"Ах, этот Антон Палыч!" - Игорь Сухих - Непрошедшее время - 2010-03-28

М. ПЕШКОВА: Париж, весна, традиционный книжный салон. Россия – специальный гость на нём. Выставка иллюстраций книг и конечно круглый стол с участием отечественных писателей, литературоведов и французских русистов. Год Чехова продолжается. Мы тоже обратимся к Антону Павловичу, к автору книг «Проблемы поэтики Чехова» и «Антология критики о Чехове», к известному литературоведу, доктору филологии, профессору кафедры «История русской литературы» факультета филологии и искусства Санкт-Петербургского университета, к Игорю Сухих.

До сих пор мы не знаем всего Чехова, хотя вышло 30 томов его собраний сочинений. Как мне казалось, на этом можно поставить точку. Кажется, исчерпано всё, что мы знали о Чехове. И 2 тыс. писем, которые нам неведомы, тексты, которые наверняка неведомы. Как это получилось? Разве мало Чехову уделялось внимания в нашей филологической науке?

И. СУХИХ: Мне кажется, что эти определения – неизвестен и неизведан, можно понимать в разных смыслах и применять к разным аудиториям. Во-первых, многие ли из наших с Вами знакомых прочли этот 30-томник? Понятно, что это скорее удовольствие для гурманов, для специалистов. И одна, на мой взгляд, из вот таких проблем, которыми специалисты должны заниматься, мне представляется в том, чтобы каким-то образом транслировать этого известного немногим Чехова, для аудитории более широкой. Чтобы этот, известный немногим, Антон Павлович, стал известным многим.

И здесь, мне кажется, довольно много путей. Сравнительно недавно в издательстве «Азбука», только что, к юбилею, вышел такой странный пятитомник, вроде бы в большинстве своём известных чеховских текстов, четыре первых тома которого представляют ненаписанный чеховский роман. Известно из писем, что Чехов сочинял роман «Рассказ о жизни моих друзей». Известно, что от этого романа ничего не осталось. И с большим трудом два маленьких чеховских текста с этим романом связывают.

Но вот однажды мне показалось, что Чехов такой роман написал, что из известных чеховских текстов можно сложить некую непротиворечивую структуру, которая будет своеобразной заменой романа под тем же заглавием «Рассказ о жизни моих друзей», Чехов хотел, чтобы этот роман был рассказан. И которая представит себе не просто, как мы читаем Чехова, хронологически, вразброс, а представит в некой системе жизнь человека в версии Чехова. В этом романе есть часть детства, есть часть «Пёстрые рассказы», «Хмурые люди», есть целая глава, целый том об идеологических поисках чеховских героев. Вот недавно бурно обсуждаемая экранизация «Палаты № 6», это экранизация одной из идеологических повестей.

Другой вопрос – удачная или неудачная. И целый том есть рассказов о смерти. Не только известная всем «Смерть чиновника» и «Последний архиерей». Из чеховского собрания сочинений можно выбрать целый том подобных рассказов. Если построить, выделить чеховскую структуру в таком нехронологическом, а тематическом плане, мы обнаружим довольно непротиворечивую версию такого чеховского романа.

Или второй пример – письма Чехова начала публиковать уже Мария Павловна Чехова, когда этот первый шеститомник вышел, критики заговорили, что это второе чеховское собрание сочинений. Письма Чехова замечательные. Специалисты обычно говорят, что они выдерживают сравнение только с письмами Пушкина. Или наоборот. С письмами Пушкина выдерживают сравнение только чеховские письма. Просто так получается, это был такой замечательный чеховский жанр.

По-своему интересные другие писатели, скажем, письма Салтыкова и письма Некрасова, и может быть неистовые специалисты по Достоевскому на меня обидятся, но скажу, что письма Достоевского – феномен более локальный. Но прочесть 12 томов чеховских писем не специалист вряд ли сможет и вряд ли ему это нужно. Но сделать из этих писем некую антологию, некую версию уже не чеховской жизни, а чеховской биографии или чеховской жизни и чеховской биографии.

Это тоже превращение известного немногим Чехова в известного многим. Такого рода примеры можно приводить достаточно долго. Есть довольно много ранних и замечательных чеховских рассказов, которые опять-таки в стандартные однотомники, двухтомники не входят и мало кому известны.

М. ПЕШКОВА: Это те рассказы, которые ещё были подписаны Антошей Чехонте?

И. СУХИХ: Большинство этих рассказов были подписаны Антошей Чехонте. Или ещё примерно полусотней чеховских псевдонимов, вроде «Брата моего брата», «Человека без селезёнки» и даже «Гайки № 5» и «Гайки № 6», и так Чехов подписывал свои рассказы. Среди них есть тексты совершенно замечательные. Не только та десятка – «Хамелеон», «Чеховская Фамилия», «Толстый и тонкий», всё, что мы помним. Но это какой-нибудь совершенно абсурдистский «Роман с контрабасом», хармсоподобный текст, который написан лет на 50 раньше Хармса. Это какое-то замечательное произведение искусства.

И вообще, то, что Чехов такой скучный, унылый, лирический – представление, которое возникает только при чтении какого-то одного тома, какой-то одной линии чеховского творчества. Он очень разнообразен, он весельчак иногда безудержный. Другой вопрос, что далеко не всем такой Чехов нравится. Но в этом 30-томнике гораздо больше перспектив, каких-то новых путей, чем это обычно представляется. Вот это я имел в виду, когда говорил о том, что Чехов в значительной степени нам неизвестен.

Второй аспект той же самой темы вот какой. Чехов, пожалуй, неизвестен нам как личность, хотя очень много о нём написано мемуаров.

М. ПЕШКОВА: В последнее время он стал нам более известен после книги Райхельда.

И. СУХИХ: Я ожидал этого вопроса. Книга Райхельда с одной стороны мне представляется очень важна, потому что она провоцировала какой-то дополнительный интерес к биографии Чехова. С другой стороны отношение специалистов к этой книге достаточно сложное. Там много архивного материала. Перед нами предстаёт более многосторонний образ Чехова. Но с этим огромным томом связаны свои сложности. И вообще, было достаточно много на эту книгу рецензий и вообще понятно, что самую большую, самую толстую биографию Чехова написал англичанин.

У меня есть такая рабочая формула – это некое не обвинение, а объяснение этой биографии для меня, моё собственное. Что это, кстати, сам автор говорит на первых страницах своей книги, что он решил сосредоточиться в биографии Чехова на его отношениях к семье, на его болезни, на его личной жизни, отведя на периферию другие аспекты чеховской биографии. Поэтому я пытаюсь стать на позицию простодушного читателя, вольтеровского простодушного. И может возникнуть такое впечатление, что человек, имя которого стоит на обложке после имени автора, был неистовым если не эротоманом, но Донжуаном.

Он был человеком, замученным собственной семьёй, человеком долго и мучительно болевшим, но мне совершенно непонятно после прочтения этой книги, как этот человек мог написать собрание собственных сочинений, те самые 30 томов, о которых мы только что говорили. В этой книге как раз Чехов-художник явно отодвинут на периферию по-сравнению с Чеховым-человеком, взятых в определённых аспектах. Мне можно возразить, что так и надо писать биографию.

Я в свою очередь мог бы возразить на возражение. Может быть не обязательно специально, профессионально, серьёзно, подробно филологически анализировать Чехова. Но дать представление о масштабе этого труда, который был для Чехова главным, он жертвовал всем остальным, преодолевал свою болезнь, представить себе такого Чехова, который не только влюбляется и тащит на себе огромную семью, но параллельно с этим успевает написать пусть короткий, краткие по объёму, но огромное число разнообразных текстов, сначала как Антоша Чехонте, которые до сих пор удивляют, поражают, восхищают, раздражают, если хотите, весь мир, вот этого Чехова-художника в подробной биографии Доналда Райхельда мне явно не хватает.

М. ПЕШКОВА: И конечно, мне хотелось спросить о той небольшой публикации, которая есть в двенадцатом номере «Невы», полностью посвящённом Чехову. И что это будет потом? Это будет Ваша книга о Чехове?

И. СУХИХ: Я хочу сначала сказать о двенадцатом номере, о котором Вы упомянули. Это может быть предметом особой гордости. Я горжусь тем, что город, с которым у Чехова были очень сложные отношения, где провалилась «Чайка», который он называл трясиной, мы успели, мы сделали, этим действительно можно гордиться, как в старые, иногда их называют недобрыми, но в данном случае добрые времена, мы сделали не просто публикацию-статью, а целый номер журнала, причём, это не первый, а двенадцатый номер журнала «Нева» за 2009 год, накануне чеховского юбилея. Это целый номер журнала с первой до последней не просто страницы, а строчки, посвящённый Чехову, от вступления до библиографии.

Там очень много и профессиональных материалов и неожиданных довольно. В этом номере есть фрагменты из сценария, любезно нам режиссёр это предоставил, сценария Виталия Мельникова, многому известного кому по «Начальнику Чукотки», кому по трилогии о русских императорах, который, оказывается, сейчас очень увлёкся Чеховым и снимает фильм про очередную утаённую любовь Чехова. Если мы раньше уже видели кино про Чехову и Лику Мизинову, то теперь мы увидим фильм про Чехова и Лидию Авилову.

М. ПЕШКОВА: Прошу прощения, но мне кажется, что эта тема лежит на поверхности. Вспомни те шестидесятый том, тот самый том литературного наследства, где, мне кажется, настолько чёрным по белому написано о романе Чехова с Ликой Мизиновой. И я хочу вспомнить второго человека – это Инну Гофф, «Цветы девицы Флоры». И вдруг что-то новое об этом романе? Я не думаю, что имеет место быть. Разве что поднятые газеты этого времени, которые об этом могли свидетельствовать в публикации той же Лидии Авиловой, её прозы.

И. СУХИХ: Совершенно верно. Но здесь мы наталкиваемся на вопрос, который уже обсуждали.

М. ПЕШКОВА: Профессор Санкт-петербургского университета Игорь Сухих в программе «Ах этот Чехов» в «Непрошедшем времени» на «Эхо Москвы».

И. СУХИХ: Мемуары Авиловой «Роман моей жизни», которые в своё время увлекли Инну Гофф, которые ещё раньше поразили Бунина, очень много в своей книге незаконченной о Чехове Иван Алексеевич строил на этих мемуарах. По достаточно авторитетным мнениям чеховедов, которые специально этими мемуарами занимались, показывают, что история любви – это история, которую в конце жизни скорее Лидия Алексеевна придумывает. Это роман моей жизни в двух смыслах, пожалуй, не только роман, как любовная история, но роман, как история вымышленная.

Но вот Виталий Мельников ей поверил, он имеет на это право, из этого посмотрим, какой фильм получится. Мне кажется, очень интересные актёры. Но главное, что проверить свои впечатления можно, заглянув в двенадцатый номер «Невы», потому что фрагменты из сценария «Львы, орлы и куропатки» - это об этом. В нашей двенадцатой книжке есть.

Теперь я попробую ответить на вопрос по поводу моей публикации. Она называется «Чехов в жизни. Сюжеты для небольшого романа». Читающие люди сразу понимают, откуда растут ноги этого жанра, потому что когда-то Вересаев придумал и с большим успехом несколько раз переиздавал сначала Пушкина в жизни, потом Гоголя в жизни. Потом эта традиция на какое-то время была забыта, хотя она продолжалась.

Любопытно, что о Чехове в таком жанре, кроме одного полузабытого опыта, никто не писал. Мне захотелось написать не то, что мы называем нарративной биографией, от себя рассказать про то, как Михаил Петрович Громов или другие чеховские биографии, более ранние, скажем, Андри Труайя есть, французская, которая тоже переведена. А мне просто захотелось сделать биографию-монтаж, хотя от комментариев мне удалось удержаться, сквозь щели которой, через документ, мог бы возникнуть образ Чехова, в общем отличающийся от того, о котором мы чуть раньше говорили.

И конечно, по невской публикации об этой книге судить трудно, хотя кое-кто уже прочёл в таком виде. Но в этом есть твёрдая не только договорённость, но даже договор. Я надеюсь, что к концу первой половины этого года, я с надеждой говорю, в московском издательстве «Время» выйдет такая книга, которая будет называться «Чехов в жизни. Сюжеты для небольшого романа».

М. ПЕШКОВА: «Сюжет для небольшого рассказа» - это почти по Чехову. Не является ли это неким перепевом у Чехова, с более пролонгированным действием, величиной в 44 года.

И. СУХИХ: Это самая невинная игра, которая рассчитана на понимающего читателя. Первая часть этого заглавия – это отсылка к Вересаеву, о котором я говорил. А Вы верно заметили, что вторая часть, подзаголовок – «Сюжет для небольшого романа» - это конечно вариация тригоринского «Сюжета для небольшого рассказа». Как не только тригоринского. Но и чеховского тоже, потому что «Письма к Чехову» есть тоже «Сожжет для небольшого рассказа».

Так что это невинная игра с заглавиями, где соединяется и сам Антон Павлович, и Вересаев, и предмет, и жанр.

М. ПЕШКОВА: И конечно, я не могу спросить Вас, автора исследований о Довлатове, автора книг о нём, по теме Чехов и Довлатов. Общие различия. Наверное, Вы частенько задумывались и по этому поводу?

И. СУХИХ: Я стараюсь как можно меньше задумываться над этим вопросом, боясь. Что меня побьют коллеги-чеховеды. А с другой стороны за недостаточную почтительность обругают и поклонники Довлатова. Я до поры, до времени старался разграничить эти сферы и книжку о Чехове, какие-то публикации Чехова, работы о Чехове публиковал отдельно. В книге о Довлатове, которую Вы упомянули, я не мог обойтись без чеховских ассоциаций. Но не старался использовать их на всю катушку, с особым нажимом.

Мне кажется, что проблема иерархии и связей между Чеховым и Довлатовым – это проблема, о которой мы пока можем догадываться, но проблема не очень ясная. Для кого-то Довлатов – современный гений. Это легко увидеть, особенно поклонникам, выше которого почти никого нет. Для кого-то это писатель, который даже не заслуживает разговора, тем более, в сопоставлении с Чеховым. Мне кажется, здесь нужно какое-то время, чтобы найти какую-то уравновешенную позицию.

Мне представляется очень важным, что какие-то, чрезвычайно точные слова о своеобразии Чехова, о мире Чехова, о личности Чехова, произнёс несостоявшийся филолог Довлатов, выгнанный со второго курса, непонятно, то ли филфака, то ли журфака петербургского университета. Если уж Вы об этом вспомнили, то ещё любопытный курьёз. Каждый может открыть на сайте факультета журналистики Петербургского университета, есть фамилия Довлатова.

Там написано «Довлатов, не окончивший курс». Но тем не менее, в историю журфака Ленинградского, а теперь Петербургского университета, Довлатов входит. Так что какие-то формулы, что-то такое, что Довлатов о Чехове произносит, они дорогого стоит. Это знаменитое, которое Вы видели, читали, что можно благоговеть перед мощью Толстого, страстью Достоевского, но конец фразы – но похожим быть хочется только на Чехова.

И это действительно, главная тема Чехова – это медленное раскачивание маятника супружеской жизни. И на этом он сделал себе мировую славу. Из каких-то простых вещей вырастает универсальная чеховская поэтика. То есть, Сергей Довлатов, я думаю, очень много думал о Чехове. Я думаю, что многим Чехову он обязан. И не только Чехову, а наверное и Чехонте, о котором мы говорили. Да, уже появляются такие работы, диссертации, в которых есть очень интересные наблюдения. Но истинный масштаб соотношений этих фигур, мне кажется, что это проблема сейчас скорее вкусовая, чем филологическая.

М. ПЕШКОВА: Приехал в Америку по Чехову очень прошёлся Довлатов. Когда это было? При каких обстоятельствах? Говоря о Чехове и Толстом, что по этому поводу сказал Довлатов? Это анекдот или реальность?

И. СУХИХ: Напомните мне, Майя Лазаревна, этот анекдот.

М. ПЕШКОВА: Рядом с Чеховым даже Толстой провинциален.

И. СУХИХ: если начать немножко с Америки, это замечательно по-своему. Есть прекрасная по-своему лекция, как художественное произведение, но полная ошибок лекция Довлатова перед американскими студентами, где он хотел распушить хвост перед славистами, под называнием «Блеск и нищета русской литературы». В этой лекции Сергей Донатович устраивает выволочку всей большой русской классике. Скажем, там есть примерно такое рассуждение, что тургеневские девушки, о которых очень много говорили, на самом деле очень плохо написано, вызывают любое желание, кроме желания с ними познакомиться.

В свою очередь возникает такой вопрос – а когда критерием оценки литературного произведения становится вопрос о том, хочется ли познакомиться нам с этим персонажем. С Раскольниковым, наверное, не каждый хочет познакомиться, не обязательно будучи старушкой. Или тоже самое про Толстого, который написал сотни страниц, дегенеративных рассуждений о философии и каких-то моралистических рассказов, где у Толстого сотни страниц детских рассказов.

И потом там, потерпев крушение, умирает на безвестной станции. Но там, где заходит речь о другой линии русской литературы, Довлатов как раз выделяет Пушкина и Чехова. В контексте эта фраза о Толстом звучит так, как раз пытаясь понять, в чём разница между Толстым и Чеховым, Довлатов говорит, что «Крейцерова соната» - это шедевр. Но провинциальный шедевр, слишком связанный со злобой дня, слишком конкретно связанный с мировоззрением писателя. На этом фоне тема Чехова универсальна.

В данном случае он скорее не принижает, хотя отчасти это так, Толстого на фоне Чехова, а пытается с помощью этого сопоставления выявить своеобразие любимого писателя, на которого хочется быть похожим, с его точки зрения, любому. Хочется быть похожим только на Чехова.

М. ПЕШКОВА: Хочу перейти с Вами на тему Чехов и Толстой. Только ленивый не отметился в этой теме. Я смотрю на международной научной конференции Ваши тезисы тоже посвящены этой теме. Мне кажется, здесь пропахано абсолютно всё. Что Вы открыли?

И. СУХИХ: Мне трудно говорить в таком ракурсе о своём докладе, выступлении на этой международной конференции, посвящённом чеховскому юбилею в МГУ, но мне кажется, что действительно Вы правы. Очень трудно, потому что вокруг Чехова и Толстого были колонны мемуаристов будущих, Маковицкий, яснополянский врач последних лет, ходил за Толстым с карандашом в кармане и по особой системе записывал каждое его слово и каждый его вздох, а вечером это расшифровывал.

Когда это расшифровал и много публиковали, получилось четыре огромных тома, почти 2 тыс. страниц. Есть очень известная книга, недавно переизданная, замечательного исследователя и человека, Владимира Яковлевича Лакшина, которая так и называется – «Толстой и Чехов». Но мне кажется, что здесь проблема, и многое можно открыть, не столько в конкретном материале, сколько при смене оптики. Каким наблюдением или вопросом хочу поделиться.

Можно ли найти какие-то связи, нечто общее в отношениях Жуковского и Пушкина и Толстого и Чехова.

М. ПЕШКОВА: Жуковского и Пушкина – скорее ближе эти связи, нежели Чехов и Толстой. Это настолько огромные антиподы, что трудно найти нечто общее. Скажем, толстой, который, мягко говоря, не любил Чехова за его драматургию, и Чехова, который верил в человека-интеллигента, в русского человека.

И. СУХИХ: Совершенно верно. Если говорить о дружеских связях, тут отношения, особенно в первые годы, между Жуковским и Пушкиным были почти родственные. А отношения Толстого и Чехова, было всего десять встречь, это подсчитано, были скорее доброжелательно отстранённые. Но если посмотреть на то и другое с точки зрения той надписи, которую Василий Андреевич сделал Александру Сергеевичу, прослушав «Руслана и Людмилу», знаменитая, апокрифическое, т.е. реальное, но оно стало уже мифом, фраза – «Победителю-ученику от побеждённого учителя».

Можно сказать, что отношения победителя-ученика и побеждённого учителя в начале века, когда-то связывали Жуковского и Пушкина, Жуковский это зафиксировал, а в конце, как не парадоксально, они связывали Чехова и Толстого. Не в том смысле, что Чехов учился у Толстого. Здесь важно другое. Это очень важный, прошу прощения за профессиональный термин, хотя он достаточно известен, это есть некий архетип русской литературы.

Вот только что потом сформулировал сейчас полузабытый Евгений Винокуров – учитель, воспитай ученика. Помимо прочего, одна из функций русского писателя заключалась в том ,чтобы найти себе ученика. Причём, не подражателя, не эпигона, а человека, который будет писать совершенно по-другому, но сделает следующий шаг. Поэтому такого ученика в Пушкине увидел Жуковский. Такого потом ученика, уже как учитель, в гоголе видит Пушкин. Такого ученика совсем в другое время, какое-то время в Тургенев видит в Гаршине.

Гаршин даже живёт в его имении, хотя Гаршин слишком рано погибает и этот сюжет не закончился. Любопытно, что Толстой среди многих своих современников, вокруг него был рой различных писателей, в этом тоже безошибочность Льва Николаевича, выбирает Чехова, как некоего заочного своего ученика.

М. ПЕШКОВА: Чехов и Толстой в следующей встрече с доктором филологии, профессором Санкт-Петербургского университета Игорем Сухих в передаче «Ах этот Антон Павлович» на «Эхо Москвы».

Звукорежиссёр Ольга Рябочкина. Я Майя Пешкова, программа «Непрошедшее время».