Штрих-портреты к 30-летию альманаха "Метрополь". Семена Липкина вспоминает писатель и критик Станислав Рассадин - Непрошедшее время - 2009-07-26

М. ПЕШКОВА: Лукаво спросила у Виктора Ерофеева: «Когда отмечаете трёхдесятилетие «Метрополя?» «Да весь нынешний год, - ответил Виктор Владимирович. Памятую Липкинскую историю публикации подборки стихов в «Метрополе» и что далее последовало, напомню – невозможность печататься в нашей стране, направила свои стопы к писателю и критику Станиславу Рассадину, начинавшему свой очерк восемь лет назад, к 90-летию Липкина, словами: «Мой старший друг».

С. РАССАДИН: Я думаю, что с Липкиным у нас были отношения идеальные. С моей стороны и, думаю, что, по правде говоря, если судить по письмам, по стихам, которые он мне посвятил, он меня любил и дорожил мною. Я это могу говорить без всякого зазрения совести. Напомню, мы познакомились с ним в турпоездке очень давней в Голландию. Я вообще о нём имел представление весьма превратное, а стихов его я просто не знал и не мог знать, потому что их не печатали. Был настолько тёмен, что его гениальных, я подчёркиваю – гениальных переводов я не знал.

Он, кстати, переводчиком находится в ряду Жуковского, Пастернака, Заболоцкого, Любимого. Ряд великих переводчиков. Я знал его халтуру, из Турсун-Заде*, из всяких там…Сулейман Стальский**, поэтому я к нему относился довольно небрежно. А вот в Голландии мы с ним с первого дня «вцепились». Я даже помню, как мы идём втроём – моя жена Аля и он по какому-то голландскому замечательному городу, и Аля всё время удивляется, смотреть надо, удивляться. А мы говорим: «Сталин, Сталин, Сталин». С тех пор, до самой его смерти, мы не то, что не ссорились, это было бы смешно, я относился к нему… я смотрел на него снизу вверх, это одно из самых больших счастий моей жизни.

Я не знаю, влиял ли он на меня… Наверное, влиял, но я был довольно взрослый, я знаю, как на меня влиял когда-то Маршак, я чему-то учился. А тут я уже был заматерелый. Наверное, влиял как-то. Во всяком случае, я с ним часто советовался. Нет, тут отношения были поразительные. И он, кстати говоря, был мне кое за что благодарен даже, хотя это смешно звучит, но он всё время повторял одну вещь, которую я рассказывать не буду, как я ему подсказал в поэму вставить… ну, неважно.

А в чём я себе не могу отказать, так это в том, чтобы похвастаться. Книга, которая вам известна, «Квадрига», книга мемуаров, не то, чтобы я повлиял, боже упаси, он бы её и так написал, но я прилагал много духовных и других лукавых усилий, чтобы он её написал, чтобы он писал как можно больше воспоминаний. Я прочёл его воспоминания о Гроссмане, с моей точки зрения совершенно потрясающие.

А поскольку Липкин тут, может быть, немножко кокетничал, он любил считать, кто из поэтов на каком месте, кто останется, кто не останется, и он рассказывал, что он составил когда-то список русских поэтов, более-менее значительных, десять разрядов.

М. ПЕШКОВА: Это что, своеобразный табель о рангах поэтический?

С. РАССАДИН: Да, это для себя такая игра. Я настолько ему позавидовал, что решил тоже сделать, но у меня терпения не хватило. Первый разряд – Пушкин, Баратынский, вплоть до десятого. Я единственное, сказал ему: «Вы знаете, я бы на Вашем месте Пушкина вывел бы вне разрядов. И он со мной согласился. В общем, он рассказывал об этом Слуцкому, а Слуцкий был человеком самолюбивым. Слуцкий говорит: «А я у Вас в каком разряде?» А Липкин был человеком лукавым, он сказал: «Ну что Вы, Боря! Таких, как мы с Вами, я и в расчёт не беру». Слуцкий побагровел от самолюбия.

На самом деле Липкина очень волновала проблема посмертной известности, что останется. Когда я написал статью в «Новой газете» к его 90-летию, я несколько фамильярно её закончил, говоря, что настанет время, которое очень бы хотелось угадать, мы выясним, кто был лучшим в эпоху: Бродский, Чухонцев, Липкин. И кончал так: «Подождём, Семён Израилевич». Я думаю, что время, оно очень справедливое в отношении к поэтам, как распределились поэты 19 века – это гениально! Угадать заранее было невозможно. Ну, кроме Пушкина.

Он часто повторял, что он не может ни за что поручиться, сколько проживут его стихи, я пошёл на такой хитроумный ход. Я ему сказал: «Семён Израилевич, Вы говорите, что стихи могут умереть, забыться, не знаю, может быть, Вы и правы. Но то, что Вы пишете, воспоминания о крупнейших людях эпохи – об Мандельштаме, об Ахматовой, о Гроссмане, тем более, Вы пишете не просто личные воспоминания, а то, как они врастали в свою эпоху, это же точное, не устареет, не умрёт. Это будет уже документом эпохи, как хотите!» И эта мысль ему как-то очень понравилась. Я не уверен, что она буквально подвигла его на написание всех этих мемуаров, но эта идея его немножко увлекла, и может быть, я где-то капельку его подтолкнул.

Мемуарист он был гениальный, мне это слово не жалко повторять. Он был совершенно потрясающим рассказчиком. Я обезьянничал и его устные рассказы, естественно, со ссылкой на него, пересказывал в разных компаниях много раз и помнил наизусть много. Сейчас, к сожалению, уже перевирают, вот недавно…не будем называть кто, пересказал совершенно потрясающую историю, связанную с Садриддином Айни*** и со Сталиным. Была история такая, если кому интересно.

Это было перед Великой Отечественной войной, и был приём в Кремле, была декада таджикской литературы. А Липкин к тому времени был уже молодым известным переводчиком, поскольку первую книжку стихов его рассыпали, он уже 50 с чем-то лет первую книгу выпустил свою. И он был зван, тем более, что он к этому времени уже, в отличие от многих переводчиков, очень серьёзно к этому относился. Он изучил фарси – ирано-таджикский язык и на нём очень хорошо говорил, насколько я могу судить. Он переводил не с подстрочника. Он сидел где-то в этом зале, президиум не был виден, условно говоря, сорок восьмой стол.

И вдруг к нему подошёл кто-то из охраны, как он говорил, синие костюмы. И оказалось, что Садриддин Айни, живой классик таджикской литературы, достойный человек, судя по всему, он дико скучает, сидя за столом с одними «синими костюмами». И он попросил молодого переводчика Липкина к нему подсесть, чтобы не было скучно. Липкину разрешили пересесть, он сидел, почти впрямую глядя на Сталина и всех прочих.

А дальше была совершенно гениальная история, которую можно толковать как угодно, но лучше толковать правильно. Сталин встал и поднял тост, это Липкин, кстати, вставил в свою повесть «Декада», но там не Айни, а северо-кавказский поэт. Сталин на месте. Сталин вдруг сказал: «Всем известно, что Фирдоуси был великим таджикским поэтом». А надо объяснить ситуацию, дело в том, что Айни положил жизнь на то, чтобы Фирдоуси признали таджикским поэтом, язык тот же. А советские востоковеды его спихивали в Иран, как негодное явление феодальной эпохи.

И совершенной Айни, очумев от этого счастья, вскочил и, прервав речь вождя, закричал: «Бирав! Бирав!», то есть «Браво! Браво!» «Востоковедение умерло, да здравствует наш товарищ Сталин!» Эти «синие костюмы» рядом совершенно оцепенели, потому что на первой фразе прервать речь вождя. И вдруг Сталин взял свой бокал или рюмку, и направился к столу. И Липкин говорил, что видел его так, как вас сейчас вижу, вплотную. Рябое такое лицо, явно сухая рука, маленький.

И он обратился к Айни, говорит: «Как Ваша фамилия?» Тот говорит: «Айни». Сталин говорит: «Я знаю, что Вы Айни, весь Восток знает, что Вы Айни. Но это же псевдоним. Как Ваша настоящая фамилия?» Кстати, я не уверен, что его настоящая фамилия такая, но Липкин именно так говорил. «Сабит Рахимов мы есть». Сталин протянул руку и сказал: «Будем знакомы. Джугашвили». Вот что это значит? Это как эпиграф из Гёте к «Мастеру и Маргарите»: «Я зло, которое всё время совершает благо». Самая страшная фигура Советского Союза и, может быть, всего мира, вдруг мимоходом совершил это благо. Фирдоуси, гений несомненный, вернулся и Липкин тогда получил возможность его перевести вместе с Пеньковским, вернулся в лоно таджикской поэзии, а не только иранской, персидской.

Поразительно интересно, балаган, вроде роль балаганщика, шута отведена Айни, а на самом деле верховный человек империи тоже играет эту балаганную роль. Эта история ужасно неоднозначна, сложна, невероятно смешна, по-моему, и очень интересно.

М. ПЕШКОВА: Спрашиваю Станислава Борисовича, что за история была с Расулом Гамзатовым?

С. РАССАДИН: Да ничего особенного не было. Расул был его учеником, когда Расул уезжал из своего родного аула, его отец, тоже классик дагестанской, аварской литературы, Гамзат Цадаса****, он просветитель, поэт, он наказал своему сыну в Москве непременно отправиться к Липкину. Что Расул и сделал. Это он потом стал таким, а тогда он был робкий, молодой, юный горец приехал в Москву. Он пошёл к Липкину по адресу, и он настолько боялся, что он снял галоши при входе в дом, и оставил их на тротуаре. Разумеется, они тут же были украдены.

Он ходил к Липкину, Липкин, по-моему, его даже не переводил. Боюсь ошибиться, но, по-моему, нет. Расула переводили Гребнев, Козловский, Марк Максимов, Николаевская, но Липкин, по-моему, не переводил. Он ходил, набирался мудрости. Поскольку не все знают, что у Кайсына Кулиева*****, которого я очень люблю, и с которым я очень дружил, это был один из самых близких мне людей, были непростые отношения с Расулом. Я всего рассказывать не буду. Они на людях демонстрировали дружелюбие, но я знаю кое-что и кое-что он мне рассказывал.

Расул иногда делал поступки нехорошие. И Липкин считал, что это он виноват, потому что когда-то он сказал Расулу: «Вы сейчас лучший поэт Кавказа, но только потому, что Кайсын сейчас находится в ссылке в Киргизии». И вот Расул это очень запомнил. Но и Кайсын тоже к Расулу ревниво относился, Расул был, конечно, несомненно более знаменит. Хотя, если меня спросить, для меня нет никакого сомнения, кто из них крупнее. Кайсын был настоящий поэт. Он на вынос не работал. У Расула появились «Горские сонеты», это было и дураку ясно, что это делается Гребневым и Козловским.

Потому что какая сонетная форма на аварском языке! Там и рифмы нет и размер там тоже… рифма есть, я, честно говоря, забыл. Но невозможны сонетные формы. Расул написал очень восточный цикл «Надписи». Надписи на кинжале, на перстне, на бурке. Я помню, когда мы с Кайсыном разговаривали, он мне говорит, так наклоняется к уху, лукаво, и говорит: «Слушай, а ты мне не скажешь, где на бурке можно сделать надпись?» Я покатился! Это восточная традиция. Это на русского читателя.

Кайсын был замечателен тем, что балкарцев там всего ничего – сто с чем-то тысяч человек, может быть, двести. Но он работал для них прежде всего. Хотя, конечно, очень дорожил и гордился своей российской славой. Я читал его подстрочники и всегда удивлялся, до какой степени… если их переводить, там ничего добавлять не надо. Если там встречалось у него, скажем: «На сердце у меня под газырями шрам от любви остался ни один», «Дарю на счастье, как верный кунак, белоснежную веточку алычи», «Батальонный у нас тамада», всегда безошибочно понимал и убеждался, что это делал покойный Яша Козловский, вставлял эти штуки, это на уровне бухгалтера Берлаги из Ильфа и Петрова: «Где мои кунаки и абреки?» Это дешёвка.

И кстати, Кайсын не случайно в конце-концов мягко от Козловского избавился.

М. ПЕШКОВА: Штрих-портрет поэта и переводчика Семёна Липкина вспоминает на «Эхо Москвы» литературный критик и прозаик Станислав Рассадин.

Говоря о Липкине, невозможно не говорить о Мандельштаме.

С. РАССАДИН: Он не только вспоминал о Мандельштаме. Он жил этой памятью, потому что, если хвастать, то получается так, что Липкин был моим любимым старшим другом, а у Мандельштама он ходил в молодых друзьях. Причём, не просто Мандельштам, хотя часто кричал и ругал его, но Липкин покорил его своей любовью к нему. Липкин мне как-то рассказал, это у нас такое заблуждение, раз Мандельштам великий поэт, его советская власть могла не любить, убивать и убить в конце-концов, но ведь общественность понимала, с кем имеют дело. А вот ни хрена не понимала, абсолютно!

Он походил на городского сумасшедшего. Кстати, мне рассказывал Сарнов, он ходил к Лиле Брик, и как-то она у него спросила: «А что, действительно Мандельштам хороший поэт?» Он, естественно, сказал: «Великий!». «Как странно. А мы ведь всерьёз его не принимали. Ведь вокруг Володи были такие крупные личности – Асеев, Кирсанов, Третьяков», и это лефовская похабель, но при этом действительно его это страшно мучило. И Мандельштам тоже думал, кем же он останется в будущем. И приходил к тому, что как Кюхельбекер, нелепый, не самый лучший.

С одной стороны у Мандельштама было абсолютное понимание, кто он такой, а с другой стороны подозрение, что в веках он просто затеряется где-то. И Липкин написал совершенно потрясающие воспоминания о Мандельштаме, которые были потом в большой степени разворованы. Он как рассказчик выступал очень часто, как устный рассказчик в узком кругу. Вот опять получается, что я хвастаюсь. Вот точно, что я действительно сделал – я заставил его буквально, топая ногами, чтобы он вставил в свои мемуары, там есть это место, насчёт того, что… выразил робкий протест насчёт обворовывания.

И он вписал этот кусок. Он написал: «Я не думал когда-то, что буду писать мемуары и охотно рассказывал всё это, и некоторые из моих коллег этим не совсем деликатно воспользовались». Один там просто написал «Воспоминания о Багрицком», которого он в жизни не видал. А Липкин с Багрицким дружил, они жили рядом, и ругался он с Багрицким. И Багрицкий его к Ежову водил, это вообще страшно вспомнить, он это всё описал в поэме «Литературное воспитание». Такой замечательный поэт, я не так его люблю, как Липкина, но всё-таки, Арсений Тарковский, ну так, по детскому простодушию он рассказывал то, что было с Липкиным, вокруг, как будто это было с ним. И это стихотворение его о Мандельштаме.

«Эту книгу мне когда-то в коридоре Госиздата подарил один поэт. Книга порвана, измята и в живых поэта нет». И потом его спрашивали: «А Вам действительно Мандельштам дарил книгу? А где она?» Ничего этого не было. И эта знаменитая история, которая была при Липкине, когда он пришёл к Мандельштаму и увидел, как от него уходит какой-то смущённый человек, а Мандельштам свесился в лестничный пролёт и кричит: «А Будду печатали?! А Магомета печатали?! А Иисуса Христа печатали?!» Это пришёл какой-то молодой стихотворец, имя которого затерялось во тьме времён, который жаловался, что его не печатают.

Мандельштам боялся, думал, что это пришёл провокатор, стихи ему не понравились и возмутил сам поворот вопроса: «Почему меня не печатают?» Это он Ахматовой рассказал. И Ахматова тоже попросила не говорить, что это было при ней. А Арсений Александрович рассказывал, что это было при нём. Хотя, если говорить о Тарковском, на самом деле у них была одна встреча с Мандельштамом. Это было в доме поэта Рюрика Ивнева******. Там был Мандельштам и пришли два молодые поэта – Тарковский и Аркадий Штейнберг, оба невероятно красивые, щеголеватые такие были.

А Рюрик отличался нетрадиционной ориентацией. И когда они подошли знакомиться к Мандельштаму, то Мандельштама это раздражало, он подумал, что они из того же разряда, что не делает ему, конечно, честь, мало ли что… Хотя, разумеется, они были красивыми и щеголеватыми. И Тарковский прочёл ему своё стихотворение. А Тарковский начинал с очень сильного подражания Мандельштаму, а Мандельштам в свою очередь дико не терпел своих подражателей. Обычно поэты как-то пригревают. И Слуцкий в этом был грешен, он пригрел Станислава Куняева, Татьяну Глушкову, стыдно и страшно вспомнить.

И Мандельштам сказал гениальную фразу Тарковскому, и тот сначала её рассказывал, а к концу жизни стал это заматывать. Он сказал: «Давайте договоримся так – разделим Земной шар на две половины, в одной половины я, в другой Вы». Это я говорю не в укор Арсению Александровичу, и сам Мандельштам фантазировал очень сильно, и Межиров, недавно умерший, пусть будет ему земля пухом, он вообще был мифоман, и Георгий Иванов рассказывал, и Гриша покойный Поженян, тоже был большой фантазёр, и Иван Сергеевич Тургенев, и Писемский были знаменитые врали. Так что в этом греха нет. Это я просто говорю в связи с Липкиным.

А Мандельштам тем более интересен, что Липкин так любил Мандельштама, хотя злил его иногда. Скажем, был случай, который он описывает, когда он сказал: «Осип Эмильевич, в Вашем стихотворении сказано: «Не Елена, другая, как долго она вышивала». О Пенелопе говорится. Но Пенелопа не вышивала, а ткала, чтобы потом распустить пряжу. А вышивку так не распустишь». Мандельштам дико рассвирепел и закричал: «Надя! Он не только глух, он глуп!» Глух – это было в связи с тем, что Липкин был действительно не прав. Рифма «обуян» и «Франсуа». «Сделайте Антуан, чтобы была рифма». И Мандельштам пришёл в ярость.

Мне трудно представить себе поэта, который был бы настолько антимандельштамистый. То есть, абсолютно другая поэтика, ничего у Мандельштама он не взял, кроме каких-то тайных достоинств. Кстати, у него есть одно стихотворение, может быть, самое лучшее его стихотворение «Молдавский язык». Там возникает образ Мандельштама, тоже легендарный, конечно, как у Тарковского, между прочим.

Степь шумит, приближаясь к ночлегу,

Загоняя закат за курган,

И тяжелую тащит телегу

Ломовая латынь молдаван.

Слышишь медных глаголов дрожанье?

Это римские речи звучат.

Сотворили-то их каторжане,

А не гордый и грозный сенат.

Ну, как известно, Дакки, предки румын-молдаван, они были римскими каторжниками, поэтому там романский язык.

Отгремел, отблистал Капитолий,

И не стало победных святынь,

Только ветер днестровских раздолий

Ломовую гоняет латынь.

Точно так же блатная музыка,

Со словесной порвав чистотой,

Сочиняется вольно и дико

В стане варваров за Воркутой.

За последнюю ложку баланды,

За окурок от чьих-то щедрот

Представителям каторжной банды

Политический что-то поет.

Он поет, этот новый Овидий,

Гениальный болтун-чародей, (сейчас заплачу, ей-богу!)

О бессмысленном апартеиде

В резервации воров и блядей.

Ах, Господь, я прочел твою книгу, (заревел и сбился…)

И недаром теперь мне дано

На рассвете доесть мамалыгу

И допить молодое вино.

Совершенно фантастическая история…

М. ПЕШКОВА: Станислав Рассадин напомнил, что именно Иосиф Бродский составил для «Тамиздата» «Избранное» Липкина, заметив в одном из интервью, что Липкин пишет не на злобу дня, но на ужас дня.

Сегодня мы слушали воспоминания Станислава Рассадина. Вскоре продолжение программы.

Звукорежиссёр Анастасия Хлопкова. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время.

* * * * * * * * * * * * * * * * * *

* Мирзо Турсун-Заде (19 марта 1911 год – 24 сентября 1977 год) — знаменитый таджикский советский поэт и писатель. Писал на русском и таджикском языках. Член Союза писателей СССР с 1934 года. Являлся действующим членом Академии наук Таджикской ССР. В 2001 году Мирзо Турсун-Заде присвоено звание народный герой Таджикистана. В честь Мирзо Турсун-Заде в 1978 году в Таджикистане, назван город Турсунзаде.

** Стальский (настоящая фамилия - Гасанбеков) Сулейман (18.5.1869, аул Ашага-Стан в Дагестане - 23.1 1.1937), лезгинский ашуг, народный поэт Дагестана (1934).

*** Айни (тадж.: Айнӣ) (настоящее имя Садриддин Саид-Муродзода) (1878—1954) — таджикский писатель, общественный деятель и учёный.

**** Гамзат Цадаса́ (9 (21) августа 1877 — 11 июня 1951) — аварский поэт; отец Расула Гамзатова.

***** Кайсын Шуваевич Кули́ев (карач.-балк. Къулийланы Шууайны джашы Къайсын; 1 ноября 1917 — 4 июня 1985) — балкарский поэт.

****** Рю́рик И́внев (наст. имя и фам. Михаи́л Алекса́ндрович Ковалёв; 11 (23) февраля 1891, Тифлис — 19 февраля 1981, Москва) — русский поэт, прозаик, переводчик.