приятель Юрка Мершин, сын Павла Михайловича Мершина ,который тоже погиб, сын того, кто погиб, а он был изобретатель цветной плёнки. Мосфильм! Это же жилдом мосфильмовский. Я ему говорю: «Юрка! Война началась! Ликуй!» А он говорит: «Дурак ты! Ни чего не знаешь. Сейчас только что два конных в Троицкое проскакали! Вот это я видел, а ты не видел!» Я только помню, что прошло два дня, отец собирается, мать ему сделала заплечный мешочек, я на студии его провожаю, бегу.

В меня ещё не вошло, я только помню, мы остановились перед плакатом, там бомбы или солдат наш, диктор рвёт на части этот косой чуб, усики… это я запомнил и только. Потом отца провожали, все родственники съехались. Ну, не буду рассказывать. Проводили, он поехал. Потом я про него всё выяснил, когда книжку про него писал. А тогда – добровольцы! Только слово «добровольцы» я знал, ничего другого. А у нас дядя ещё мой остался еврейский, кроме казачьего отца, и он всех собрал, все эти сёстры-еврейки, с сыновьями, моими двоюродными братьями, сёстрами, всех вместе. И он сумел воткнуть нас в какой-то поезд, мы уехали в Свердловск, там у нас ещё один родственник жил еврейский.

В общем, евреи собрались. Русские мужики наши все ушли умирать, перебило всех на фронте, кто пошёл, а мы все там, в Свердловске, два года. Эти два года – моя война. Сначала я плохо понимал, а потом что-то в меня вошёл такой жуткий ужас по отцу. Я ночью скулил даже как-то, боялся разбудить, мы же скучено жили там. Я понял, что со мной что-то произошло страшное.

А потом понемножечку стал слушать известия, вот эти известия стали чуть-чуть меня поднимать. Я помню момент, когда я вдруг ощутил счастье. Это был единственный момент, когда я ощутил счастье. Я помню две фамилии – Воронов и Рокоссовский, ультиматум немцам, Сталинград. После этого… я же не знал, что в это время отец убит немцами, расстрелян под Полоцком. Я-то думал, что вот, сейчас в Москву вернёмся, а там отец будет. И ещё целый год после этого мы были в эвакуации. И понемножечку как-то отступало, это тоже дом со следами крови на стенах, ничего я этого не знал. Это потом я ходил мимо этого дома, я не очень понимал.

Два года я там проучился, первый и второй класс. В 1943 году, в июле, вернулись мы в Москву, в пустой дом, в пустую эту комнатушку нашу. Мать немедленно пошла работать. Сначала она пошла в совхоз работать, всех мобилизовали. Потом преподавать свою химию. Я пошёл в бандитскую школу, там, на Потылихе, в третий класс. Ну и что? И наконец, в июле, впервые вместо отступления в сводках, были слова «Наши войска перешли в наступление». Это была Курская битва. Это я потом сообразил.

Слово «наступление» впервые не зимой возникло, впервые. Я так знал, что зимой мы наступаем, а летом мы отступаем. А тут летом мы наступили хоть чуть-чуть. Дальше до мая 1945 года – карта с флажками, и только. Карта с флажками… Ну а потом что… Победа, всеобщий плач. Нет! Не плач. Тогда смеялись. Потом заплакали. Вот всё, что я могу рассказать о войне. Что ещё… Да! Ещё припоминаю, от отца не было ни звука, и мы с матерью были уверены, что он вернётся. А как! Ну, без вести пропал. Все без вести пропали. Нет и нет…

И потом был такой момент, уже 9 мая прошло, уже дня три-четыре прошло и в классе кто-то говорит: «Мой папка вернулся! Мой папка вернулся! А твой вернулся?» и я что-то сдуру брякнул: «Да!» И они все набежали: «Вот! Твой папка вернулся!» Я не знал, куда деваться. Чего я брякнул! Чтобы они отстали. Ну, так в себе потом и носил. И пока не написал про отца книгу.

М. ПЕШКОВА: Как Вы нашли могилу отца? Ведь это тоже была отдельная история. Это было не так давно.

Л. АННЕНСКИЙ: Ну, это было года три назад. Это было так. Я так и написал, что он не найден. Я знал, где их разбомбило, я знал, как они пошли на Невель из-под Идрицы, как в лесу их застало непонятно что, то ли немцы, то ли что… Я всё это знал. Потом я прошёл весь этот путь пешком и в каждой деревне искал, кто тогда был жив. И нашёл человека, который тогда был жив. Он сказал, что они наткнулись на минное поле. Я говорю: «Какое минное поле! Это же в тылу!» «Так на наше минное поле! Мы немцев-то ждали, сделали». И они в лесу…

И вроде бы моего отца бросили в этой воронке истекать кровью. И я потом это место нашёл. Я ассоциировал до того, как я начал эти поиски. Я проплыл на байдарках, я же шестидесятник, мы ходили.

М. ПЕШКОВА: Я читала об этом, это была потрясающая вещь! Она была опубликована в «Дружбе народов».

Л. АННЕНСКИЙ: было, было, это всё в нескольких местах у меня. И потом я уже нашёл место, где они попали на это минное поле, я узнал это место, я проплыл там в 1969 году. Кстати, с Наташей Солженицыной, она ещё не была Солженицыной, она была ещё Тюрина. Вот в одной компании мы были. И я тогда почувствовал, что наверное отец меня из-под земли позвал, когда я там проплыл, а когда я потом нашёл это место… Я потом выяснил, что он прожил чуть дольше и был расстрелян немцами.

Как это произошло? Раздаётся звонок. Уже даже я где-то опубликовал это, моя книжка, по-моему, вышла. Звонок: «Вы меня не знаете, а я Вас знаю». Ну, я думаю ,что читатель какой-то, мало ли, сейчас скажет, что он роман написал. «Да» - говорю. Он говорит: «Вы знаете, как погиб Ваш отец?» Меня выбросило, как катапультой, с кресла. «Как? Истёк кровью». «Нет, - говорит. Его вытащили из воронки». «А Вы кто?» «Я Скрябин Михаил Яковлевич. Я тоже ветеран». Я говорю: «Откуда Вы моего отца знаете?» «А Вы были с ним в 1940 году, когда снимался фильм «Два командира»? Вы же были с мамой, приезжали к папе в Батуми?» Я говорю: «Приезжал!» «Так я ж там фотографом работал. Поэтому я Вашего папу знаю».

Назначил он мне свидание, я конечно пулей туда! И он мне рассказал, что дело было так. Он попал в плен, это уже август 1941 года. Единственное письмо отец прислал из Великих Лук. И потом он исчез. А в августе этот Михаил Яковлевич, Миша, молоденький тогда, попал в плен там, под Великими Луками, попал в лагерь для военнопленных, это в Полоцке.

М. ПЕШКОВА: Критик и писатель Лев Анненский в цикле «Дети войны» в «Непрошедшем времени» на «Эхо Москвы».

Л. АННЕНСКИЙ: «Я, - говорит, - был в лагере, выяснил, что записывают здоровых мужиков на работу в Германию. Я соображал, надо или не надо нам». Он мне рассказывает, этот Скрябин. Старый, с палочкой, вот тут орденом полно. Ему сейчас 93 года уже, а тогда ему было 88 или что-то в этом духе. И он мне рассказывает. Поехали мы в госпиталь в Полоцке разговаривать с выздоравливающими и с врачами, что кто захочет – завербоваться в Германию на работы. А у нас была, - рассказывает он, - какая-то самодеятельность. Чтобы не просто появляться, мосфильмовцы же все, кто-то стихи прочтёт, кто-то на гармошке сыграет.

Мы выступили, какие-то больные остались сидеть во дворе, это лето 1942 года. И я, - говорит, - смотрю, на стуле сидит Александр Иванович. Я его сначала не узнал, он в шляпе, с бородой. Отец-то бороду сбривал. Артём Анфиногенов, когда прочёл это всё, говорит: «Так он же затаился, бороду отпустил, переждать хотел». Да, я к нему подхожу: «Александр Иванович, Вы меня помните?» «Помню» - говорит. И он выяснил следующее. Вытащили крестьяне местные его из воронки, перевезли в госпиталь в Полоцке. И тут его залечила какая-то врачиха пожилая. И он остался при этом госпитале выдавать шинельки и забирать. И там сохранился.

Причём, о том, что он политрук, он никогда не заикался, потому что его бы расстреляли немцы, их не уводили с поля боя, политруков стреляли тут, где увидели. У него была нашивка на гимнастёрке. И он остался там, как руководитель актёрской группы, ехал на фронт. Вот так он сохранился. И потом разнёсся слух в ноябре 1942 года, рассказывает мне этот Скрябин, что арестовали нескольких человек каких-то, и в том числе Александра Ивановича тоже. За что? Да вроде за связь с партизанами.

Я когда в Полоцк поехал, я всё выяснял. Какая связь с партизанами у него? Как какая? Он в госпитале работал. Лекарства. И потом мы узнали, что Александра Ивановича ждёт расстрел в этом домике, там несколько человек. И санитар, который с нами работал, он его видел. Я потом этого санитара уже не мог найти, нет его. А что санитар-то рассказал. Вот последнее, что я узнал об отце. Что когда их вели расстреливать к этому капониру, он шёл вместе с этой пожилой врачихой, которая его выходила, старушка. И он её вёл, потому что она идти не могла от страха. А он шёл. И её вёл.

И последнее, что он сделал – шапку сорвал с себя. Казачий жест. Вот так я узнал о его гибели, это ноябрь 1942 года. Поехал я туда ,естественно и нашёл камень памятный «На этом берегу немецко-фашистские захватчики расстреляли в 1942 году 20 тысяч советских людей». Я поехал туда с двумя дочерьми из трёх, одна не смогла, и с женой. Цветочки положили – и всё. Остальное… я себе отца вернул текстами. Сотворил его себе обратно.

М. ПЕШКОВА: Что Вы писали?

Л. АННЕНСКИЙ: В году 1963-ем, одна из моих тёток казачьих, их две было, передала мне манускрипт, учительским почерком «Наш род». Оказывается, это мой казачий дед, еврейский умер давно, в погроме бабку убили, евреи свою отдали, казачий дед был, он умер в 1939 году. И он перед смертью в Новочеркасске, старый, 74-75 лет, он написал эту историю рода. И начал переписывать для всех своих шестерых детей. Но не успел. Один манускрипт остался у этой Марии Ивановны. И она мне передала.

Я занимался критикой, какой там род! Это начало 60-х годов. А жена прочитала, она говорит: «Нет, ты зря. Ты посмотри, там интересно». Я отдал в машинку, вышел, переплёл, там 3,5 листа. Начинается всё с Пугачёвских времён. Род Ивановых. Вообще-то мы Ивановы, никакие мы не Анненские. А станица была Ново-Анненская, в честь Анны Ивановны. И отец, когда пошёл на Мосфильм работать, взял себе псевдоним, мне это перешло.

И тем не менее, получаю я эту книгу этого деда моего. Всё кончается 1917-ым годом. А после ничего не было. Был он раскулачен там, особая история, как он попал в работу Сталина «Головокружение от успехов» - это тоже там всё было, почему потом его оставили в покое. Это всё потом. А пока я прочитал и поставил на полку. Но когда я вернулся из этого похода 1969 года, со мной что-то произошло. Я потом понял. Я проплыл мимо того места, где отец оставил всё.

Помнишь, - жена мне рассказывает, - ты как сумасшедший ходишь и повторяешь: «Надо написать родословную, надо написать родословную». Я говорю: «Ну так напиши, чего ты!» жена моя, как она мне потом рассказала, я уже подзабыл, показала мне листочек маленький, где написано: «Мы, Коробовы, происходит от служащих». Это что такое? «Я пыталась расспрашивать моих родителей, они говорили, что они служащие. Это потом я выяснила, что они дворяне». А я говорю: «А тебе сколько лет было?» «Мне было 13, я пыталась писать родословную».

И она мне говорит: «Вот видишь, я пыталась, а тебе это вернулось». Я после этого решил, что поскольку дед написал про себя, а кто напишет про моего отца кусок? Я! Я звоню моей еврейской маме и двум еврейским тёткам. И говорю: «Назначайте мне дни, приезжайте или я к вам приеду, и рассказывайте. Потому что всё, что я знаю, не так много. А вы знаете всё про моего отца». И я в течение полугода всех троих записал подробно. Причём, не на магнитофон, я слушал и писал потом, я передавал их присутствие.

Я сделал три тома, каждый из них по томику. Я про моего отца уже знал больше, чем он сам про себя знал. Потому что они всё про него рассказали. Оставалось мне найти свидетелей, поехать в станицу, с этой тёткой Марией Ивановной моей, казачьей. Всё это вытащить. Отец оставил здоровенный чемодан бумаг. Конспекты, дневники, он писучий был очень, пытался какие-то поэмы писать. Чего только не было! Я всё это распределил, всё это вытащил в контекст определённый, дописал всё, что я понял про него.

Как его из комсомола вычищали за то, что его родной брат белогвардеец. А белогвардеец жив остался, кстати, Иван Иванович, старший. Он был командир белого бронепоезда. Я говорю: «Дядя Ваня, а тебя-то почему не замели?» «Потому что я отсидел своё и вышел, был бухгалтером». Если бы он не стал бухгалтером, он на военного моряка учился с будущим адмиралом Исаковым. А потом к маме он поехал в 1918 году пироги кушать, а тут и наступили. И он от них спрятался. А потом белые наступили, он вышел. И командиром белого бронепоезда дослужился.

А потом отступил с Врангелем. Я говорю: «А как же ты к Врангелю сел? Там же жуть что делалось в порту, на посадке». «А я не садился никуда, я был командир башни на линкоре «Воля». И он отбыл в Галлиполи, потом в Болгарию. К 1923 году он «покраснел», дядя Ваня мой, и вернулся. Поскольку дядя Ваня вернулся, отсидел три года и потом получил персональное прощение ВЦИК, которое подписал Михаил Иванович Калинин, который оказался моей жене четвероюродным дядюшкой в будущем. Как мой четвероюродный дядюшка, вот такие у нас…

Дядю Ваню оставили в покое, и когда были чистки, там объявляли, мне рассказывали о дяде Ване, он остался же, он до 1978 года жил, он говорит: «Меня как чистили. Громко объявляют – чистится бывший белый офицер, командир белого бронепоезда Иван Иванов». И меня вычистили, я сознался. А там-то совсем иначе было. Дед-то мой, Иван Васильевич Иванов, он в станице продолжал жить, огородничал, он при советской власти не преподавал ничего. И его раскулачили.

Раскурочили, дом разграбили. Всё, что полагалось, сделали. Он к сыну уехал в Новочеркасск, и там был кассиром в «Фотографии». Но Михаил Александрович Шолохов в это время был на Дону, он все эти вещи прослеживать, и Сталину писал в письмах. А ему, Сталину, передавали. Все эти дела казачьи, расказачивание всякое… И там был этот эпизод. И в статье тов. Сталина «Головокружение от успехов» есть такая фраза: «В станице Ново-Анненской дошли до того, что раскулачили бывшего школьного учителя».

Фамилия не названа, но известно, кто в станице Ново-Анненской был учителем.

М. ПЕШКОВА: Много их там было.

Л. АННЕНСКИЙ: Вот именно! Вот эту статью, вырезанную из «Правды» мой отец Александр Иванович и мой дядя Михаил Иванович отцу привезли – и на стенку. И красным обвели это место. И их перестали вычищать из комсомола и из партии, этих, красных моих. Потому что до этого – дети раскулаченного, а дед ещё эсером был. Все эти вещи у деда я вытащил, выяснил, начал писать. И написал всю эту историю для своих дочерей. Какая радость была писать не для печати. А мне всегда было трудновато печататься в силу того, что я никак не мог примкнуть ни к какой группе. И печатался кое-как, через пень-колоду. А тут я для дочерей пишу. И написал.

В трёх экземплярах это всё размножил, переплёл как покрасивше, и дочерям, в четырёх томах это всё уместилось. Отцова часть. А до этого была еврейская часть, три тома еврейских. А потом моя жена говорит: «Ты ж для дочерей делаешь, а ты не находишь, что я тоже немножко участвовала в производстве дочерей, их жизни?» Я говорю: «Да, немножко участвовала». Я её расспросил тоже. А у неё тоже однодворцы, дворяне, притаившиеся. А мама у неё крестьянка, которая кричала: «Взвейтесь кострами синие ночи». В общем, тот ещё микст, как и я.

В общем, она свой том тоже сделала, мы эту библиотеку дома собрали. Она переплетённая мною, сейчас уже на компьютере, сделана очень хорошо, я как художник книги выступил. У нас все эти тома стоят, плюс уже наши юношеские с ней дневники, мы тоже много чего писали. Кончая женитьбой.

М. ПЕШКОВА: Лев Анненский, критик и писатель на «Эхо Москвы» в цикле «Одна на всех. Дети войны». Звукорежиссёр Светлана Ростовцева, я Майя Пешкова, программа «Непрошедше время».