Поездка в Беслан - Дмитрий Борисов, Антон Черменский - Своими глазами - 2004-10-22

– Программа «Своими глазами». Мои коллеги Дмитрий Борисов и Антон Черменский. Здравствуйте, коллеги.

– Добрый вечер

– Добрый вечер.

– Вы очень хорошо, уважаемые радиослушатели, знаете Дмитрия Борисова, нашего журналиста, который и новости ведет и программу «Серебро» ведет. Ну, и Антон Черменский, наш вот такой, то же наше все такое. Который на всякие митинги ходит. Бьют его там. Бьют?

– Да, нет, не бьют. Кому я нужен.

– Мы поможем тебе в этом вопросе.

– А, то есть, теперь будут бить.

– Теперь будут бить. Что б ты не чувствовал себя хуже Шеремета. Значит, серьезная история, наши ребята были в Беслане. Я напомню, что мы достаточно много программ посвятили Беслану. Напомню, нас там сейчас слушают. И мы все время говорим в нашем эфире, что несмотря на то, что, может быть, специальных передач у нас меньше в эфире сейчас, но мы не забываем об этом. Об этой трагедии, о погибших детках. На мой взгляд, о бездействии властей. Я имею в виду, исключительно… Я не трогаю комиссию сейчас, комиссия нам все расскажет, по всей видимости. Я говорю только об одном, ну, есть совершенно явные вещи, но никто из царствующих особ пока не уволен. Но, по всей видимости, ждут выводы комиссии. Сегодня мы будем смотреть на Беслан и на всю эту поездку туда глазами наших журналистов, Дмитрия и Антона. Я напомню вам, что, вот, самый подробным образом рассказывайте в два голоса, как братья Гонкуры, как Ильф и Петров, как вы туда поехали, как вас встречали, кого вы видели, что вы видели. Вот, давайте, пожалуйста. Я напомню вам, что в основном это будет их монолог и если будут какие-то вопросы, в жилу, что называется, просторечным языком, я эти вопросы задам. Пожалуйста, ребята. Дмитрий Борисов.

– Если можно, сначала не совсем о собственно бесланской трагедии, а о том, как мы туда именно добирались. Мы полетели туда, во Владикавказ, а аэропорт находится сам в Беслане именно. И первое с чем мы столкнулись еще в Москве, при поездке туда, это вот эти, пресловутые повышенные меры безопасности в аэропортах, которые введены после трагедии в Беслане и после авиакатастроф самолетов. И, когда мы вылетали отсюда, из Внуково, как-то все было быстро, хорошо и заставляли, действительно, чуть ли не раздеться, там, перед входом в… накопители это называется. Уже обратно, когда мы летели, в том же Внуково все выпускали, еще раз проверяли. Но уже был один металлоискатель, а не 5 и весь самолет, там больше 100 человек, проходили через одни ворота, было очень долго. Вот, это такое первое впечатление.

– А вы, собственно, летели из горячей точки, скажем прямо.

– Летели оттуда, да. И через этот же накопитель, через эти же ворота, уже, когда мы летели в Москву, проходили пассажиры рейсов из Махачкалы и из Ставрополя, то есть оттуда. Все, вот кавказские рейсы пропускали почему-то через этот один зал и там еще одна проверка, еще один этап. Но очень долго и, по-моему, вот, когда мы уже возвращались, может, Антону не так показалось, мне показалось, что малоэффективно. Именно, вот на обратном пути.

– Ну, раньше вообще не было, насколько я помню, вообще не было на выходе на Внуково никаких проверок. Там просто выходил из самолета, садился в автобус, доезжал до того места, где выдают багаж, где как обычно эта штука крутится, получал этот багаж и все. Выходил буквально в зал, где тебя встречали.

– «Зеленый коридор».

– Да. Ну, там даже коридора зеленого, в общем-то, нет. А вот, когда мы улетали из Внуково, действительно, там, учитывая сегодняшнюю новость про то, что там якобы нашли какое-то взрывное устройство, очень эффективно и очень быстро все это работает. То есть, там поток людей, даже практически очередь не создается на вот этих вот рамках. Быстренько скидываешь пальто свое, обувь снимаешь, кладешь это все, протаскиваешь через такой рентгеновский аппарат, или… я не знаю точно, как он называется. И все. Раз, фактически, ты проходишь, готов, тебя быстренько, даже если что прозванивают местным этим… Или даже обыскивают некоторых. Прямо ощупывают руками, нет ли у тебя там чего-то такого. Потому, что, естественно, понятно, что пластид не ловится на все это металлоискатели, а так вот, в принципе…

– Итак, куда вы прилетели, как вас встречали, куда вы пошли, как вас встречали. Давайте.

– Прилетели мы конкретно сразу в Беслан, аэропорт находится в Беслане и первое впечатление уже, когда мы ехали, на словленном такси возле аэропорта, в сторону Владикавказа, где мы жили, это, конечно, кладбище. Вот то новое кладбище, которое называют в Беслане «школьным», оно сразу видно всем, кто туда прилетает. Потому, что оно находится прямо возле аэропорта по дороге во Владикавказ. И первое, что ты видишь, ты едешь на машине и вот эти десятки, сотни этих столбиков на кладбище…. Там постоянные похороны. Вот, мы ехали, были похороны, потом мы туда практически каждый день ходили, там все время продолжались похороны, поминки. И вот это первое впечатление от прилета туда, это вот это огромное кладбище, которое сделали на поле, потому, что не хватило на старом кладбище места. И его сразу видно…

– Его сразу вообще вынесли из этого общего кладбища, и, когда проезжаешь, впечатления, конечно, совершенно такие… Ужасные. Там никогда не бывает пусто. Там никогда не бывает пусто, там обязательно постоянно кто-нибудь есть. Какая-нибудь семья. Естественно, все одеты в черное, женщины с платками. Проезжаешь на машине, ты смотришь со стороны, это только один взгляд, а когда приходишь туда, так это… Вообще, очень такие тяжелые ощущения, потому, что там стоят эти вот, где-то кресты есть, где-то надгробные камни, а большинство вообще ничего нет, там просто такие палочки деревянные стоят…

– Просто столбики деревянные стоят.

– Столбики. Поскольку все это должно, за счет государства поставить обелиски. И там, в основном приходят туда женщины, на кладбище, как правило, по традициям. Мужчин там практически нет. Редко очень бывают.

– Это в основном те мужчины, которые потеряли всю семью просто.

– Приходят женщины и по традиции, они должны повязать платок вот на этот обелиск и, естественно, что там раздается плач. Там даже не плач, не рыдания, там просто вой стоит. Но самое тяжелое, наверное, это когда ты идешь по кладбищу, проходишь, стоят люди, а дальше идут пустые могилы, выкопанные. Еще пустые.

– Вы проехали мимо этого и въехали в город.

– там проезжаешь по дороге из аэропорта, аэропорт находится, действительно, рядом с Бесланом, называется «Владикавказ» почему-то… Хотя там двойное название «Беслан-Владикавказ». И дальше ты проезжая по самому краешку Беслана едешь во Владикавказ, потому, что мы приехали… Жили во Владикавказе. А дальше, на самом деле, дорога в общем она очень обычная. Если сравнивать с чем-то, не знаю, там с Чечней или другим регионом, очень спокойная. Никаких блокпостов. То есть, абсолютно нормальная такая дорога, люди там ходят по обочине, машины какие-то стоят, заправочные станции нормальные есть, функционируют. Заезжаешь, заправляешься, цены на бензин такие же, как в Москве. В общем, идет такая вот, нормальная жизнь. С одной стороны. Приезжаешь во Владикавказ, там рекламы очень много. Совершенно такой спокойный город. И на это все накладывается… Контраст такой. Когда ты ходишь по Владикавказу и когда ты приезжаешь в Беслан. Это как два разных мира. Их разделяет 25 км, на машине, или не знаю сколько, ну, 20, наверное, примерно так ехать, я не засекал. Но это абсолютно два разных мира. Во Владикавказе, там уже жизнь постепенно идет своим чередом, она уже восстанавливается, время уже прошло и надо жить дальше. А в Беслане все это пропитано этой трагедией. И школа, и город, и другие школы, и все остальное.

– Чувствуется, что каждый из этих 40 тыс. жителей, кого-то, либо потерял, либо какие-то знакомые там попали.

– Вы въехали в город. Дальше?

– Мы въехали в город, приехали в гостиницу. Все время забываю, как она называется.

– Места были забронированы?

– Да, места были забронированы.

– Вообще вы договаривались с кем-то, что вы приедете?

– Да.

– С кем? С местной администрацией?

– С администрацией… Нет. В смысле из власти, или в гостинице?

– Мне все равно.

– Нет, с властями не договаривались, мы приехали просто в гостиницу, там расположились, в Осетии не нужна никакая аккредитация для работы в Осетии, это не как в Чечне. Расположились в гостинице, гостиница оказалась чудесная. То есть, гораздо лучше, чем мы ожидали. Вполне приличная мебель, очень неплохая, телевизор, душ, туалет в номере…

– В общем высокий уровень, и не чувствуется ничего, что вот ты находишься на Кавказе, как обычно говорят – вот едешь на Северный Кавказ, наверное, там вот все как-то не очень правильно.

– Пошли дальше.

– Отличный город. Потом, уже в самом Владикавказе Беслан возникает в разговорах с таксистами. Там сложилось, что нам же нужно было каждый день ездить в Беслан и обратно, и поэтому мы пользовались услугами местных такси и вот, по этой дороге, которая занимает, там, примерно полчаса, все время разговоры с таксистами. Каждый день, помногу. На разные темы. И о чем бы не говорили, все равно в итоге разговор сводится к Беслану. И начинают…

– Как именно?

– Как именно… Можно говорить, разговор об автомобилях, вдруг почему-то начинается…

– Нет, не как сводится, а как они говорят о Беслане? Ведь в разговоре они что-то хотят, они куда-то ведут.

– Говорят по-разному, очень стойкое впечатление у меня возникло, после этих разговоров, что там отношение к происходящему, именно во Владикавказе, не бесланские люди, а вот те, которые никого лично из друзей, знакомых там не было в заложниках, именно люди, как бы, со стороны, но изнутри Осетии, главный посыл это ругать местную власть и не ругать центральную. То есть, таксисты в разговорах сводится там…

– Но это же искренне. Это же не задание.

– Не задание, да.

– Значит, считают виновной местную власть, да?

– Не говорят, что виновным, но абсолютно уверены там, что… Многие говорят, что Дзасохову не усидеть на месте, они говорят.

– Там Ваня был, который нас возил несколько раз. Иван его зовут, он нас в разные абсолютно места возил в Беслан, в Чермен, на Черменский перекресток, Пригородный район, и он абсолютно точно, вот, пока едешь в машине, он рассказывает, что - вот я думаю, уверен, что вот сейчас Дзасохова, что он больше никогда не будет президентом, а, скорее всего, здесь начнутся просто выступления, демонстрации и все такое прочее. Вот, пока сейчас 40 дней – ничего будет, потому, что трагедия, а так, вот, дальше может быть все, что угодно.

– Вы остановились в гостинице, отдохнули и пошли в город.

– Нет, мы приехали вечером, поэтому этим вечером мы только прошлись по Владикавказу, немного, чтобы купить местных газет, посмотреть, что пишет местная пресса и уже рано утром, следующий день, это был понедельник. И первая наша остановка в самом Беслане, это была именно школа. Здание школы.

– А почему вы остановились не в Беслане, а собственно во Владикавказе?

– В Беслане есть, как нам удалось уже выяснить там, одна гостиница всего. Она одна гостиница и она заполнена и как-то из Москвы невозможно заказать место и вот, во Владикавказе пришлось.

– Понятно. Вот, вы приехали.

– Мы ехали, когда в Беслане, уже на второй день нашего пребывания, и попросили нас довезти до этой школы. И вдруг, это здание школы, оно возникло совершенно случайно, по правую сторону от того, как мы ехали. Идут обычные дома, как бывает в небольших городах, все нормально, нормально и потом вдруг такое здание, в котором видно, что что-то произошло. Причем с той стороны, с которой мы подъезжали, там как бы школа, она расположена с одной стороны город, а с другой стороны железная дорога. Вот, мы подъезжали со стороны железной дороги, именно с той стороны, как и, как говорят очевидцы, и боевики оттуда тоже приходили, вот, когда захватывали школу. И с этой стороны здание еще выглядит более-менее прилично. Потому, что там просто выбиты стекла, именно стекла, не рамы, само здание стоит, просто нет некоторых стекол. А уже, если обойти это здание с другой стороны, вот мы остановились, начинаешь обходить здание и так, конечно же… Полуразрушенное здание, абсолютно. Там уже видны и следы взрывов и этот спортзал, в котором нет ни крыши, ни окон, просто дырки.

– По телевизору это вообще все выглядит по-другому, потому, что… Я себе вообще представлял это совершенно иначе. Я думал, что это какая-то такая вот школа, она вынесена где-то там на отшибе. Ничего подобного. Там, собственно, эта школа, она зажата между жилыми кварталами. Какие-то четырехэтажки стоят, они не то, что там стоят, они впритык практически находятся. То есть, ты выходишь, делаешь 20 шагов, там заборчик такой, как обычно школы огораживают, железный, и ты находишься просто в жилом районе. Справой стороны от тебя четыре многоэтажки, или три, не помню, а слева идут дома, похожие на деревенские, кирпичные. То есть, это буквально там, ну 50 метров, вот так вот. Задний дворы школы, там какие-то огороды, еще что-то там, тупик, вот то, что у них называется. А сама школа, она такой буквой, вот, если взять букву F латинскую и в зеркало ее повернуть, чтобы… просто она в другую сторону повернута, вот так вот эта школа и выглядит. Та палочка, которая нижняя, по середине – это вот спортзал, где держали всех.

– Вот, вы подъехали, посмотрели на это все. Дальше?

– Первое впечатление еще, что школа кажется в живую больше, чем по телевизору. Когда смотришь кадры, которые показывают по телевидению, кажется, что там два этажа в школе, небольшой спортзал и все. На самом деле, огромная школа. Она очень длинная, большой спортзал и возле всего здания, по периметру стоят венки, цветы и очень много вот этих бутылок с водой. Они до сих пор там стоят, их до сих пор приносят. В знак того, что заложникам не давали пить и чтобы они хотя бы… вот погибшие заложники, хотя бы на том свете попили воды. Много воды, шоколадки, еда, игрушки. Это вот с одной стороны школы вся стена устлана вот этими вещами.

– Самое забавное, интересный момент, я никогда не мог подумать, что в эту школу можно будет зайти просто. Она вот сейчас стоит абсолютно открытая. Туда может зайти любой, походить. Туда действительно люди приезжают, по собственной инициативе приезжают посмотреть, приезжают целыми классами на автобусах. Просто, вот, походить по школе, посмотреть, как это все было. И первое время ты как-то не решаешься. Первое время мы как-то так стояли, потому, что ощущение полного шока, стоишь, там этот центральный вход, там все в этих цветах и венках, все буквально. И справа, и слева стоят люди, опять таки одетые в черное, в черных платках женщины…

– Даже как-то неудобно войти сначала…

– Да. Мужчины, которые не бреются, соответственно, все эти 40 дней пока идет траур, они обросшие стоят. И чувствуешь неловкость такую, что ты не то, что виноват в том, что произошло, но ты жив и ты существуешь на этом свете. После этого ты заходишь в эту школу. Конечно, впечатление очень сильное, там весь пол усыпан учебниками и тетрадками какими-то, осыпавшаяся штукатурка, она лежит на этом полу, где-то пол проломлен. Это где, по-моему, библиотека была. Там выломаны эти деревянные настилы. Где-то провалившийся потолок, там на второй этаж школы, он так обваливался, они поэтому собирались там в самом начале делать ремонт. И ты идешь по этому коридору, везде битое стекло, учебники и вся школа исписана. Абсолютно вся школа внутри, она исписана, надписи различные. «Мы вас помним», «мы вас никогда не забудем», «простите, что вы погибли, а мы живем». И ты идешь, проходишь из класса в класс и понимаешь где-то что-то там произошло. А спортзал сам, это вообще отдельная вещь, потому, что его превратили, даже не знаю, в отдельный мемориал, если можно так сказать. Центр зала целиком, большая его часть, он полностью покрыт цветами, венками, вот этой вот водой и всем остальным. И по краям тоже цветы и венки. И так получается, что вот такая дорожка, тропинка получается вокруг этого зала. И туда регулярно приходят люди. Некоторые, как нам говорили, вот, родственники погибших, они вообще не могут туда ходить. Некоторые туда ходят очень часто, и вот они садятся у того места, где, видимо, сидели их дети и там… у них…с ними случается что-то ужасное. То есть, опять таки, когда мы были на 40 дней, это даже не передать словами… Как они… Вой стоит буквально. Просто стоит вой.

– Это очень трудно слушать, слушать. Это непередаваемо, действительно.

– Ты, когда входишь туда, у тебя просто слезы наворачиваются на глаза, помимо воли, абсолютно.

– Там же видно еще, кто, где был. Там родственники приносят какие-то записочки, своим погибшим детям. Написано, что вот здесь погиб такой-то такой-то, такой-то такой-то, такой-то такой-то. Там куча этих надписей, и ты ходишь и понимаешь, что в каждом здесь месте погибли люди, погиб далеко не один человек.

– Значит, сейчас мы делаем паузу. Реклама, новости, потом опять реклама. И потом продолжение программы. НОВОСТИ

– Вы слушаете «Эхо Москвы», программа «Своими глазами». Наши коллеги Дмитрий Борисов и Антон Черменский были в Беслане, и они продолжают свой рассказ

– Я думаю, что стоит все-таки перейти к тому, что говорят бывшие заложники. Потому, что, вот за это время, что мы там были, пришлось выслушать несколько рассказов таких, очень подробных, долгих, именно о том, что там происходило вот эти три дня. И надо сказать, что слушать это было очень сложно. То есть, сейчас уже люди, когда рассказывают об этом, они как-то стараются отстраняться. Они уже говорят, что, вот, вроде бы выжили, и нормально, и ладно, и пусть себе. По городу ходят слухи, что там у детей срывы, у тех, которые были в заложниках о том, что у них какие-то галлюцинации, психологи говорят. Они заявляют иностранным журналистам, что видели… Что они там играли на компьютере, когда там были в заложниках, что им на самом деле там было очень хорошо и некоторые даже говорят, которые в больницах, что им даже хочется туда вернуться. То есть, у них такой… очень глубокий стресс до сих пор. И отсюда же возникают и слухи, который ходят среди местного населения, вот, таксисты те же рассказывают о том, что там якобы и директор школы, она якобы ела и пила кофе с боевиками и чуть ли не была их предводительницей. Но взрослые люди, которые там были, сидели тоже рядом с ней, говорят, что ничего подобного, что она выходила из зала всего один раз и то пообщаться со штабом, о чем было и было известно тогда. То есть, о том, что происходило внутри, сейчас очень часто в СМИ преподносят просто версии именно детей, который пережили большой стресс и говорят какие-то не существующие вещи. И сами взрослые пытаются это все… как-то… развести правду от неправды, но у них тоже не получается потому, что они и хотят сами что-то забыть, подсознательно, и о чем-то стараются просто не говорить. Вот, говоришь с кем-то, говоришь с тем, кто был в заложниках, он вроде рассказал тебе о всех трех днях, как там было и только по наводящему вопросу начинает рассказывать о том, что там выводили мужчин на расстрел. То есть, в самом рассказе, сам человек не рассказывает об этом, не говорит. Только если спросить, тогда – А, да, было и такое тоже.

– Там вообще все… На самом деле рассказы даже тех же самых взрослых, они очень-очень разные. Потому, что, во-первых, там все-таки было очень много человек в зале, он был забит практически битком и человек, который сидел в одном углу, он мог видеть одно, а человек, который сидел в другом углу, он мог видеть совершенно другое. Вещи разные абсолютно и поэтому каждый раз там версии преподносятся абсолютно диаметрально противоположные. Те же самые таксисты, которые нас возили. Те люди, с которыми мы разговаривали, там, в ресторане, они уверены, что там боевиков было гораздо больше, чем на самом деле заявляют, например. Что они приезжали на разных машинах, с разных сторон, и каждый раз преподносятся совершенно разные версии. Разобраться вот в этом всем, что б как-то отцедить правду от лжи, или как говорят у нас, иногда, выражение такое мух от котлет отделить, очень тяжело.

– Вот, вы рассказали про встречи с бывшими заложниками. С кем вы еще встречались?

– Мы, поскольку ездили не только в Беслан, но и периодически выезжали на приграничные районы с Ингушетией. Были в частности в селе Чермен, где живут еще со времен конфликта, который был в 92-ом год, и ингуши и осетины.

– Пригородный район, тот самый спорный.

– Да. Пригородный район. И там, в частности, мы и говорили с представителями районной администрации, там среди прочих у нас был собеседник такой, зам главы администрации, он по межэтническим вопросам как раз, он сам по национальности ингуш и живет в этом самом селе Чермен, на территории Осетии. И они говорят, что ничего, вот после этой бесланской трагедии, ничего сверхъестественного ничего в селе, в этом районе не происходит. То есть, как жили люди вместе, так и продолжают жить. Другое дело, что, конечно, там осетины, ингуши они, вот нам показывали, живут немножко раздельно. Потому, что там село, оно такое вытянутое. В центре живут осетины, и по, на окраинах, по краям живут ингуши. Там есть и беженцы, которым построили дома, там есть просто ингушские семьи, которые живут в обычных домах, просто в селе.

– Коль мы заговорили об ингушах и осетинах, конфликта между ними, ну вы знаете, ожидалось после 40-ка дней, нет потому, что там чрезмерные меры безопасности или просто потому, что люди смогли себя сдержать?

– Я думаю, что опять таки, здесь правда, она где-то посередине. Потому, что люди себя смогли сдержать, потому, что я не думаю, что осетины пойдут возьмут винтовку и пойдут всех стрелять. Это как бы… Понятно, что не совсем верно и вряд ли такое бывает. Но естественно, конечно, меры безопасности, потому, что там то же самое село Чермен, Черменский перекресток, откуда началась эта первая… осетино-ингушский конфликт, и война, можно назвать. Там кроме поселкового отделения милиции, которое там присутствует, понятно, и эти милиционеры ходят с автоматами по этому селу, так, не очень явно, но ходят, видно, кроме самого Черменского перекрестка, на котором стоит пост ГИБДД, но это пост ГИБДД не в нашем понятии, как на, ну не знаю, на МКАДе…

– Укрепленный будем говорить

– Укрепленный, да. То есть, это такие бетонные блоки, все как положено. Люди вооруженные. Там еще есть часть внутренних войск, и она прямо стоит в самом селе Чермен. Как она там стояла, так она и стоит.

– Именно из этого села, появлялись сообщения в газетах, что якобы танки выстроены на границе с Ингушетией.

– Нет, они действительно там бывают, они появляются, эти танки. Они так вот выкатываются иногда, проезжают по селу. Но как говорят, вот в МВД нам объясняли, у военных же есть какие-то свои дела. Они ездят, выезжают по своим делам и заезжают обратно. Но психологический эффект в этом есть, потому, что там, вот даже мы разговаривали с местными, там женщина одна работает в магазине, магазин, кстати, очень бедный, если честно, там практически в общем-то, ничего нет, газеты двухнедельной или недельной давности, бутылка пива, молоко, хлеб. И буквально все. Она нам говорила, что действительно, ингуши оттуда не уезжают. То есть, может, конечно, кто-то и уехал, ну мало ли, 1, 2, 3, ну четыре человека, но массового такого исхода нет. Детей отвозили, как она говорила, действительно, на всякий пожарный случай. И на улице старались тоже особенно не появляться. Но такого острого конфликта там, столкновений на улице их нет. И вряд ли могут быть. Потому, что ингуши, они живут не только в Пригородном районе, они живут в самом Беслане тоже. В Беслане достаточно много мусульман. Там мечеть, правда, мы видели, она недостроенная. А есть рядом село Зильге там много действительно мусульман тоже живет. Там такая же школа. Вот учительница из этой школы с очень интересной фамилией. Как она говорила сама, очень такая, неудобная и стыдная.

– Она говорит – самая ужасная фамилия в мире. А мы сначала с ней поговорили, она, хотя работает в этой школе в селе Зильге, недалеко от Беслана, сама они живет в 50 метрах от этой школы, первой, бесланской. И мы с ней поговорили, она рассказала о своих впечатлениях, обо всем, потому мы спрашиваем, как вас зовут, как фамилия. Она говорит – у меня самая ужасная фамилия в мире, меня зовут Маргарита Басаева. И там же, в этом здании школы, в полуразрушенном, среди этих надписей есть и такая, большими буквами – БАСАЕВЫ МЫ ВАС ЛЮБИМ. И приписка – только не ингушей и чеченцев. Потому, что, как нам там объясняли, есть вот эти фамилии, знаковые, они уже перемешались давно. Есть уже и осетины с таким фамилиями и ингуши. Там по фамилии трудно понять.

– Что люди говорят о том… О работе комиссии, например, есть ли какие-то мнения, есть ли у них надежды, будет ли действительно расследовано это дело и наказаны какие-то виновные? Что вообще говорят о виновных в этой трагедии?

– Винят на самом деле, во многом, Дима говорил, винят именно местные власти. Оценки могут быть разные, винят местное ФСБ и МВД и то, что там фактически не было никакого руководителя в этом штабе, кто бы отвечал за это все. И то, что там фактически вокруг этой школы все эти три дня стояли не только там «Альфа» или кому положено стоять. А там, так называемые эти ополченцы, которые были вооружены чем попало, от винтовок и обрезов, до, наверное, автоматов. И что, когда собственно это все свершилось, когда прогремел первый взрыв, что палить начали с обеих сторон и кто на самом деле, от кого погибли эти дети, сказать очень сложно. С какой стороны, какая пуля попала, там же не отличишь фактически. И во всем этом, в хаосе винят местные власти, винят Дзасохова, местные органы ФСБ и так далее, но, как мы говорили, там все, с кем мы разговаривали, очень-очень положительно относятся именно к Путину. Создается впечатление, что вот, может быть он об этом не знает, или еще что-то. Или ему не рассказывают. Но, при всем том, что там произошло, говорят, что Путин… - Да, мы в него верим, а кого еще выбирать, это вот-то самый человек, наверное, который нам нужен, а вот такая беда, надо же вокруг кого-то сплотиться. Понятно, что терроризм и все такое прочее, понятно, что террористы, они враги. Но надо же как-то им на это отвечать. Наверное, ждут, на самом деле, более конкретных каких-то действий по борьбе с терроризмом, потому, что там люди, которые живут… У нас это звучит - усиление милиции, усиленные наряды, внутренние войска в метро, там мальчики 18ти лет ходят с дубинками по метро. А люди там живут фактически все время вот такой жизни. Они, у них режим усиления, он постоянный. Может быть, не такой, как в Чечне, но в принципе постоянный. Потому, что мы разговариваем, допустим, с милиционером на том же Черменском перекрестке. Что такое режим усиления у вас? Мне было интересно, что это значит. Он говорит – больше людей, на том же самом посту. Понятно. Хорошо. Больше людей, больше автоматов больше возможностей. А еще что? – Ну, вот мы проверяем всех, кто едет. А раньше, не проверяли? – Нет проверяли. А кого проверяем? – Ну, вот проверяем теперь еще и все спецслужбы. Понятно теперь. А что еще делаете? – Еще смотрим по сторонам, кто ходит по полям. Потому, что, в общем-то, обойти этот Черменский пост, действительно, ничего не стоит. Совсем не обязательно проезжать, платить, подкупать милиционеров, еще что-то. Совершенно запросто утром в туман можно обойти этот пост и тебя никто не заметит даже.

– Дмитрий Борисов, Антон Черменский. Короткая пауза. -

– Я продолжаю говорить с Дмитрием Борисовым и Антоном Черменским об их поездке в Беслан. А вот, помощь, вот эта, они ее чувствуют? Они верят, что эта помощь им будет оказана, или она уже оказывается?

– Пока мы там были, в местной газете республиканской, называется «Северная Осетия», появилось сообщение о том, что из всего числа пострадавших сберкнижки, на которые начисляют эту компенсацию, пресловутую, официальную компенсацию, там за тех, кто там… За погибших родственников или за тех, кто был ранен. Вот, из всего этого числа всего 400 сберкнижек, на данные, вот на прошлой неделе, они были оформлены уже. И всего двести в чем-то были выданы на руки. Притом, что мы знаем, что пострадавших там… Ну, больше 1000. Это официальные данные об официальной помощи, этой официальной комиссии, которая существует.

– Там же очень сложный сам процесс признания потерпевшим. Это же все отнимает определенное время, а помощь нужна сейчас. Как говорили, 1 сентября, в Осетии, это такой праздник. Дети идут в школу и родители идут вместе с детьми, но это еще отнимает очень большое количество денег, потому, что и форму школьную купить надо и тетрадки и все остальное прочее. Довольно большие деньги для родителей. И после этого, они остались фактически у разбитого корыта. То есть, ни с чем. Деньги они все отдали туда, вот, когда покупали все для школы, а теперь получается, что у них денег нет.

– Плюс на похороны…

– Плюс еще к этому… Ну, там, еще местные власти на похороны что-то выделяют, эта помощь она тоже идет, но… Там деньги нужны буквально из рук в руки вот сейчас, вот пусть не 150 тысяч, а 3 тысячи, но сейчас.

– Но, это оказывается…

– Да. Во-первых, очень много те журналисты, которые туда приезжают, или просто вот даже нам рассказывали, приехали женщины из Москвы, собрали с знакомыми какую-то сумму определенную денег, она решила, что не будет переводить ни через какие-то то банки, ни через что, она просто приехала вот с этими собранными деньгами во Владикавказ, и просто пришла в учительский комитет или в общественный комитет, я просто не помню, честно говоря, сейчас, пошла по списку и раздала эти деньги людям. Там Иванову. Петрову, Сидорову лично в руки. Пусть понемножку, но лично в руки. Это то, чем занимался, в том числе, учительский комитет. То, что она раздавали деньги регулярно, исключительно из рук в руки. Там у них ведомости, все подотчетно, на самом деле. Сначала говорили, что не хотели это делать, роспись, чтобы вся эта бюрократия, вся эта канцелярия… С другой стороны, подумали – это деньги. И потом, если что, какая-то неудобная ситуация, может получиться просто плохо. Поэтому стали так. Они расписываются прямо, потерпевшие за эти деньги, там не спрашивают, потерпевшие или нет.

– С кем вы еще разговаривали?

– Ну, вот, Антон заговорил об учительском комитете, мы уже во второй части недели, которую мы там были, стали заходить в этот учительский комитет, смотреть, как работают там учителя. Большинство из тех, кто создал этот учительский комитет и сейчас он находится под угрозой закрытия фактически, это учителя, которые сами были в заложниках, у которых были дети там в заложниках. И вот мы разговаривали и с ними тоже. То есть, они… Учительский комитет… Это просто надо понимать, где это находится Громкое название «учительский комитет», деньги распределяют. Это маленькое помещение, в Беслане, недалеко от здания городской администрации. Это на первом этаже в помещении, которое вообще обычно занимает компьютерный клуб. Там две комнаты и кухня. Такая квартира, переделанная под нужды какие-то такие, сначала коммерческие. И вот, когда это все случилось, владелец этого компьютерного клуба, он передал, вот поступило такое предложение создать учительский комитет, и он передал это помещение. И фактически, этот учительский комитет, который сейчас занимается, ну, как бы, реальной помощью пострадавшим, все-таки это живые деньги, хоть небольшие. Но один действительно ходят, к ним приходят люди и они им дают. Он занимает совсем маленькое помещение, и люди там работают. И работали за просто так. Мы с ними разговаривали, и было удивительно, они все говорят, что – ну как мы могли сюда не придти и не помочь, как мы могли не помочь своим коллегам. Которые решили помогать пострадавшим.

– Они при этом еще и вину свою чувствуют. Потому, что… мы раговаривали с одной учительницей, она не учительница даже, она в библиотеке работала. Они с сыном тоже оказались в заложниках и случилось так, что выжили. Оказались живы. И она говорит, - мне по улице сейчас стыдно ходить, я глаза поднять не могу.

– «Стыдно смотреть в глаза». Да, в глаза людям.

– Мне стыдно, что я выжила, а они погибли. Мне неудобно. И вот эта работа, в какой-то степени это возможность отдать какой-то свой долг тем, кто погиб или тем, кто пострадал. С детьми очень интересно говорить, которые не были в заложниках, а которые просто… Они бояться ходить в школу. Родители их заставляют. Понятно, что надо, но им не хочется ходить в школу. Потому, что то, что они, может быть, видели по телевизору, то, что они постоянно слышат из рассказов друзей, еще кого-то… Они боятся. Ну, я бы, наверное, сам тоже боялся, если бы вот так пошел.

– Вот, когда случилась эта трагедия, весь мир сочувствовал Беслану, на самом деле. И, вы знаете, были всякие там… Митинг вот этот знаменитый и так далее. Вот, чисто эмоционально, туда эта волна доходит, волна сочувствия?

– Да. Они чувствуют, мне так кажется, те, с кем я общался, что они чувствуют, что они не одни. Они говорят, что - благодаря этому мы только можем существовать, потому, что так… Приходят какие-то постоянные посылки, приходят каике-то рисунки, еще что-то. Может быть это мелочь, может показаться, но это знак того, что они не один в этом мире и жизнь не кончилась.

– Именно поэтому нам удавалось общаться с заложниками бывшими, потому, что было неудобно, но…

– Хорошо, давайте вот, что сделаем. Я обычно не включаю эфирный телефон в этой программе. Давайте включим его. 203-19-22. Может быть, у вас есть какие-то вопросы к моим коллегам Дмитрию Борисову и Антону Черменскому, потому, что на пейджере я каких-то таких вменяемых вопросов не нашел. Напоминаю, Дмитрий Борисов и Антон Черменский были в Беслане и вот… Не забывайте представляться. Добрый вечер СЛУШАТЕЛЬ - Добрый вечер, меня Андрей зовут, у меня такой вопрос, по новостям прошла информация, что собираются вот эту школу в ближайшие дни сносить и как жители к этому относятся. Хотят ли они, чтобы ее снесли, или это как память должно остаться? Как они вообще на это реагируют.

– Спасибо, Андрей.

– Ну, как… Тем, кто был в заложниках, сейчас туда, очень многим просто трудно приходить. Они не могут видеть это здание школы, и, наверное, для них, то что его снесут, это хорошо. Не будет такого постоянного напоминания, а еще вот такого в виде здания. Потому, что это все время напоминание о трагедии.

– 203-19-22 Короткие вопросы. Добрый вечер СЛУШАТЕЛЬ - Лев. Москва, здравствуйте. Я хотел задать следующий вопрос, я хотел бы поучаствовать… Я понимаю, что это не та передача, но я хотел бы поучаствовать в финансовой помощи пострадавшим в Беслане, но, к сожалению, скудная информация, а пользоваться какими-то благотворительными государственными фондами уже… Горькая история научила, что не всегда это эффективно. Поэтому, если вы можете каким-то образом…

– Вопрос понятен

– Есть такой сайт www.beslan.ru. Это вот тот самый учительский комитет, о котором мы говорили. Там есть все списки, прямо в интернете, тех людей, которым они помогают. Если они еще существуют, потому, что они могли закрыться.

– Нет, сайт пока существует.

– Нет, он спросил, может ли он на этом сайте узнать, как помочь, куда…

– Да! Конкретные счета.

– Есть счета, адреса.

– Вот, пожалуйста, есть семья, там любая фамилия, пожалуйста, выбираете, там есть счет на эту семью. Присылайте деньги, эти деньги попадут точно туда, вы увидите отражение прямо на сайте.

– www.beslan.ru Еще вопросы короткие. СЛУШАТЕЛЬ – Александр. Хотелось бы спросить, я так и не понял, а кого все-таки жители считают виновным? Если не ингушей там… Помимо Дзасохова, конечно.

– Спасибо. Кто виновен?

– Власти, я имею в виду… ну, во-первых… федераль… ну, структура МВД, как я перечислял, ФСБ, те, которые там были и самого винят… Администрацию, видимо, Дзасохова, лично его, террористов, безусловно, винят. Вот, по крайней мере 4 виновных, если можно так сказать.

– 203-19-22 СЛУШАТЕЛЬ – Добрый вечер. Меня зовут Георгий. Скажите. мне вот во всей это истории не понятна одна вещь, что такое вот эта вот самое ополчение, про которое там много говорят. Народное ополчение. У них, насколько я понимаю, все-таки это страна Россия, что у них можно спокойно пойти в магазин, купить оружие?

– На Кавказе вообще очень много оружия, если честно. Есть такое понятие, как охотни… я не знаю точно, я не видел тогда, вот ни одного человека с оружием, пока мы там были, но то, что видел в новостях, то, что я представляю себе, как я могу это себе представить. Есть, во-первых, охотничье оружие, которые можно носить, есть различные билеты охотничьи.

– Боевое оружие

– Из этого оружия можно убивать. Наверняка, там было и боевое оружие, автоматы, возможно. Может быть, их и не было…

– Но ни одного жителя Беслана или Владикавказа с оружием, мы за это время не видели.

– Добрый вечер СЛУШАТЕЛЬ – Это опять Александр. Я все-таки имел вопрос национальности. Они не ищут национального подтекста? Арабов среди террористов, или все-таки они считают, что это ингуши или чеченцы…

– Да, там же, действительно, среди этих террористов ингушей сколько? Один или… ну, точно не установлено, всех не идентифицировали, но будем так прямо говорить, что ингушей там не много, мягко говоря.

– Там сложно сказать какие национальности. Наверное у терроризма нет национальностей и, я думаю, что в той же самой Осетии это многие понимают, что здесь не в национальности проблема, а совершенно в другом. И винить ингушей или чеченцев в том, что они виноваты в трагедии в Беслане, всех невозможно. Есть какие-то… напряженность, настроения, которые там исторически сложились, Потому, что, как нам водитель один говорил – наша Осетия буквально как Израиль. Мы окружены мусульманскими республиками, Чечня, Ингушетия, Карачаево0-Черкессия…

– То есть, другими словами, претензий к какой-то одной национальности у бесланцев нет?

– Нет! Претензий именно к одной национальности, вот буквально… может быть у кого-то и есть… Но сказать, что это в массе своей так - это невозможно.

– Спасибо вам большое. Вы что-то еще будете по этому поводу делать, какую-то специальную передачу, или…

– Мы постараемся. Да.

– Да. Специальный репортаж какой-то сделать или что-то в этом роде.

– Спасибо вам большое. Чтоб просто не ограничилось моей программой. Дмитрий Борисов и Антон Черменский рассказывали о своей поездке в Беслан. Вел программу Матвей Ганапольский. До свидания.