Купить мерч «Эха»:

Суть событий - 2012-06-29

29.06.2012
Суть событий - 2012-06-29 Скачать

С.ПАРХОМЕНКО: 21 час и 11 минут в Москве, почти 12. Это программа «Суть событий», я – Сергей Пархоменко. Добрый вечер. После некоторого перерыва, вызванного моей неожиданной, точнее, неожиданно вспомнившейся командировки в Германию (запланирована она была давно, но как-то я забыл о ней, признаться, еще за несколько дней до того, как она произошла). Спасибо Сергею Бунтману, который меня замещал здесь в прошлый раз. Так вот, после некоторого перерыва мы с вами возобновляем эти пятничные разговоры про важнейшие события недели.

Как обычно у нас с вами есть номер для SMS-сообщений +7 985 970-45-45. Телефон 363-36-59. Не знаю, может быть, я его подключу ближе к концу этой программы. Ну, на всякий случай, 363-36-59. Ну и сайт echo.msk.ru – как обычно, на нем масса всяких замечательных аттракционов, в частности, машинка под названием «Кардиограмма прямого эфира», где можно раз в минуту проголосовать за или против того, что вы слышите. Там же есть возможность отправлять сообщения сюда, там же есть возможность смотреть видеотрансляцию из студии. В общем, масса всякого интересного.

Среди вопросов, которые я получил на этой неделе, надо сказать, что довольно толстую стопку листов выдали мне референты на подходе к этой студии. Превалируют, конечно, две темы. Одна из них – это история, ну, не скажу с беспрецедентным, но, действительно, очень мощным, очень впечатляющим, производящим очень сильное впечатление письмом в защиту Pussy Riot, точнее, не в защиту Pussy Riot, а с протестом против беззакония, которое по поводу группы Pussy Riot в последнее время мы наблюдаем, вот уже 4 месяца это продолжается. И того беззакония, которым, несомненно, воспользовалась группа людей для того, чтобы утвердить свои позиции в российском обществе, точнее, в российской политической элите. Они были как-то на периферии, теперь пытаются оказаться в центре внимания. Вот эти люди, не очень понятно, как их назвать. Даже мой коллега Владимир Варфоломеев отсюда из «Эха Москвы» повесил у себя в Facebook вопрос и начал такую, небольшую дискуссию по поводу того, как, собственно, их называть, как называть тех людей, которые совершенно с таких, средневековых позиций выступают сегодня, говоря о том, что принцип отделения церкви от государства изжил себя, что именно церковь – я подчеркиваю, не вера, а церковь – является тем мировоззрением, на котором покоится российское государство. Вообще, это поразительная такая подмена понятий, когда мировоззрением называется церковь. Даже Всеволод Чаплин позволил себе такого рода выражения. Я первый раз увидел где-то эту цитату, не поверил своим глазам, решил, что это случайная какая-то описка, какая-то случайная ошибка. Нет, полез, посмотрел – да, действительно, в интервью, кажется, «Независимой газете» он говорил о том, что церковь – это мировоззрение.

Ну, вообще, церковь – это, выражаясь интеллигентным языком, социальный институт. А выражаясь не интеллигентным языком, контора. И не более того. Мировоззрение – это вера. Так что путать этого не надо.

Так вот Владимир Варфоломеев задал вопрос «А как, собственно, называть этих людей?» Потому что называть их православными гражданами как-то странно, потому что совершенно очевидно, что вовсе и не все православные люди, исповедующие православную веру таким образом относятся к этой ситуации и готовы подписаться под этими письмами, и готовы как-то согласиться с этими совершенно мракобесными высказываниями. Нет никакого специального термина. Вот, действительно, в том, что касается ислама, там есть 2 разных термина, окрашенных эмоционально по-разному – есть «мусульмане», такой, более общий термин, такой, генеральный, ну вот все, кто исповедуют ислам, а есть «исламисты», то есть люди, каким-то специальным таким образом зацикленные на этом, специально как-то, я бы сказал, агрессивно продвигающие свое мировоззрение и свою церковь, несомненно, свой институт, продвигающие и в мировой политике, и вообще во всем мироустройстве. А, вот, значит, с православными нету такого.

Вообще есть. И мне поразительным образом в свое время этот термин подсказал не кто иной как все тот же самый Всеволод Чаплин. Однажды мы с ним встретились при довольно комических обстоятельствах. В 2000 году, если помните, был такой Центр стратегических разработок, такая, страшно модная и влиятельная организация во главе, кажется, с Германом Грефом, такая, загадочная, которая создавала политику, идеологию, программы, реформы для Путина, который только, как бы, созревал в тот момент. Дело было весной 2000 года, Путин только-только должен был первый раз выбраться президентом страны. И, вот, в Александр Хаусе, в таком, довольно шикарном особняке на Якиманке происходили всякие заседания, круглые столы, дискуссии, какие-то закрытые совещания и всякое прочее. Все было страшно загадочно. Ну и в какой-то момент этот Центр стратегических разработок начал заигрывать и с разного рода религиозными деятелями. В том числе там несколько раз появился в то время еще митрополит Гундяев, будущий Патриарх Кирилл. И появлялся там также и Всеволод Чаплин. И, вот, однажды с этим самым Всеволодом Чаплиным... А я в качестве журналиста изредка бывал туда приглашен. И, вот, однажды с этим самым Всеволодом Чаплиным в рясе, с большим крестом на груди, во всем облачении (ну, вы знаете, как выглядит отец Всеволод Чаплин). Он, правда, тогда помоложе был, отцом его как-то немножко смешно было называть, но тем не менее.

Мы встретились в буфете. Дело было весной, и дело было не просто весной, а дело было непосредственно в Страстную пятницу. И застал я отца Всеволода Чаплина за тем, что он очень широко, знаете, как духовку открывал рот и надевал свою голову на огромный бутерброд с ветчиной в этом самом буфете. Это было очень смешное зрелище. Я подошел к нему и сказал: «Отец Всеволод, - сказал я, намереваясь подколоть отца Всеволода, - что же вы это делаете в Страстную пятницу? Ну, как же так? Бутерброд-то, я смотрю, у вас с ветчиной. Тут что-то не так. А на пузе у вас крест, а на плечах у вас ряса. Что это означает?» Отец Всеволод Чаплин не смутился ни одной секунды, поднял на меня, кажется, один глаз и сказал: «Да вы, батенька, кажется, фундаменталист». Вот, это слово «фундаменталист» я теперь возвращаю отцу Всеволоду Чаплину совсем не в таком, я бы сказал, комическом осмыслении, а возвращаю вполне всерьез. И да, вот мой ответ моему коллеге Владимиру Варфоломееву и тем, кто интересуется, как нужно относиться к людям, которые вот таким образом трактуют сегодня этот самый удивительный, созданный властью и созданный церковью конфликт между церковью и государством, который всячески сегодняшней российской властью педалируется и развивается, и всячески поощряется, и всячески, я бы сказал, холится и лелеется. Потому что выяснилось в какой-то момент, что можно даже антиоппозиционные митинги проводить с участием вот этой самой православной общественности.

Так вот как называть таких людей? Давайте будем называть их «православными фундаменталистами». Это будет, по-моему, совершенно точно. Это, по-моему, совершенно уместное, ясное и разумное наименование, тем более, как я помню, оно имеет хождение и, собственно, в профессиональных церковных кругах. Так что здесь мы с вами ничего такого особенного не нарушим.

Ну вот, собственно, что я имею сказать на эту тему. Мы видим сегодня столкновение между православными фундаменталистами, которые живут в России, и умеренным обществом. Надо сказать, что люди, которые высказываются сегодня в защиту Pussy Riot, точнее с протестами против того беззакония, которое вокруг них творится. Это люди, которые совершенно не описываются какими-либо религиозными терминами и в каких-либо, я бы сказал, религиозных принципах. Среди них есть верующие и не верующие, активно практикующие и посещающие церковь, и практикующие разного рода обряды, и соблюдающие посты, и празднующие праздники, и люди, которые относятся к этому гораздо-гораздо более поверхностно, гораздо более хладнокровно и люди, совершенно к этому равнодушные, и люди, активно этому противостоящие. В общем, весь спектр отношений людей к вере.

Но, в сущности, водораздел проходит не здесь, водораздел проходит не между верующими и неверующими, уважающими или почему-либо не уважающими православную церковь и православную веру. Таких последних, я думаю, просто нет среди нас. А, вот, те, кто причисляют себя к фундаменталистам, даже если не решаются себе самим в этом признаться, и те, кому фундаменталистское мировоззрение представляется не просто неприемлемым, но и вредным, опасным сегодня. Вот это, действительно, некоторая разница между одними и другими.

Я хотел бы, на самом деле, вернуться к другой теме, которая гораздо более свежа сегодня. Она, собственно, появилась-то, мне кажется, вчера или сегодня. Это история с некоммерческими организациями, с тем асимметричным ответом, который некоторое время назад объявили некоторые из депутатов «Единой России» в качестве такой реакции на историю со списком Магнитского, с принятием в Штатах закона, который, как некоторые говорят, дискриминирует, а я бы сказал, совершенно справедливо карает людей, которые совершили преступления здесь в России и которые остаются безнаказанными, более того, которых покрывает и прикрывает сегодня российское государство. Есть большая группа людей, которые были причастны, во-первых, к хищению огромных сумм денег, которых разоблачил юрист Сергей Магнитский. А потом, собственно, тех, кто были причастны к уничтожению самого этого самого юриста Магнитского, причем, чрезвычайно, как вы знаете, таким, бесчеловечным, жестоким образом. Этого человека просто насмерть замучили в тюрьме.

Вот этих людей российское государство сегодня покрывает и чрезвычайно возмущается тому, что находятся другие государства (я нисколько не сомневаюсь, что одними США дело не кончится), которые заявляют о том, что они, во-первых, не хотят видеть этих людей на своих территориях, во-вторых, не хотят видеть этих людей, действующими в качестве бизнесменов или в качестве каких-то активных деятелей у себя, не хотят позволять им свободно распоряжаться деньгами на своей территории. Это касается их территории. Хочу обратить внимание, все-таки, что США не пытаются наложить никаких репрессий на этих людей за пределами США. Они говорят, что «мы их к себе не впустим, и здесь на нашей территории не позволим им пользоваться их имуществом». Это оказывается довольно эффективной методой.

Оказывается, что, действительно, это очень уязвимое место, уязвимая позиция для этих людей. И, вот, в ответ предлагаются вот такие вот формы защиты. «Ага, вы, значит, наших преступников пытаетесь без нас каким-то образом наказать, хотя мы их наказывать не собираемся, более того, мы их деятельность одобряем. Хорошо же. Мы тогда здесь будем мучить невинных». Вот, собственно, логика, которую демонстрируют те, кто сегодня выдвигают вот этот асимметричный ответ в виде особого осложнения по существу таких, я бы сказал, запретительных, дискриминационных мер, которые призваны прекратить деятельность некоммерческих организаций в России, тех некоммерческих организаций, которые тем или иным образом пользуются помощью из-за рубежа.

Надо сказать, что эти организации чрезвычайно скрупулезно отчитываются об этой помощи, они уже сегодня находятся под очень пристальным контролем и российских финансовых органов, и российских правоохранительных органов. Они находятся в чрезвычайно невыгодном налоговом режиме, их непрерывно заставляют платить гораздо больше, чем другие организации аналогичные. И здесь не только не идет речь о каких-либо льготах, как это происходит во всем мире, где вот такая благотворительная некоммерческая деятельность чаще всего является поводом для разного рода налоговых послаблений, освобождений и всяких налоговых амнистий, и всякого поощрения со стороны государства. Здесь наоборот, последовательно (это происходит уже много лет) эта деятельность является экономически наказуемой. И юридически наказуемой, потому что все они находятся под постоянным подозрением, под постоянным присмотром. Теперь предлагается сделать их жизнь совсем невозможной.

В качестве аргумента, точнее, в качестве прикрытия (назовем это так, это вообще манера очень естественная для вот этого гэбистского сообщества, которое управляет сегодня Россией, они ищут прикрытия, им всегда важно иметь прикрытие по поводу того, чего бы они ни делали), так вот в качестве прикрытия предлагаются ссылки на зарубежные, в частности, американское законодательство. Ссылки эти ровно так же, как в случае с законодательством о митингах и демонстрациях... Мы помним, что совсем недавно ровно в этой логике это было сделано, был ужесточен закон о митингах и демонстрациях, и смежные с ним законодательные акты под предлогом того, что, будто бы, мы приводим свое законодательство в соответствии с европейским и вообще с международным, что вот у них есть и у нас есть. Мы много раз с вами говорили о том, что это лживая и такая, фактически демонстративно лживая позиция, что невозможно рвать мелкими фрагментами одно законодательство, затаскивая его внутрь другого, открывая его и от практики, и от применения, и от всей системы законодательной. Это создает бесконечные внутренние противоречия. Ну вот назначили эти кошмарные штрафы за разного рода несанкционированные уличные акции, и совершенно разнесли вдребезги систему административных наказаний в России, потому что она полностью разбалансировалась и выяснилось, что другие штрафы и другие наказания, которые назначаются за другие преступления, иногда гораздо более значительные, на самом деле несравненно ниже. Но помимо всего прочего, конечно, основная ложь здесь заключается в том, что невозможно привлекать те законодательные нормы, которые требуют очень пристального наблюдения со стороны суда, очень тонкой работы правосудия, и в отсутствии этого самого правосудия пытаться их применять. Не говоря уже о том, что это вообще забавный такой, я бы сказал, трагикомический такой слом логики, когда, вот, давайте мы возьмем из практики существования иностранных государств не просто то единственное, что нам непосредственно пригодится, а то, что является демонстрацией наибольшей жестокости, такой суровости, угрюмости и прочего.

Ну, знаете, в качестве аналогии я бы сказал, что вот во Франции, например, в юридической практике французской существовала гильотина. Она существовала довольно долго. Насколько я знаю, смертная казнь с использованием гильотины была во Франции запрещена чуть ли не в 80-х годах. Ну вот давайте мы как-то возьмем из Франции гильотину, скажем «Ну вот, у нас теперь тоже есть гильотина, и поэтому у нас как во Франции». Выберем из всего французского не духи, не французскую кухню, не музыку, не Ива Монтана, я не знаю, не Гюстава Флобера, а гильотину в качестве вот такого символа всего французского, которое мы привлекаем.

Или, скажем, возьмем из Японии не высокие технологии, не дисциплину, не дух, не преданность, не надежность, не японский национальный характер, не мужество, не благородство, а возьмем виселицу. Потому что, вот, в японском законодательстве до сих пор существует виселица, и в некоторых особых случаях она применяется. Скажем, Сёку Асахара, знаменитый глава организации Аум Синрикё (вы помните, что он в свое время устроил ужасное преступление, выпустив газ в токийском метро), вот, он был повешен, причем, совсем недавно, в каком-то 2000-м году, не помню, третьем, четвертом или что-то вроде этого.

Вот. Так что можно вот так вот избирательно относиться к разного рода цивилизациям и надеяться, что в результате мы здесь соберем всю сокровищницу мировых достоинств и разного рода прелестей, которые по миру существуют. Давайте на этом месте остановимся. После новостей ровно с этой точки я продолжу эту тему во второй половине программы «Суть событий» со мною, с Сергеем Пархоменко.

НОВОСТИ

С.ПАРХОМЕНКО: 21 час и 35 минут, это программа «Суть событий». Вот эта маленькая пауза была вызвана тем, что я зарылся тут в интернете для того, чтобы понять, был ли повешен Сёку Асахара. Мне сразу несколько человек написали, что он приговорен к повешению, но до сих пор дожидается своей казни именно через повешение. Ну, собственно, это не так важно. Давайте, если кто-то знает это точно... Потому что я нашел несколько ссылок: на одних сказано, что да, кажется, был повешен в конце 2011 года, а на других, что нет, до сих пор там продолжает писать какие-то апелляции. Не имеет значения. Во всяком случае, ясно, что в японском законодательстве эта самая виселица существует. И я думаю, что в России найдется немало разного рода администраторов, которые воспримут это как прекрасный такой повод для того, чтобы притащить этот замечательный предмет и в Россию тоже.

Но надо сказать, что помимо вот этого совершенно стандартного такого набора разных лжей, которые сопровождает этот законопроект, вот, собственно, по поводу того, что это опирается на зарубежное законодательство, на практику зарубежного законодательства, что там тоже все это происходит, здесь есть еще одна чрезвычайно... Как бы это сказать? Чуть не сказал «забавная», но, на самом деле, забавного в этом во всем мало. Ну, такая, характерная еще одна лажа. Она носит такой, лингвистический характер. Если вы обратили внимание, в этом самом законопроекте, который выдвинут сегодня в России депутатом Сидякиным, формально он предложен... Ну, понятно, что не депутат Сидякин это придумал, это создается совершенно в других местах, а депутаты от «Единой России» - они существа такие, безвольные и безнадежные, они только транслируют то, что начальство им велит. Так вот, депутат Сидякин стал говорить о том, что вот эти самые некоммерческие организации, которые в России пользуются международной помощью, нужно называть «агентами», потому что и в Америке они называются агентами, и почему бы нам не внедрить эту прекрасную практику. «Там к ним относятся как к агентам, и мы будем к ним относиться как к агентам».

Штука заключается в том, что это такой классический друг переводчика. Знаете, есть разные слова, которые переходят из поколения в поколение, ну, там, всем известно, что то, что по-английски называется satin, это, на самом деле, не сатин, а атлас. А вельвет – это, на самом деле, не вельвет, а бархат. Ну и так далее.

А вот этот самый агент – это никакой не агент. И достаточно посмотреть в любой английский словарь, чтобы убедиться, что это совершенно абсурдная трактовка. Это все равно как, знаете, относиться к интеллигенции как к спецслужбе и говорить, что «Ну вот по-английски же это называется intelligence, разведка, ну так а вот наши интеллигенты – давайте мы тоже будем считать их разведчиками, поскольку они называются ровно так же».

В данном случае, когда американское законодательство употребляет вот это понятие «агент», оно имеет в виду «деятель», оно имеет в виду некоторую активно действующую единицу, которая производит какие-то действия, какие-то события, ведет какую-то работу. Вот, что такое агент. А вовсе не шпион, вовсе не разведчик, вовсе не, там не знаю, исполняющий волю кого-то, кто находится за рубежом.

Но в целом, конечно, речь идет о вещах гораздо более серьезных. Речь идет не о том, как нас с вами обманывают и какие для нас с вами выдумывают всякие обвинения и прикрытия для того, чтобы доказать, что это подход возможный. Вот тоже ссылка на западное законодательство (ну, в основном, ссылки на западное законодательство здесь используются), то какая-то вывернутая логика, то что-то вроде этого еще.

Тут есть вещь поважнее. Она заключается в том, что лично я, например, вижу в таком подходе, в самом этом намерении, в самом этом выверте, в самом этом способе давать асимметричные ответы, я вижу психологию, не побоюсь этого слова, террористическую, психологию, которая свойственна людям, которые, например, берут заложников.

Ведь, давайте попробуем представить себе, в чем, собственно, заключается идея террориста, который взял в заложники самолет с какими-то случайными людьми, которые там летели? Или автобус, который ехал из точки А в точку Б, вот какие-то пассажиры там были, человек туда зашел, приставил один пистолет к голове водителя, другой поднял вертикально вверх, 2 раза выстрелил и сказал «Все, я владею этим автобусом, никто отсюда не выйдет до тех пор, пока мои требования не будут удовлетворены». Что он этим хочет сказать? В чем, собственно, разговор, который он ведет с теми, к кому он обращает эти самые свои требования?

А вот что он хочет сказать. Есть люди невинные и беззащитные, они сидят в этом автобусе или в этом самолете. Мы с вами оба знаем, что они невинные и беззащитные, и я, террорист знаю, и вы, не знаю там, президент страны или начальник полиции тоже знаете, что эти люди, в сущности, ни в чем не виноваты. Но вам их жалко, а мне нет. И я могу мучить и убивать их, потому что я могу себе это позволить, мне это не жалко. А вы, жалея их, будете исполнять эти мои требования, потому что для вас эти люди представляют из себя ценность, а для меня нет. Вот тот разговор в голом виде, который происходит (ну, чаще всего этих слов, конечно, никто не произносит, но смысл происходящего именно таков) между террористом и, скажем, полицейским, который пытается заложников освободить, или там каким-то администратором, на котором лежит ответственность за этих людей. Террорист говорит «Мне не жалко. Я могу убивать невинных людей. Ну да, могу, ну вот так получилось, что для меня это не представляет никакой проблемы». В сущности, это же самое говорит сегодня российский законодатель в лице вот этого самого, пока еще в лице депутата Сидякина – ему поручили произнести эти слова, его вот эта вот террористическая группа назначила своим спикером, чтобы он это обсуждал с окружающим миром. Но если этот законопроект будет принят, окажется, что эти самые слова говорит не только депутат Сидякин, а говорят и руководители российского государства.

Так вот. Собственно, это они и хотят сказать. Есть люди здесь в России, они невиновны и мы с вами знаем, что они невиновны. Более того, мы знаем, что эти люди делают работу, которая предназначена для большого количества очень нуждающихся в ней, в этой работе людей. Мы сами этим людям помочь не можем и не хотим, нам на этих людей наплевать. Есть другие люди, которые им помогают. И вот мы можем их уничтожить, потому что нам не жалко. Вот, вы будете, как мы надеемся (поэтому, ведь, мы выдвигаем этот законопроект), вы будете теперь выполнять наши требования, потому что вы этих людей жалеете, потому что вы им сочувствуете, потому что для вас эти люди ценны. А нам на этих людей наплевать. Мы знаем, что они не виноваты, но мы готовы их уничтожить, у нас нет этого центра в голове, мы относимся к этому спокойно.

Кто эти, собственно, люди? Кто эти заложники в данном случае? А это, знаете, выясняется тогда, когда приглядишься к тому, что такое сегодня вот эти самые правозащитные организации, которые в России получают разного рода международное участие, которые так или иначе сотрудничают с международными сетями правозащитными. Достаточно часто те правозащитные организации, некоммерческие организации, которые работают в России, они являются частью какой-то международной такой структуры большой, которая охватывает многие страны. Ну, классический случай – вы хорошо знаете и эту организацию, и человека, который много лет ею руководит, это Transparency International и замечательная Елена Панфилова, которая много раз здесь была в этом эфире.

Вот я специально распечатал с их сайта табличку, которую они вывешивают для всеобщего обозрения. Это табличка, которая содержит сведения о том, из каких источников получены деньги на проведение той или иной программы, и какой именно программы. Я же говорил уже, что эти некоммерческие организации находятся под очень пристальным контролем, они уже сейчас, уже много лет несут такую, чрезвычайно тяжелую повинность во всем, что касается отчетности. И надо сказать, что этот режим особенно усилился в 2006 году. Вы помните, что 2006 год был вообще чрезвычайно важен, в этот момент и произошло такое, скачкообразное ужесточение российского избирательного законодательства, точнее, антиизбирательного – тогда, собственно, многие наши с вами избирательные свободы были у нас в 2006 году отобраны. Тогда же в 2006 году постепенно напрягалась ситуация с разного рода нашими международными контактами, и все кончилось грандиозным скандалом с убийством Литвиненко. Вы помните такой вот радикальный разрыв между российской и британской дипломатией, и даже можно сказать между российским и британским политическим миром. Ну, в общем, это как-то было очень серьезно. И вот тогда же прошел большой пакет поправок к законодательству о некоммерческих организациях, и тогда режим чрезвычайно для них усложнился. Они тогда вынуждены были пройти процедуру перерегистрации, очень многие ее не прошли, у других встретились всякие серьезные сложности на этом пути и масса была всяких потом проблем с отчетностью.

Так вот. Ничего, как-то приноровились и как-то, на самом деле, они живут и как-то функционируют. И совершенно спокойно и хладнокровно Transparency International сообщает, что, например, программа под названием «Мониторинг злоупотребления административными ресурсами во время избирательных кампаний», которая проходила в 2006-2008 году, она финансируется при помощи Агентства международного развития – это такой британский административный орган, который занимается помощью разного рода таким программам, связанным с развитием гражданского общества в разных странах. А вот, например, составление индексов коррупции российских регионов (это программа, которая была в 2002-2003 гг.) финансировалась Институтом открытого общества Джорджа Сороса. А, вот, например, «Разработка и применение антикоррупционного инструментария в России Антикоррупционная служба помощи гражданам, сетевой офис и подотчетность публичных должностных лиц» - это программа 2008 и по осень 2011 года. Опять Агентство международного развития. Нет, подождите! Агентство международного развития – это... Я все перепутал, это USAID, это, собственно, вот это самое, знаменитое американское агентство, которое этим занимается. А британское, о котором я говорил, это так называемый Фонд глобальных возможностей – вот, они тоже ведут какие-то программы. Вот, скажем, продвижение основных идей, положений и требований ратифицированной конвенции ООН о борьбе с коррупцией, конвенции об уголовной ответственности за коррупцию и антикоррупционной резолюции «Большой Восьмерки» в России в 2006-2007 году, вот эту программу, действительно, финансировал Фонд глобальных возможностей, вот эта самая британская организация, о которой я говорил. А АМР – это Агентство международного развития, он же USAID, американская довольно крупная корпорация, такая, правительственная компания, которая занимается поддержкой такого рода программ.

Вот, все эти программы, о которых я сейчас говорил, разве они не подпадают под формулировку, которую предложил этот самый депутат Сидякин, а именно организации, которые воздействуют на государственные органы и изменение проводимой ими политики? Борьба с коррупцией – это разве не воздействие на государственные органы? Самый что ни на есть просто удар в сердце государственных органов российских и проводимой ими политики. Это признает и нынешний президент страны, бывший премьер-министр и нынешний премьер-министр страны, бывший президент. Они очень любят поговорить о том, что коррупция – это важнейшая сегодня российская проблема. И таким образом организация, которая пытается бороться с этой коррупцией, которая пытается раскрыть эту коррупцию, которая пытается сделать прозрачными административные взаимоотношения внутри российского общества и таким образом противодействовать коррупции – несомненно, это организация, которая, конечно же, воздействует на государственные органы и изменение проводимой ими политики. Ведь, не сказано, в какую сторону воздействует.

А теперь давайте возьмем разного рода другие организации. Вот я распечатал из интернета несколько страничек с сайта, который называется «Human Rights House Network», то есть «Международная сеть домов прав человека». Вот, есть такой дом прав человека в России, он является частью этой международной сети, не побоюсь этого слова, называется он «Российский исследовательский центр по правам человека». В него входит с десяток или больше организаций, и среди них есть организации, которые мы с вами хорошо знаем и о которых мы с вами много раз слышали, и о которых мы можем, в общем, совершенно твердо сказать, что они получают разного рода помощь из-за рубежа, что они пользуются уважением и успехом разного рода международных неправительственных организаций, которые готовы помогать вот этим российским центрам.

Ну, например, Центр содействия реформе уголовного правосудия. Вот, есть такая организация. Это неправительственная организация, основанная в 1988 году, основная деятельность которой направлена на реформирование и гуманизацию системы уголовного правосудия. Разве это не является воздействием на государственные органы? Речь, ведь, идет о системе уголовного правосудия.

Или, вот, например, Фонд «Социальное партнерство» знаменитый. Знаменитый потому, что им руководит человек, которого вы все очень хорошо знаете и к которому лично я отношусь с бесконечным уважением, например, Валерий Борщов. Вот этот самый Фонд «Социальное партнерство» - он основан в 1997 году, основная миссия Фонда – содействие построению в России правового государства, развитию гражданского общества. Фонд занимается проблемами заключенных и сотрудников пенитенциарных учреждений, проводит для них реабилитационные мероприятия, организует обучающие семинары для членов общественных наблюдательных комиссий. Разве вот эти общественные наблюдательные комиссии, которых воспитывает Валерий Борщов, пестует и развивает, разве они не пытаются воздействовать на государственные органы и изменение проводимой ими политики? Да, несомненно. Валерий Борщов тоже будет у нас называться «агентом». И он так будет называться не только потому, что законодатель плохо переводит с английского и не соображает, как это перевести английское слово, а потому что законодатель считает, что люди, к которым обращается в своей работе Валерий Борщов, вот эти самые сотрудники пенитенциарных учреждений и заключенные, для которых проводится реабилитационная работа, это те люди, которыми можно пожертвовать. И российский законодатель сегодня, и российская власть сегодня говорит «Да, эти люди не виноваты. Но мы их погубим для того, чтобы ответить вам. Мы придумали такую вот встречную инициативу, мы придумали такой асимметричный ответ, поскольку вам их жалко, а нам нет, то вот с помощью издевательств над этими людьми, с помощью насилия над ними, мы будем оказывать, наши уважаемые американские в данном случае партнеры, будем оказывать на вас давление».

Или, вот, например, Союз комитетов солдатских матерей во главе с Валентиной Мельниковой. Он тоже входит вот в эту самую ассоциацию, в этот самый Русский дом прав человека. Я не знаю в точности, получает ли сейчас Союз комитетов солдатских матерей помощь от разного рода зарубежных фондов. Знаю, что раньше получал. Знаю, что в свое время с этим Союзом комитетов солдатских матерей очень плотно работал так называемый Фонд гражданских свобод, который учредил не кто-нибудь, а Борис Березовский, который в этот момент находился уже в эмиграции. И через этот Фонд шло финансирование огромного количества программ в России, связанных или не связанных с политикой на первый взгляд, но, на самом деле, несомненно предназначенных для того, чтобы оказывать воздействие на государственные органы. Например, этот Фонд гражданских свобод профинансировал огромную программу по борьбе с туберкулезом в российских тюрьмах. Воздействовал он таким образом на российские органы власти? Ну, конечно, воздействовал. А как же?

Вот Комитет солдатских матерей, который занимается сами знаете чем. Это тот Комитет, которым можно в данной ситуации пожертвовать. Террорист говорит: «Я убью этого заложника, я, во всяком случае, как-то принесу ему по возможности наибольший вред, потому что мне его не жалко, а вам – жалко, и вы будете действовать по моему».

Или, например, Фонд «Право матери». Есть вот такой Фонд, который занимается... Это неправительственная некоммерческая общественная организация, основанная в 1990 году с целью защиты прав и интересов родителей, чьи дети погибли, находясь на службе в Советской и Российской армии в мирное время, включая первую и вторую чеченские войны, затонувшую подлодку «Курск» и так далее. Оказывают ли эти люди воздействие на государственные органы и требуют ли они изменения проводимой ими политики? Да, несомненно. Будут агентами.

Будут агентами. И тем, кто будет называть их агентами и кто будет добиваться прекращения деятельности этой организации здесь... Разумеется, прекращения, потому что она, ведь, не способна будет выполнить все те абсолютно абсурдные требования, которые новыми поправками здесь предлагаются. Абсолютно унизительные. Ну, действительно, осталось только желтую звезду нашить на правую сторону груди и красного бубнового туза на спину. Вот это последнее, что здесь остается.

Так вот понятно, что организация эта работать здесь не сможет и это будет асимметричным ответом на то, что некоторое количество прокуроров, некоторое количество сотрудников Следственного комитета, некоторое количество мвдшников, некоторое количество кгбшников и некоторое количество прикрывающих их правительственных чиновников не смогут поехать в США... Вот, собственно, за что собираются прекратить деятельность Комитета солдатских матерей, Фонда «Право матери», Центра содействия реформе уголовного правосудия, Фонда «Социальное партнерство», вот на что их обменивают? Их обменивают на то, что некоторое количество людей, чьи преступления российское государство расследовать не хочет, не смогут поехать в Америку и не смогут там воспользоваться своими американскими сбережениями, и не смогут отправить своих детей туда учиться, и не смогут жить в тех домах, которые они там купили себе, так сказать, на старость в качестве такого, вот, приятного дачного времяпрепровождения. Вот, собственно, что на чаше весов. На одной стороне возможность людей поехать туда и воспользоваться там вот этим самым награбленным, а на другой стороне Валерий Борщов или, например, Валентина Мельникова. Вот, они оказались, собственно, в заложниках в данном случае.

Я так долго кручусь вокруг всей этой истории, потому что мне кажется, что это вещь гораздо более важная, чем то, о чем мы говорим обычно. Обычно мы как-то концентрируемся на разного рода такой лживой аргументации людей, которые такого рода законодательные инициативы продвигают. Ну вот они говорят о том, что это опирается на западное законодательство, что это все соответствует международным стандартам и так далее. А суть-то вот такая.

Я здесь, все-таки, хотел бы вам напомнить, что программа моя называется «Суть событий». И мне кажется, что суть этого события ровно такова. Речь идет о том, что российское государство научилось очень эффективно, очень умело (и очень охотно пользуется этим своим новым умением) работать с заложниками. Оно умеет брать в заложники. Мы много раз уже это видели по каким-то частным поводам. Ну, вот, скажем, в истории с Юкосом это так было. Помните историю со Светланой Бахминой? Она была классический заложник. Она, собственно, сама ничего такого не совершила, но ее держали в заложниках, всячески над ней издевались в надежде, во-первых, что она сама каким-то способом расколется и даст показания на свое бывшее руководство, а во-вторых, само это руководство из жалости, из сострадания к своему бывшему сотруднику каким-то образом смягчит свою позицию и само себя оговорит или, там, признает свою вину в каких-то случаях. Тогда разваливалось в очередной раз очередное обвинение против Ходорковского и Лебедева. Та же абсолютно история была с Василием Алексаняном. Вот, работа с заложниками. И надо сказать, что это довольно давно происходит. Еще в эпоху, когда российское государство с уже пришедшим к власти Путиным разрушало, скажем, компанию Медиа-Мост Владимира Гусинского, ту самую компанию, которая владела тогда НТВ, журналом «Итоги», газетой «Сегодня» и так далее, вот эта технология взятия заложников – она уже тогда очень эффективно работала. Тогда сотрудников, прежде всего, финансовых и юридических департаментов Медиа-Моста очень охотно забирали, держали в тюрьме, причем в таких, заведомо рискованных условиях. Ровно для того, чтобы оказать таким образом давление на руководителей компании.

А вот теперь эта технология стала постепенно развиваться. Она совершенствуется, она увеличивается в масштабе. Теперь в заложники берутся, во-первых, сами вот эти некоммерческие организации. А во-вторых, что самое главное, те, на кого направлена работа этих некоммерческих организаций.

Вот, я знаю, что существует некоторое количество фондов и благотворительных организаций, которые заняты затыканием дыр в российской системе здравоохранения. Есть такие, например, благотворительные организации и фонды, которые занимались ввозом в Россию тех лекарств, которые по разного рода коммерческим соображениям российское государство запрещало ввозить в Россию, а между тем они были спасительны для некоторого количества больных, прежде всего детей. Ну, вы помните эту историю с так называемыми орфанными лекарствами, то есть лекарствами от редких болезней. И здравоохранительная система российская не могла справиться с этой ситуацией, а вот они каким-то образом справлялись. Они же отправляют людей на лечение за границу и так далее.

Почему я про это вспоминаю? Потому что я считаю, что это следующий шаг. Потому что я думаю, что следующие заложники будут они. Дальше нужно будет осложнить их деятельность, потому что этих еще жальче, к ним еще больше сострадания. И этот альтернативный, асимметричный ответ на какую-нибудь инициативу американского Конгресса будет казаться российским политикам еще более эффективным.

На этом месте я закончу сегодняшнюю программу. Это была программа «Суть событий», я – Сергей Пархоменко. Надеюсь, что мы встретимся с вами как ни в чем ни бывало через неделю и поговорим о том, как эти дела развиваются дальше. Спасибо. Счастливого вам выходного.


Напишите нам
echo@echofm.online
Купить мерч «Эха»:

Боитесь пропустить интересное? Подпишитесь на рассылку «Эха»

Это еженедельный дайджест ключевых материалов сайта

© Radio Echo GmbH, 2024