К 60-летию образования государства Израиль - Непрошедшее время - 2008-05-11
11.05.2008
МАЙЯ ПЕШКОВА: Государство Израиль отмечает 60-летие своего образования. С жителем Хайфы, [композитором, автором романсов] Юрием [Михайловичем] Эдельштейном, отцом Чрезвычайного и Полномочного Посла Израиля в России [Анны Азари*], говорим о том, как уезжали в Израиль - на Историческую Родину. ЮРИЙ МИХАЙЛОВИЧ ЭДЕЛЬШТЕЙН: Мы уезжали в 1972-м, когда это было сопряжено с определёнными не только трудностями, но и, может быть, и опасностями. Но, есть сейчас многие люди, которые говорят, что «вы знали, когда надо ехать, когда нужны были люди»… А мы ничего не знали. Мы работали, как могли, с полной отдачей сил для своей страны, где мы родились – мы жили в Москве, потом мы жили в Вильнюсе. А потом пришёл такой момент, когда был такой общественный перелом, и возникло мнение, возникла идея, что когда-то нужно поработать и для своего народа, не только для страны, где ты родился. То есть, понятие «родины» немножко сложное, но вот такое мнение было. И это было, вероятно, основной причиной, потому что и я, и жена работали на серьёзных постах – мы оба инженеры, мы оба работали. Я был главным технологом завода станкостроительного, начальником лаборатории, так что, не было такой проблемы, что «я тут был безработный» или «я имел какие-то трудности». Этого не было. Это не так. То есть, мы жили не хуже своего окружения. Но бывает такой момент в жизни, когда хочется сделать серьёзное изменение – вот - мы его сделали. Если я Вам скажу, что «я бы очень не хотел никаких изменений делать», то это настолько трудный переход и настолько трудное время начинать новую жизнь, что – определённо я могу сказать – мы постараемся сделать всё, чтобы дальнейших изменений подобного рода не было. М. ПЕШКОВА: Вы решили дать будущее своим детям? Наверно, ЭТО было лейтмотивом отъезда, нет? Ю. ЭДЕЛЬШТЕЙН: И это тоже. Но, если бы я знал, кем может стать моя дочь, то это было бы очень существенным фактором в отъезде, но так получилось, что моя дочь стала послом. Даже в мыслях не мог себе представить, что это может случиться. Она приехала 13-летней девочкой в страну. Не нужно объяснять, что мы, новые иммигранты, безусловно не имели никаких возможностей её куда-то двигать, ей как-то помогать в карьере. Единственное, что мы могли делать, это дать ей образование, помочь больше читать книжки – и те, которые нужно, как нам казалось. Я думаю, что ПРАВИЛЬНО мы давали книжки. Она училась на фортепиано, конечно. Она очень хорошо училась языкам. Она сумела не только кончить Хайфский Университет**, она ещё пару раз сделала Вторую ступень – это было уже в такой академии, которую можно перевести на русский как что-то близкое к «Академии генерального штаба» - это странно звучит, но это «стратегическая», такая, академия – тоже она делала Вторую ступень, следующую. А первый раз это было так, что тема её была «Поэт и власть на примере А. Ахматовой». Первое, что сказал Исайя Берлин, когда он услышал эту тему «Поэт и власть…», - «Ну, девочка, меньше, чем книгу нельзя делать с такой темой. Ну, в общем, она занималась. Она… Понимаете, в каждом деле необязательно, чтобы это приводило к каким-то степеням, а обязательно участвовать в работе и войти в тему. Так что, вот такая тема у неё была. В конечном счёте, получилось так, что она стала послом в России. И я думаю, что такая тема двухлетней работы, она и приводит к тому, что человек стремится попасть в Россию – это понятно. М. ПЕШКОВА: А как складывалась Ваша жизнь в Израиле? Вот Вы приехали весь путь «новопереселенца». Как репатриант приезжаете в Хайфу, а дальше что? Ю. ЭДЕЛЬШТЕЙН: Мы приехали даже не в Хайфу, а в Нацерет Элит – это «Назарет». Мы были там в Ульпане – это школа изучения языка [иврит]. Мы там были несколько месяцев, а уже через три с половиной месяца с завода искали инженеров, и на этом заводе я проработал практически до 1993-го года, с 1972-го. М. ПЕШКОВА: А что жена делала всё это время? Ю. ЭДЕЛЬШТЕЙН: Жена тоже работала инженером на разных заводах. Когда стало хуже с трудоустройством, она пошла на Курс математики в Хайфовский Технион [Израильский технологический институт הטכניון - מכון טכנולוגי לישרא]***. С этим дипломом она уже была человеком, который имеет право на преподавание математики в средней школе. И она преподавала. М. ПЕШКОВА: Хотелось бы вернуться Вас к временам московской жизни. Я очень хотела расспросить Вас о Вашем отце и прадеда тоже. Я не хочу забыть [революционера, участника Гражданской войны Александра Яковлевича] Пархоменко****. Это отец или дед – воевали у Пархоменко? Ю. ЭДЕЛЬШТЕЙН: Мой отец родился в Херсоне. Он родился в 1898-м году, и где-то а к 1917-му году – это часто встречающийся случай, что еврейская молодёжь связывалась с коммунистическим, с социалистическим движениями. И он был в Херсоне секретарь Еврейского коммунистического союза молодёжи. Если я Вам скажу, что когда он умер, и мы нашли его бумаги, оказалось, что он в Центральную партийную комиссию каждый год писал снова объяснение – почему он в 1917-м году был секретарём Еврейского коммунистического союза молодёжи. Я понимаю, что слово «еврейский» впереди как-то звучало недостаточно хорошо для тех времён. И он должен быть писать – я понимаю, насколько это отражалось на здоровье – каждый год писать тот же текст, и он следил за тем, чтобы было АБСОЛЮТНО каждое слово одинаково. Но он был послан от, уже, партийной организации, во время Гражданской войны, в возрасте около 20-ти, к Пархоменко. У Пархоменко был типа комиссара – я не могу назвать точно его должность там. И есть такая запоминающаяся история, которую я от него слышал – от моего отца, что он приехал с митинга одного из первых, где его увидели как комиссара – я только могу себе представить, что, наверно, он был в кожанке – так положено было. И он приехал в Штаб Пархоменко после митинга, где он произносил пламенные речи – а он УМЕЛ произносить пламенные речи – и спрашивает у Пархоменко, «Ну как меня приняли, что говорят ребята?». Пархоменко ему говорит, «Что ребята говорят? Вот как послушаешь – наш парень боевой, а как посмотришь – так жидок!». Вот приблизительно так это было дело. Ну, я не знаю, это модно говорить или это не модно говорить, но это вот так было. А потом, через много-много лет, где-то уже к 1970-м годам, делали какую-то передачу о Пархоменке. Искали людей, которые были с ним знакомыми. Почти не нашли никого. Я думаю, что, может быть, он был один из тех, который знал действительно его, и его вызвали на радио, и долго вели переговоры, как будет идти передача – что он должен говорить и как и что, и где он должен сидеть… Всё уже было согласовано, а потом его спросили «Вот запишите, пожалуйста, Ваше имя-отчество, где Вы сейчас работаете» - он был уже кандидат наук, и работал в научно-исследовательском институте. Он до того был уже главным инженером завода – Первого ГПЗ – что было ясно – КАКОГО ЗАВОДА. М. ПЕШКОВА: Многие теперь не знают, что такое «ГПЗ»… Ю. ЭДЕЛЬШТЕЙН: «Первый Государственный подшипниковый завод». Это был завод – 25 тысяч работающих – можно себе представить…. И вот, он вёл переговоры насчёт передачи – до того момента, когда он написал «Эдельштейн Михаил Израилевич». И дальше, как-то потихонечку вопрос был снят. То есть, он понял, что это отчество очень серьёзно помешало. Это для него был большой удар, потому что он был, всё-таки, коммунист-идеалист, который хотел, чтобы было очень хорошо при коммунистическом режиме. И очень хотел. Ну, и я думаю, что это даже ускорило его смерть. У меня такое впечатление, потому что инсульт был очень скоро – через месяцы. Он не мог себе представить, что прошла передача о Пархоменко. Причём, они знали, что он его знает, и он может рассказать о нём что-то – вот это послужило причиной, потому что других причин, на самом деле, не видно было. М. ПЕШКОВА: Скажите, пожалуйста, а как прошёлся Террор, Война – по Вашей семье? Ю. ЭДЕЛЬШТЕЙН: Там очень любопытная история. Моя жена со своими родителями были в Израиле – в Палестину они ездили – в 1938-м году. М. ПЕШКОВА: Это первые поселенцы? Ю. ЭДЕЛЬШТЕЙН: Из достаточно ранних поселенцев. Отец, он был инженер-строитель из Вильнюса, и слишком гордый человек – в каком смысле? – у него было рекомендательное письмо, очень высокое, от [Семёна Марковича/Шимона Мееровича] ДубнОва - [Мееру Янкелевичу] Дизенгоффу [מאיר דיזנגוף], чтобы устроиться на работу. Но он как «гордый инженер», который привык быть очень ценимым в Литве, решил, что он не пойдёт, там, с какими-то письмами, он пойдёт сам, найдёт работу, будет работать. Дизенгоф был мэр [первый] Тель-Авива, это очень высокая фигура. А Дубнов – профессор истории и очень значимое лицо. То есть, безусловно, такая рекомендация давала ему право надеяться на очень хорошую инженерную работу. Инженер-строитель нужен был всегда в Израиле. А он получил работу – где-то строили на север дорогу, где работали арабы в основном, и были обстрелы. Что его больше всего – не материально, а морально, что он получал в три раза меньше английских инженеров. И получилось так, что на работал на очень тяжёлой работе – по строительству дорог. В результате он заболел воспалением лёгких, и ему очень захотелось хотя бы сделать на полгода передышку, вернуться в Литву, наловить рыбку – на Жеймяне – есть такая речка – он ловил форель и хариуса. Он был профессионал высокий. Короче говоря, он взял отпуск и поехал, и потом и жену и дочь выписал в Литву обратно. А КОГДА это было – представляете себе? В 1941-м году, в начале, или 1940-м, в конце. Мало того, они слушали радио, они знали, что с Польшей происходит. Всем было всё ясно относительно. Но, понимаете, когда вы читаете сегодня – это одна ясность, а в жизни человеческой это совершенно другая ясность. А он знал, что он больной, он хочет в Литву, он хочет половить рыбку, и всё! Гори [оно] огнём, как говорят, да? Они снялись всей семьёй, приехали в Литву. И прошло несколько месяцев, и началась Война. И дальше, нужно было бежать из Вильнюса, в том числе, скажем, моя жена в девятилетнем возрасте с матерью шли пешком хороший кусочек до Даугавпилса, и потом с трудом дождались этого единственного эшелона, отец ушёл пешком, ДО них, потому что прошёл тогда слух, что будут уничтожать мужчин – слух был неправильный – уничтожали мужчин, женщин и детей! Но первыми ушли мужчины, а потом уже ушли женщины и дети. В общем, очень любопытно, что единственный эшелон, который ушёл из Вильнюса, нашёлся человек – это всегда личные дела – который ОРГАНИЗОВАЛ его. То, что его потом разбомбили, и [люди] шли пешком – это другие дела. В общем, это всё БЫЛО, и она шла пешком с матерью, и они как-то уехали, и добрались, в конце концов, до (?Коканда), а потом её отец был в Литовской дивизии, конечно. И есть фотография – мужчина роста метр девяносто два, что-то такое… И вес его был, на определённом этапе, 45 кг. Он, потом, кончил Войну в Литовской дивизии. Но как получилось, что уехали из Хайфы в Вильнюс в начале 1941-го года – это объяснить очень трудно. М. ПЕШКОВА: А Ваша семья как пережила Войну, Ваш отец? Он тогда ведь работал на Шарикоподшипниковом заводе, нет? Ю. ЭДЕЛЬШТЕЙН: Уже не работал, потому что он ездил он завода в командировки изучать технологии в Италию, на «Фиат», и в Швецию – есть фирма «Эс-ка-эс», подшипниковая, одна из самых знаменитых… Конечно он не один ездил, с ним была группа какая-то. И нашёлся человек, который написал донос, конечно, как это водится… - что один из дней он в Италии вышел один вечером. И по такому доносу он сразу – довольно быстро – был снят с работы и попал на «тройку». Как правило, получали десять лет [лагерей] там на этих «тройках»… М. ПЕШКОВА: : «Без права переписки». То есть, это было одно – исчезновение? Ю. ЭДЕЛЬШТЕЙН: Да… И нашёлся человек, его старый друг – он был прокурор какого-то района в Москве – и он лично пошёл на «тройку», чтобы… - вообще это был очень редкий пример, потому что это было безумно опасно – и он пошёл и заявил, что «московская партийная организация дала ему поручение связаться с Итальянской Компартией». И от удивления, что человек пришёл и сказал, и решился, или ещё чего-то, я не знаю… Во всяком случае, мой отец вышел из «тройки» без приговора. Такое уникальное дело… Я думаю, это связано с тем, что он был исключительно добрый человек, и с людьми очень умел хорошо дружить. Потому что без этого, чтобы кто-то пошёл, в общем, класть свою голову под гильотину… - очень часты были случаи, что те, кто ходил защищать на «тройку», сами попадали вместе с так называемыми преступниками. Так что, это особая статья. Потом, в 1941-м году, сразу после начала Войны, он работал ещё на ремонтно-подшипниковом заводе, там, начальником Технического отдела, на маленьком заводике, и, когда началась Война, его послали в Томск – строить Томский подшипниковый завод. Это называлось «специальный уполномоченный по строительству завода». То есть, практически, директор завода. Он потом и был назван директором уже, через год, что-то такое. Он там работал очень тяжело, его дома не видели – он работал 12 и больше, часов, каждый день. Это была война, и нужно было давать подшипники, когда не было ещё построены стены. Начинали с того, что ставили станки, подключали… Я знаю, это уникальные, совершенно, дела… Всё было сделано, и эти заводы очень быстро и рано начали давать продукцию. Самое интересно, что оказалось, что этот завод работает и сегодня. Как это выяснилось? Это очень странная история. Моя дочь, посол Израиля в Москве, должна была поехать в служебную командировку в Томск, и она мне ещё перезвонила – «Где мой [твой] папа работал, в Омске или в Томске?». Я говорю: «Конечно, в Томске . Я был тоже там»– я ещё помню эту реку, и снег, мороз настоящий… М. ПЕШКОВА: Сколько Вам было лет? Ю. ЭДЕЛЬШТЕЙН: Я 1935-го года рождения. Это было где-то в 1942-м… Мальчик я был. Но эту сибирскую зиму я запомнил – это остаётся в памяти – этот снег и мороз, и как хрустят валенки по снегу – это остаётся в детской памяти. Интерлюдия М. ПЕШКОВА: Житель Хайфы, Юрий Эдельштейн, в программе «Непрошедшее время» на «Эхо Москвы». Ю. ЭДЕЛЬШТЕЙН: Мне вспоминается, как выглядела наша квартира, когда мы учились в школе. Это были уже годы, там, какие-то, до 1951-го. И приходили наши школьные друзья. Это был Дом специалистов на Курском вокзале. Напротив нас, в Доме специалистов, жили такие люди как [детский писатель Самуил Яковлевич] Маршак, скажем. В НАШЕМ доме - скажем, у нас в подъезде, внизу – был такой высокий человек, которого фамилия была Сухой. Понятно, да? Мы не знали, какого это масштаба личность [очевидно, Павел Осипович Сухой, авиаконструктор, один из основателей советской реактивной и сверхзвуковой авиации]. А под нами жил один человек, доктор наук, который работал в узком кругу [авиаконструктора Андрея Николаевича] Туполева. У нас был девятый этаж, и был такой бельэтаж – ну это, как называлось… - «студия», не знаю, как… И была такая лестница, и я очень хорошо помню как моя мама садилась за фортепиано, а мой отец пел песни одесские. И все эти ребятки, которые стояли на лестнице на бельэтаж, подпевали. Это было страшно интересно. Это забыть невозможно. Было что-то такое: [Поёт] Отречёмся от Старого Мира! Отречё-о-ом-ся Нохамол! [идиш נאָכאַמאָל nokhamol – ещё раз] Нохамол! Отречё-о-ом ся! Ой-ой-ой, отречё-о-ом-ся! А дальше был замечательный куплет: [Поёт] Нам не надо золотого кумира! ФЭ!!! Нам не надо золотого кумира! ФЭ!!! Нам не надо золотого кумира! Нам не ну-ужно! Нохамол! Нохамол! Нам не нужно! Ой-ой-ой, нам не на-адо! А третий – самый интересный. [Поёт] И мы пойдём к нашим страждущим братьям! О!!! Мы пойдём к нашим страждущим братьям! Мы пройдё-о-омся-а-а-а! Нохамол! Нохамол! Мы пройдёмся! Ой-ой-ой, мы пройдё-омся-а. М. ПЕШКОВА: «Нохамол» означает «ещё раз»? Ю. ЭДЕЛЬШТЕЙН: «Ещё раз», да, да, да… Означает «ещё раз», совершенно верно. М. ПЕШКОВА: Поскольку Вы пишите романсы на стихи М. Цветаевой, я хотела ещё раз вспомнить, что «тоска по Родине – давно разоблачённая морока». «Тоска по Родине» - испытывали ли Вы чувство ностальгии или, в связи с тем, что новый поток иммигрантов, много людей из России, очень много информации поступало, Вы НЕ ИСПЫТАЛИ тот шок, который был, скажем, для иммигрантов 1920-х годов? Ю. ЭДЕЛЬШТЕЙН: Думать, что можно уехать из родной страны и не испытывать каких-то очень серьёзных потрясений, это было бы странно. Тут связано это ещё и с тем, что я понимал, что мне очень трудно сохранять в достаточной степени язык, который мне необходим – я работаю с романсами - там нужно слышать язык абсолютно точно. Там нужны вокальные качества слова. Поэтому у меня, конечно, русский язык сохранился, но, всё-таки, я не могу забыть. Это не может пройти мимо. Человек – живой человек, он не может просто так оторвать и выбросить, и это крайне трудно – быть «пересаженным» сразу, когда рвутся и связи дружеские, и когда рвутся связи родственные. Что-то возникает новое. Это достаточно трудный процесс, конечно. Всегда. Но именно потому, что там я нашёл в себе силы и возможности заниматься романсами, это меня в определённой степени излечило, потому что это был контакт с той культурой, в которой я вырос. М. ПЕШКОВА: Скажите, пожалуйста, а с кем из известных людей Вам приходилось встречаться? Были ли какие-либо с деятелями культуры, с литераторами – там, в Израиле? Какой остался след? Какие остались воспоминания? Кто запал в душу, может быть, своими рассказами, историями? Ю. ЭДЕЛЬШТЕЙН: Ну, это очень сложно. Серьёзный след у меня остался из контактов в Москве. Вот, скажем, дом Фазиля Искандера. Так получилось, что моя сестра работала вместе с женой Фазиля Искандера. Мы называем её Тоня. И получилось так, что даже на сорокалетие Фазиля Искандера я был с сестрой, сестра пела мои романсы тогда. И я запомнил совершенно изумительное чтение Фазилем глав из «Сандро из Чегема» - впечатление об этих совершенно поразительных глазах, из которых есть Свет. Это редкое свойство. Это кажется, что всё это одно и то же. Это не одно и то же. Есть отдельные люди, у которых из глаз идёт яркое и ясное излучение. И такой человек – Фазиль Искандер. В каком бы виде я ни видел его сегодня, я помню этот Свет из глаз. Я мог бы сравнить… - я с [Моше] Даяном не встречался – я его видел только по телевизору. Но это был единственный человек, у которого такой Свет, который мне напомнил Фазиля Искандера. Это очень странное, такое, сопоставление. Но это то, что у меня осталось в памяти. А знакомство было достаточно длительное, и Тоня Искандер привезла мне в Вильнюс стихотворение, которое, как она тогда сказала, «у Фазиля есть один романс» - стихотворение-романс. Это стихотворение я сделал романс[ом]. Довольно быстро, потому что оно меня совершенно захватило: «Ты говоришь, никто не виноват». И с изумительной певучестью и восточной, такой, строгостью – два четверостишья, в которых всё сказано, и замечательно. Ну вот, а потом мы дружили дальше. И бывали у них. И у нас, в Израиле, бывали. Мы их возили, показывали разные вещи. Он приезжал и в Иерусалим, но потом был у нас. Ну, это конечно контакты, которые дают очень много. [Звучит романс] *** Ты говоришь, никто не виноват? Но тёплых струй не вымолить у рек. Пускай в дали не давят виноград Уже в горах ложится первый снег Уже в горах ложится первый снег Я говорю, благодарю твой смех, Я говорю – одной тобой богат, Пускай в горах ложится первый снег, Пускай в горах ложится первый снег, Ещё в долине давят виноград. Ты говоришь, никто не виноват? Ты говоришь, никто не виноват? *** М. ПЕШКОВА: Романс израильского композитора Юрия Эдельштейна на стихи Фазиля Искандера исполнила Лариса Герштейн. Наталья Квасова – звукорежиссёр. И я, Майя Пешкова – программа «Непрошедшее время». * * * * * * * * * * * Анна Азари — родилась в Вильнюсе в 1959 году. В 1972 году репатриировала в Израиль. В 1983 году начала работать в МИД Израиля. С 1989-го по 1992 г. — консул Генерального консульства Израиля в Сан-Франциско и в Северо-западной части Тихоокеанского побережья США. С 1995-го по 1997 г. — посланник Израиля в Российской Федерации. С 1999 года и по настоящее время — Чрезвычайный и Полномочный Посол Государства Израиль в Украине. Замужем, имеет двоих детей. ** Хайфский университет — высшее учебное заведение в г. Хайфе, Израиль. Состоит из нескольких кампусов, основной из которых находится на вершине горы «Тлалим» (ивр. תללים, «Склоны»), части горного хребта Кармель, на высоте 438 метров над уровнем Средиземного моря. Кроме этого кампуса, есть также кампусы в Ораним и на Чек-Посту. *** Строительство первого здания Техниона завершилось в 1913 году. Открыт в 1924 году. Расположен на горе Кармель в Xайфе. Единственным факультетом Техниона при открытиии был факультет гражданского строительства. Официальный язык обучения-иврит, хотя на заре существования института всерьёз рассматривалась возможность проведения занятий на немецком языке. **** Пархоменко Александр Яковлевич (род. 12(24) декабря 1886, село Макаров Яр, ныне село Пархоменко,— 3 января 1921, село Бузовцы (Бузивка)) — участник гражданской войны, член партии с 1904 года. С 1900 года работал на заводах Луганска, активный участник революционного движения, неоднократно арестовывался. Участвовал в установлении советской власти в Донбассе. В июне 1917 назначен начальником штаба Красной гвардии Луганска, в 1918 особоуполномоченный 5 Красной Армии, член РВС 10 армии. В 1919 — начальник гарнизона Харькова, участник подавления «григорьевщины», затем в 1 Конной Армии, комендант Ростова (1920), командир 14 кавдивизии. Награжден 2 Орденами Красного Знамени. Убит махновцами. После революции вошёл в пантеон самых почитаемых в СССР героев революции. Именем Пархоменко названы многие населённые пункты, улицы, предприятия. В 1942 году был снят фильм «Александр Пархоменко».
