Воспоминания об Анне Ахматовой и Иосифе Бродском - Непрошедшее время - 2009-02-01

М. ПЕШКОВА: История четырёхлетнего голландского мальчика, просыпавшегося ни свет, ни заря, чтобы не дай Бог не пропустить в предрассветной мгле провинциального города Нидерланды возможность приветствовать вместе с отцом русских военнопленных словами «Добрый день», когда мимо их дома немцы гнали измождённых, одетых в лохмотья мужчин на тяжёлые работы. Историю рассказал ведущий научный сотрудник музея Мураново Светлана Долгополова. С первыми русскими буквами мальчика познакомил его отец. Став взрослым, в 60-е Кейс Верхейл, влюблённый в стихи Ахматовой, приехал в Ленинград, и тогда же стал аспирантом. Кейса Верхейла интересовали все, с кем общалась Ахматова. Так ему дали телефон будущего Нобелевского лауреата.

К. ВЕРХЕЙЛ: Я жил тогда на Васильевском острове, там было студенческое общежитие, на улице Шевченко, безалаберное такое строение. По-моему, там тоже телефон был, в общежитии. Но было лучше выходить на улицу, там была развалившаяся будка. Я набрал номер Бродского, сказал, что я голландец, занимаюсь поэзией Анны Ахматовой, хотел бы с ним познакомиться. Я уже тогда знал, кто такой Бродский и как-то стеснялся ему позвонить и тем более встретиться с ним. И я ждал, например, как у Лидии Корнеевны*, у других, они мне говорили: «Спасибо, позвоните ещё в конце недели, дня через 3-4». Тогда они назначили встречу.

А вот Иосиф Бродский сказал: «А Вы где сейчас находитесь? Берите такси и приходите сейчас». Я этим был абсолютно ошеломлён, я даже не знал, как на это реагировать. Сразу же и поехал. Он меня принимал первый раз часа три, что-то в этом роде я с ним провёл.

М. ПЕШКОВА: Вы написали книгу об Иосифе Бродском, она вышла в Санкт-Петербурге. Расскажите немного о книге.

К. ВЕРХЕЙЛ: Да, эту книгу я составил сразу же после смерти Иосифа. И она состоит из вещей, которые я написал во время нашего знакомства, то есть, начиная примерно с 1967 года. По-крайней мере, когда он ещё жил в России, я начинал писать о нём в голландской прессе по поводу первого его сборника, вышедшего в Америке, переводы отдельных стихов публиковал. Тогда я стал писать о нём, вплоть до времени его смерти, я написал разные вещи. И научные статьи, эссе, и личные вещи, описание наших встреч, газетные рецензии по поводу того и другого, в связи с Нобелевской премией в 1987 году.

То есть, у меня был уже целый ряд публикаций о нём, в частности, когда уже начинают в России о нём открыто говорить. Первая конференция была в Ленинграде, в 1991 году, что ли… То есть, это книга, это не мемуары, написанные после смерти автора. Но это сборник вещей, написанный при жизни и сразу после смерти автора. И мне это показалось более интересным, потому что там живой Бродский. Можно считать, что первый год-два года, он ещё настолько жив, что его можно считать живым автором. А потом обычно происходит то, что начинают бессознательно или даже сознательно подделывать под образ автора, повторять какие-то вещи. Так что это уже не чистый отпечаток живого автора.

Я думал, что будет полезна именно такая книга, которая представляет Бродского, каким его воспринимал близкий друг при жизни самого поэта.

М. ПЕШКОВА: Я хотела вернуться к Вашим встречам с Иосифом Бродским. Вы говорите о том, что Вы и в Москве виделись с Бродским у Богатырёвых. Вы были знакомы с семьёй Богатырёвых?

К. ВЕРХЕЙЛ: Да, да. Если вернуться к этому сказочному списку адресов, там, по-моему, Богатырёвых не было. Принцип этого списка, что я познакомился с кем-то из списка, а тот меня пошлёт дальше к кому-то. Так что оттуда, от этого первого зерна, так сказать, выросло большое дерево, большое растение всего моего знакомства. Надежда Яковлевна меня сразу же послала к другим людям, к Рожанским, Иван Дмитриевич Рожанский с Натальей Владимировной Ким, которые там жили недалеко от неё, которые были близкими людьми Надежды Яковлевны. Она считала, что они подходящие для меня знакомства. Познакомила с Соней Богатырёвой и с Костей.

М. ПЕШКОВА: Тут мне и хотелось спросить. У Богатырёвых гостил тогда Иосиф Бродский?

К. ВЕРХЕЙЛ: Однажды гостил. Я точно помню, что в таком очень уютном старинном доме в Замоскворечье, где тогда жили Богатырёвы, Иосиф гостил некоторое время. И тогда я ходил туда, чтобы одновременно и с Иосифом, и с Соней встречаться. Это было то время, когда у них был экземпляр дневника.

М. ПЕШКОВА: Что запомнилось из встреч с будущим Нобелевском лауреатом? Вспомните о Бродском. О чём Вы беседовали?

К. ВЕРХЕЙЛ: Лучше спросить, о чём мы не беседовали. Это было такое большое количество тем! Но конечно, одна из главных, существенных тем была поэзия, в частности, его поэзия, потому что он читал новые стихи. Ему достаточно было того, что я сказал, что он мне понравился. Он просиял и ничего большего ему не надо было. Мне кажется, это лучшее, что ты написал, но как-то показывал, что это не самое лучшее. Тогда он становился хмурым, переменял тему разговора. Он спрашивал, что я читал в последнее время, рассказывал о том, что он читал в последнее время, что на него впечатление производило из литературы, пока он жил в России, в 1967-68 гг.

Мы больше всего говорили о русской поэзии, об Ахматовой, конечно, о Мандельштаме, о Цветаевой. Вообще-то даже о символистах, о всей русской поэзии и прозе. Потом, когда он переехал в Америку – об английской литературе. Помимо того, рассказы, мнения о друзьях, болтовня в таком роде – «мне нравится такой-то», «нет, я с тобой не согласен»… Мои родители вот такие, более близкие личные вещи, конечно. Его очередная дама тоже… как я отношусь… И ещё, может быть, о еде, он очень интересовался о вкусной еде, в какой стране, в каком ресторане стоит кушать.

М. ПЕШКОВА: Насколько изменился Иосиф Бродский после того, как он получил Нобелевскую премию? Он изменился, нет, как друг?

К. ВЕРХЕЙЛ: Я бы не сказал, что он после Нобелевской премии изменился в какую-то сторону. Были у него изменения, но они были не прямо связаны с Нобелевкой. В первую очередь они были связаны с его здоровьем. У него было плохое сердце, он уже был человеком не то, чтобы больным, но чувствительным по состоянию. Здоровье ухудшилось у него ещё до Нобелевской премии в Америке, и я думаю, что сердце, операция, препараты, которые он должен был принимать, в гораздо большей степени отразились на его здоровье, чем премия, как таковая. Но у него в характере всегда была такая учительская сторона.

Когда я с ним познакомился в России, он любил рассказывать людям, как дела на самом деле обстоят, давать советы, что ты должен делать так и так… В принципе, он всегда, может быть с самого дня рождения он любил с высоты своего понимания вещей советовать другим и делать так, чтобы они сами, по его внушению понимали, как нужно себя вести, как они должны относиться к тому-то и тому-то. И, может быть, после премии, когда это было такое подтверждение свыше, стало этого у него больше. Когда у людей уже есть какая-то черта, заданная сначала в характере, тогда обычно черта становится ярче и ярче с возрастом. Так что не думаю, что это свойство было связано прямо с Нобелевской премией.

М. ПЕШКОВА: Вы часто виделись с Иосифом Бродским после того, как он приехал в Америку. Вы приезжали к нему или вы встречались тогда, когда Иосиф Александрович бывал в Европе? Как это всё происходило?

К. ВЕРХЕЙЛ: Я с ним встречался в Америке всего только раза три, если я правильно помню. Это было прямо связано с его здоровьем, потому что я к нему сразу же поехал, когда у него была большая операция на сердце. Я сразу к нему полетел в Нью-Йорк, чтобы его навестить. Так что меньше в Америке, чем в Европе, потому что Иосиф старался всё время, когда у него был какой-то свободный период, сразу же полететь в Европу, там ездить. А Голландия была одной из его любимых стран, тогда я его часто видел у себя в Голландии, вторая или даже самая первая его любимая страна была Италия.

Как раз в этот период, т.е. в 70-е годы у меня была квартира своя в Риме, я там жил, и каждый раз, когда он в Италии был, он ко мне приходил, у нас были разные поездки, прогулки по Риму. У него был один такой период, я не знаю сколько, на три месяца или на полгода, я не помню, когда ему дали какую-то стипендию в Америке, чтобы жить в американской академии в Риме. И это было две остановки от моей квартирки. Так что в это время я тоже был в Риме и чуть ли не каждый день мы встречались либо у него, либо у меня, или где-то в ресторане. Встречались мы и в Париже, когда он там был у Вероники, у его подруги, возлюбленной.

В Стокгольме он меня пригласил на церемонию Нобелевской премии. Я там больше на него смотрел, но и говорил в промежутках. Можно сказать, что мы и в Швеции встречались.

М. ПЕШКОВА: Известный нидерландский писатель и славист Кейс Верхейл об Иосифе Бродском в «Непрошедшем времени» на «Эхо Москвы».

К. ВЕРХЕЙЛ: Он мне тогда рассказал, что он собирается написать большое стихотворение о Голландии. Интересно, об этом говорили и вообще, о теме Голландии, об особенностях этой страны, как я сам на это смотрю. Он беседовал с моими друзьями, задавал всем вопрос, что значит слово «Голландия», так что были разные разговоры на эту тему. Я почувствовал, мне было ясно, что он готовится написать что-то большое о Голландии. Я тогда не думал о том, кому это стихотворение будет посвящено, тогда это мне не было интересно. Хотя люди у меня спрашивали, почему нет стихотворения Бродского, посвящённого мне. Люди удивлялись, что не было «моего» стихотворения Бродского. Я на это мало обращал внимание, мне не было это особенно интересно.

И случилось так, что в этот его приезд случилось какое-то взаимное раздражение, и получилась такая, слава Богу, на короткое время, размолвка. Я думаю, что первый раз, когда было опубликовано это стихотворение без посвящения, а за полгода до его смерти его переводчик тогдашний, голландец, который переводил его стихи, мне позвонил и сказал: «Знаете ли Вы, Кейс, что Иосиф Вам посвятил стихотворение?**» «Нет. Какое стихотворение, какое посвящение? Ничего об этом не знаю». Он сказал, что он получил обратно от Иосифа Бродского это стихотворение, и он рукой там написал «Кейсу Верхейлу». Это было типично для него, что вот таким окольным путём дать тебе знать о таком подарке.

И тоже интересно, я не знаю, насколько это сознательно, потому что это стихотворение заканчивается такой строкой:

Без адреса. Как эти строки.

И я думаю, что это намёк на то, что сначала он жалеет о том, что не может и не хочет в этот момент это мне прямо посвятить, а потом адрес, всё-таки, написал. Мне кажется, что это очень трогательно. Для меня это стихотворение – счастье.

М. ПЕШКОВА: Вы провожали Иосифа Александровича в последний путь. Что запомнилось из тех дней? И что Вас потрясло в уходе Иосифа Бродского? Вы были готовы к смерти своего друга?

К. ВЕРХЕЙЛ: Готов в том смысле, что знал, что он опасно болен. В этом смысле я был готов, да. То есть, последний раз, когда я с ним виделся, последнее время, когда я с ним виделся, ему, очевидно, было плохо. Он тоже постоянно при прощании говорил, может не так драматично, не с пафосом, но он мне объяснял, что он сознаёт, что он в любой момент может умереть. Последний разговор по телефону, в декабре или в начале 1996 года, он говорил о том, что ему опять хотят сделать операцию, но он ещё не решил, что он не в состоянии ходить на улице больше ста метров, не задыхаясь. Вообще-то, у него было плохое состояние, хотя он, как всегда, по этому поводу шутил, но было понятно, что ему очень плохо, и что операция, может быть, его последний шанс. Но есть шанс, что он не переживёт самой операции.

Так что в этом смысле я был готов. Но к смерти никто никогда не готов. Ни к своей смерти, ни к смерти близкого человека. Это всегда неожиданно и это всегда шок, мне кажется. Так и было на самом деле. Было очень странно. Наша общая подруга, Ада, голландка, которой посвящено грандиозное его стихотворение про живопись, она собиралась поехать в Америку в конце января. Она поехала, полетела туда, мы собирались тоже туда приехать, чтобы с ней встретиться, и чтобы встретиться с Иосифом. Она отправилась, вечером в воскресенье телефонный звонок. Она позвонила и сказала, что Иосиф умер. Тогда мы сразу купили билет и первым самолётом туда отправились. Он тогда лежал в морге, это был очень шикарный нью-йоркский морг, как номер-люкс в гостинице. В маленьком зале на него смотрели, люди приходили и уходили.

Барышников там был Миша и ещё всякие другие люди. Но конечно, те самые близкие его подруги, с которыми он долго жил в одном доме, с англичанкой, Машей Воробьёвой, его русская подруга, которая жила с ним в одном доме. Они нас встречали. Я не помню, была ли там Мария, его жена. На него смотреть было… это был шок в том смысле, что у меня не было никаких эмоций, кроме того, что тот, кто лежал в этом гробу… вернее, то, что лежало в этом гробу, это не был Иосиф. Я не мог этого сочетать, хотя я осознавал, что это так и есть. Это была встреча-прощание. И на следующий день, я этого всего не помню, это как какое-то кошмарное сновидение. Было отпевание, были приглашены самые близкие друзья в епископальную церковь. Там была хорошая атмосфера, обряд был хороший, спокойный, достойный во всех отношениях. Люди, которые успели прилететь из России были.

Я не думаю, что кто-нибудь тогда успел прилететь, получить визу. Но из живших в Америке, Иосиф читал стихи по-русски американцам, близким друзьям, которые читали его стихи по-английски, либо свои стихи. Конечно, люди плакали, были только свои люди. То есть, никакой прессы, просто никто не знал. Они звонили тем, кто хотел увидеть, и никому больше. И действительно, было так, что это всё прошло без прессы, без кинооператоров, только свои люди входили в церковь. Оттуда мы отправились на кладбище. Это была тоже какая-то путаница, все друг другу звонили, где его похоронить. Бедная Мария не знала, Иосиф ей ничего про это не говорил.

Кто-то вспомнил, что он хотел там-то, а кто-то помнил совершенно другое. Было давление из России, чтобы его похоронить в Петербурге. И все знали, что он этого решительно не хотел, и это отпало. И тогда кто-то сказал, что Венеция будет для него хорошее место. Но пока это не было решено, его временно похоронили, замуровали на одном кладбище в Нью-Йорке. Я помню впечатление, которое у меня осталось. Его гроб сначала деревянный, потом цинковый, чтобы потом можно было его отправить за океан, его замуровали, это был такой звук… Мы сидели в зале и слышали – бум, бум, бум!

Мне пришла такая мысль, что в этих ударах есть стихотворный размер – дактиль. Что вот это был его любимый размер, древняя латинская, греческая поэзия. Вот такое совпадение. Мы пошли домой в свою гостиницу. На следующее утро я проснулся, смотрел в окно, ещё было совершенно темно, чёрное небо, шёл очень густой снег, какой бывает только в России и в Северной Америке. И уже шли такие машины, чтобы расчистить дорогу. Конечно, я сразу подумал о большой элегии, где начинается всё гимном. И, по-моему, это было воскресение, может быть из-за снега не было никакого транспорта на улице.

Так что вот эта тишина, большой город, западный снег русский, это как будто цитата из его же раннего большого стихотворения, или это было иллюстрацией к его стихотворению. Следующей ассоциацией был предыдущий день, все, кто занимался похоронами, это были женщины, Мария, вдова, Марго, англичанка, которой он тоже посвятил огромный гимн, одно из лучших своих стихотворений, Маша Воробьёва, потом американка… Они занимались. И тогда я вдруг подумал, что вот сейчас позвонит телефон, и одна из дам мне скажет, что его нет в могиле.

То есть, всегда было что-то около него, даже, может быть, сильнее всего, ещё в Ленинграде, такое ощущение, хотя никто об этом специально не говорил, что это как будто Иосиф – фигура Иисуса Христа. Хотя он сам никогда на это не намекал. Это, конечно, была мысль, но это было ощущением, что этот образ – прообраз Иисуса Христа. Мне казалось, что я сейчас подниму трубку и женщина мне скажет, что была сегодня утром на кладбище, возле этого камня, и там нет Иосифа в своём гробу.

М. ПЕШКОВА: Книга Кейса Верхейла о Бродском, вышедшая в 2003 году, названа «Танец вокруг мира». В ней статьи-эссе, рецензии, дневниковые записи, три десятилетия дружеского общения в ней запечатлены.

Звукорежиссёр Наталья Селиванова и Алексей Нарышкин. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».

* * * * * * * * * * * * *

* Чуковская Лидия Корнеевна (1907–1996), русский советский поэт, прозаик, критик. Родилась 24 марта (7 апреля) 1907 в Петербурге в семье писателя К.И.Чуковского.

** Голландия есть плоская страна,

переходящая в конечном счете в море,

которое и есть, в конечном счете,

Голландия. Непойманные рыбы,

беседуя друг с дружкой по-голландски,

убеждены, что их свобода — смесь

гравюры с кружевом. В Голландии нельзя

подняться в горы, умереть от жажды;

еще трудней — оставить четкий след,

уехав из дому на велосипеде,

уплыв — тем более. Воспоминанья —

Голландия. И никакой плотиной

их не удержишь. В этом смысле я

живу в Голландии уже гораздо дольше,

чем волны местные, катящиеся вдаль

без адреса. Как эти строки.