Вениамин Смехов - Разбор полета - 2018-10-15
С. Крючков― Добрый вечер, дорогие друзья! Мы начинаем, это действительно «Разбор полета» - программа о людях и решениях, которые они принимают в своей жизни. И в гостях у нас сегодня Вениамин Смехов. Я думаю, что представления здесь очевидно излишни. Добрый вечер, Вениамин Борисович!
В. Смехов― Добрый вечер!
М. Максимова― Добрый вечер! У нас, знаете, традиционный вопрос в этой передаче о самом главном решении в вашей жизни. Может быть, самом трудном, которое повлияло, стало, может быть, переломным моментом.
В. Смехов― Скорее всего, главных было много. Я думаю, не только у меня, но и у каждого из вас. Это примерно такой же вопрос, как «Ваша самая любимая книга». Вот это «самый» провоцирует вроде на какой-то персональный пафос, но я, пока говорю, пытаюсь вырваться из плена рутины этого вопроса. Получается, что за меня решалось. Я очень в этом смысле нахожу странным то, что у меня в жизни всё, что обещалось, как мне казалось, всё, что предвиделось и даже мечталось, было во много раз превзойдено.
В.Смехов: У меня были были поползновения в сторону актерства прямо в школе
Ну например, я не мечтал быть актером. Я хотел быть литераторам или как вы. Я хотел быть как вы! А получилось совсем в другую сторону. Но у меня были были поползновения в сторону актерства прямо в школе. Это было время... как сказать... праздник разрешённости. Оттепель. Я уже был во взрослом состоянии, когда откинул копыта главный злодей всех времен и народов. И вот эти вот моменты были, конечно, поворотными.
А потом поворотным был момент, когда я вдруг пошёл и поступил в 2 театральных института. А потом поворотный и самый главный момент был, когда Владимир Этуш (об очень много и по телевизору, и написано об этом было всяко) предложил и мне, и Саше Збруеву, моему однокурснику, уйти куда-нибудь в математики или ещё куда. Мы не получались на первом курсе. А потом поворотным было то, что через полгода мы стали любимцами Владимира Этуша. А потом мы все кончили этот в то время самый лучший в мире театральный институт имени Щукина, Вахтанговскую школу, и дальше я повернул (или меня повернуло) в сторону Самары... Я куда-то ушёл от вопроса?
С. Крючков― Вы убедительно доказали, что этих вариантов, зигзагов судьбы, было чрезвычайное множество. Но тем не менее наверняка есть...
В. Смехов― Ну подскажите. Вы же знаете, что вы имеете в виду.
С. Крючков― Самое сложное жизненное решение, которое радикальным образом повернуло...
В. Смехов― А, конечно! Я встретил одну Галю Аксёнову.
С. Крючков― Вот! Вот это, пожалуй, одно из важных...
М. Максимова― Не прогадали.
В. Смехов― Да. Когда через год мы навестили Юру Хилькевича с моей только что женой, в этой моей обновленной жизни получался приезд в Одессу, и там был Максим Дунаевский, Наташа Андрейченко, чудесное лето и, увы, покойный создатель фильма «Три мушкетера и один Боярский» Хилькевич Юрочка. Он нас угощал своим фирменным изделием — пловом. И попутно сказал, что Володя Высоцкий, его друг, с которым он постоянно телефонно общался (ну, не только телефонно, он его снимал в кино), сказал: «За Веньку я доволен». Или «За Веньку я сейчас спокоен» - какая-то такая фраза, которая на меня тогда подействовала каким-то образом. Потому что Высоцкий был, конечно, тоже из самых поворотных и необыкновенных.
В.Смехов: Сила художника — в бессознательном
На ваш вопрос: незаслуженность даров жизни. Вот это я наблюдаю давно и предпочитая всё-таки понятие «независимость» и стараясь таковым и быть даже на «Эхо Москвы», я понимаю, что меня в жизни учили и воспитывали те, на кого я никак не мог рассчитывать. Это встреча с Любимовым, встреча с Высоцким, встреча с Николаем Эрдманом, с Лилей Брик, это встреча с Юрием Визбором. Это всё имена, которые слушателям хорошо известны. А тогда, когда мы встретились, эти имена почти ничего не говорили миллионам трудящихся Советского Союза. Даже Высоцкий был анонимом. Он был известен просто как какой-то автор любимых песен. Так что вот эти имена и были очень очень важными.
Ну и конечно то, что я стал актером, не поверив в свои драматические способности, а только потому что это был Любимов. Любимов — это было продолжение моей оглушительной встречи с Петром Фоменко. Это было, представьте себе, в 1962 году, когда за полтора года до Любимова на Таганке был самый-самый периферийный театр Москвы, можно сказать — Драмы и комедии. Но там работали очень хорошие актеры. Я там отбывал свой первый срок и был потрясен тем, как пришёл молодой, крепкий как боксёр, человек, предложил какую-то пьесу, посадил вокруг себя актёров, и через 5 минут мы были обольщены таким русским языком, таким восторгом перед жизнью и тем, что нам надо будет каждый день встречаться.
Беспощадный, очаровательный, остроумный до колик и, конечно, гениальный как режиссер. Даже в той нечаянности, которая была тогда на сцене... В начале мы репетировали «Даёшь Америку» - так называлась пьеса Серёжи Ларионова. И музыка, и песни, и всё... В общем, не хочу повторять того, как я позавчера на своём большом вечере в мастерской Фоменко перед, слава Богу, полным залом объяснялся в любви к этому абсолютно единственному в мире, для меня главному человеку в моем воспитательном процессе.
В.Смехов: Высоцкий был, конечно, тоже из самых поворотных и необыкновенных
С. Крючков― А не будь одной из составляющих вот этого гения Любимова — деспотичности, очаровательности, о которых вы говорите — вот этот феномен «Таганки», он бы состоялся? Вот вне давления, вне диктатуры, скажем так...
В. Смехов― Я понял. Я уже перевёл на русский язык ваши откровенные туманности. Когда очень плохо в стране, тогда происходят какие-то выбросы, побуждения, рождение чего-то необыкновенного в искусстве. Ну и главный, мне кажется, показательный момент в истории нашей империи — это страшное начало прошлого века, многократные поражения императора Николая: проигранная Япония там и всё... И дальше — страсти, кровь, 1905 год, репрессии. И в это время рождается великий, величайший воздух русской поэзии. Вот в этом обескровленном, или наоборот, затравленном пространстве рождаются чудеса Серебряного века, голоса и имена русского искусства.
Символизм родился раньше, конечно. Это еще 19 век. Но дальше — акмеизм, футуризм, имажинизм, Есенин и так далее. Но рядом с этим — и великие музыканты, рядом с этим немое кино, которое на сегодняшний день переиграть никто не может. Русское немое кино. Опять назову любимое имя Гали Аксёновой, моей Глаши, которая посещает Порденоне — такой совершенно уникальный фестиваль немого кино под Венецией. И там самые-самые главные киноведы и любители со всего мира съезжаются раз в год в октябре. И среди шедевров мирового кино... А немое кино — это и есть кино. Звук, вообще говоря, испортил смысл кино как живописи в движении. Не знаю, вот визуальный кино — это визуальное искусство. Театр — это словесное искусство прежде всего.
М. Максимова― А совместить никак?
В. Смехов― А все вместе уживались, когда появлялись феноменальные... Я не специалист, я говорю приблизительные слова, но настаиваю на том, что русское немое кино давало сто очков вперед многому в мире.
Значит, вот это случилось: когда было очень плохо, почему-то получалось очень здорово. Вот так вот коротко я ответил.
С. Крючков― А если я продолжать эту мысль, то театр Любимова, театр «На Таганке» был бы немыслим вне русского авангарда и вне русской словесности Серебряного века?
В. Смехов― Нет, это не так. Любимов был с самого начала подвержен восторгам в адрес русского авангарда. Недаром самые первые люди, которых мы видели рядом с Любимовым — это Дмитрий Шостакович, Николай Эрдман, Михаил Вольпин. Это все люди, рядом с которыми мы можем смотреть какие-нибудь фото: Мейерхольд, Маяковский... Вот так повезло, что мы узнали, кто такой Николай Эрдман. Наверное, многие слышали это имя как великого комедиографа, но прежде всего поэта.
В.Смехов: Создатель фильма «Три мушкетера и один Боярский» Хилькевич Юрочка
Вот, собственно, я пришёл к главному слову - «поэзия». Я бы не стал актером, если бы не было стихов. Любимов не двигался бы в сторону такого особенного театра, если бы он не был пленникам русской поэзии. И хотя он был без образования режиссером, и ничего хорошего о себе в музыке не мог бы сказать, или в пении, но он создал этот перекресток, где в золотой век «Таганки» - 60-80-х годов — находили отдохновение в самые лучшие свои минуты наши с вами кумиры, которых уже нет на свете. Это и учёные, и музыканты, и театральные люди. Там была какая-то загадка. Я не умею расшифровать. Он знал какой-то ключ — или он его искал.
Вот ещё важные слова. Любимов говорил, что жанров нет — их надо искать. Каждый раз надо искать жанр. Сейчас хочется Жванецкого процитировать: почему-то от художника все время требуют фактов, а это невозможно, потому что всё хорошее рождается в бессознательном. Сила художника — в бессознательном. Или если заканчивать уже такой длинный ответ на ваш замечательный вопрос, это набоковская лекция о Гоголе: «Фантазия бесценна только если она бесцельна». Хотите, я в стихах это выражу?
М. Максимова― Да.
В. Смехов― Игорь Северянин.
Я — соловей. На что мне критик Со всей небожностью своей? Ищи, свинья, услад в корыте, А не в руладах из ветвей.
Я — соловей, и кроме песен Нет пользы от меня иной. Я так бессмысленно чудесен, Что смысл склонился предо мной.
С. Крючков― Вот эта плененность русской поэзией в жизни мальчишки, рожденного в 1940 году (в послевоенное время, собственно, детство-то ваше протекало), откуда возникла? Это родительское, это воспитательское?
В. Смехов― Вы знаете, это было всеобщее. Потому что русская песня, а перед этим русская молитва, псалмы, а после этого — рождение золотого века русской поэзии, то, что Пушкин повернул в какую-то совершенно другую сторону поэтический язык. И за этим следует сразу целая россыпь гениальных строк. Ну и, наконец, уже 20 век — там уже поворачивал Маяковский. Но дело не в лидерах, а в том, что это всеобщее. Это всеобщая осчастливленность, это всеобщая повинность в самом лучшем смысле слова — с детства слышать, учить наизусть.
Сейчас мы наткнёмся с вами, дорогие мои друзья, на стенку, потому что в наше время (и вы это скажете, и будете правы) всё куда-то поползло в другую сторону. Спрашиваешь у ребенка — даже тупые дети, если им говоришь: «Однажды в студеную зимнюю пору...», он продолжит. А сейчас — нет. Сейчас этого нет. Зато есть интернет, который расширил все возможности. И дети: «Чего вы хотите чтобы я...? «Я из лесу вышел, был сильный...»
М. Максимова― Кстати, я с удивлением узнала буквально полчаса назад, когда буквально наобум забила ваше имя в Фейсбуке. А вдруг, думаю, почему бы там не поискать? И представляете, нашла!
В. Смехов― Она шла на встречу со мной — и наобум.
М. Максимова― Нет, наобум в Фейсбуке! Вот там я, честно говоря, не подумала бы... И нашла. Объясните, пожалуйста!
В.Смехов: Понимаю, что меня в жизни учили и воспитывали те, на кого я никак не мог рассчитывать
В. Смехов― Что?
М. Максимова― Почему я вас нашла в Фейсбуке?
В. Смехов― Потому что мы должны встретиться, вы ответственный человек, Марина.
С. Крючков― Марина интересуется, насколько вы активны в соцсетях.
М. Максимова― Ваше отношение к соцсетям. Раз уж мы зашли про современную молодежь и про интернет.
В. Смехов― Я вообще-то не уверен, что я в этом смысле нормальный человек. Потому что всё, что было раньше, и всё, что сейчас... Раньше я был моложе всех, с кем я общался. Потом наступает возраст (я и вам его обещаю в вашей жизни), когда вы совершенно не можете понять, почему вдруг на вас смотрят снизу вверх и говорят: «Ну вот во времена вашей молодости...». Какой «моей»? Нашей общей молодости!
У меня впереди, через несколько дней, 21-го числа в «Гоголь-центре» - «Сестра моя жизнь». Я играю Пастернака, а рядом со мной ученики прекрасного Кирилла Серебренникова под режиссурой прекрасного Максима Диденко сотворяют чудо: пластическое чудо, музыкальное чудо. Эти актёры — они все ровесники моих внуков. Но мне легко с ними. Знаю, есть люди, которые переживают возраст иначе: какие-то комплексы или ещё что-то. Наверное, мне всегда было интересно учиться — и сегодня в том числе.
С. Крючков― И поэзия здесь по-прежнему связующая нить? Как в ваших 50-60-х Серебряный век, так и Пастернак, который связывает сегодняшних служителей «Гоголь-центра»...
В. Смехов― Вы говорили про Любимова. Вот Любимов уже в 21 веке, когда вернулся из изгнания, стал преподавать, и вышли один, два, три его курса. И с этими ребятами я — так уж получилось — по просьбе или рекомендации Евтушенко и Валеры Золотухина сделал спектакль по старым рецептам. Поэтический спектакль, который вот только несколько дней назад прошел. Называется «Нет лет». И он идет вот уже больше 5 лет с радостью и для зрителей, и для актеров, потому что этот рецепт поэтического представления, придуманный Любимовым в компании...
Интересно, я всё-таки очень часто называю Любимова в единственном числе, а у Высоцкого... Это год его 80-летия — год Высоцкого нынче. И я готовился к тому, чтобы вышла моя книжка — называется «Здравствуй, однако». Она уже почти оттиражировалась. Она счастливая книжка. Там и дневники мои, и прочее. Там есть ссылки на Володины монологи последнего времени — 1978, 1979 год — когда он говорит «мы». «Мы сделали спектакль, мы...» То есть Любимов, конечно, папаша, он главный. Но ничего бы не вышло, если бы ему так не повезло с командой. А потом он много раз повторял слова уже мною названного гения Николая Эрдмана: «Все в этой жизни зависит от компании. Какая у вас компания, такие у вас и успехи».
С. Крючков― Ваши отношения с Любимовым ведь не сразу сложились в таком...
В. Смехов― Никогда не были ровными и гладкими. А я и не знаю никого из тех, кому так повезло, как и мне, из тех, кем я просто любовался на сцене — это Славина, это Губенко (я имею в виду начало «Таганки»), это Высоцкий, Золотухин, потом Филатов, Шаповалов гениальный артист — это всё было рядом, и я учился и этому тоже. А потом получалось, что меня знают, узнают. Но когда узнают по театру, это слаще, чем когда узнают по кино. Понятно?
С. Крючков― А вот не горше ли, когда узнают по кино, вспоминая всякий раз Д'Артаньяна, Атоса и вот это вот всё.
В. Смехов― Вам горько от этого, да?
С. Крючков― Нет, просто знаете, есть люди, которых часто ассоциируют с какой-то большой ролью. Безусловно, роль Атоса блистательная и великая...
В. Смехов― Как мне к вам обращаться?
С. Крючков― Станислав.
В. Смехов― А отчество?
В.Смехов: Любимов — это было продолжение моей оглушительной встречи с Петром Фоменко
С. Крючков― Ну что вы? Стас.
В. Смехов― Стасик, значит так: если бы я прославился или стал известным, исполняя роль палача, то, наверное, это было бы горько. Вот так. А поскольку мне обманным путем удалось доказать... не доказать, а показать, что Атос (дальше я могу цитировать то, что я ежедневно где-то встречаю — в письмах или где-то еще) мужественный, умный, благородный и так далее... На что мой друг Миша Боярский в наших бесконечных встречах на телевидении, на радио вот эти 40 лет... Вообще вот этот год, октябрь — это 40-летие изделия — фильма «Д'Артаньян и три мушкетера». Так вот Миша, который наизусть знает все произведения Александра Дюма-отца, говорит: «Какой там благородный? Убийца, беспощадный, выпивоха — даже пьяница. Какой-то мрачный вообще».
А тут я читаю в Фейсбуке (которым я владею, как вы догадались, Марина) — я читаю, мне интересно: разноголосица очень интересная. И гадости какие-то. Ну, к счастью, гадостей о себе я не очень-то вижу. Но то, что Атос такой, а не другой — это я читаю. Ну и хорошо, если я переиграл его на свой лад. Хилькевич говорил: «Сыграй, пожалуйста, как ты играешь Воланда».
М. Максимова― Интересный подход. Давайте сейчас мы прервемся на новости, а потом вернемся в студию.
НОВОСТИ.
РЕКЛАМА.
С. Крючков― Мы продолжаем. Это «Разбор полета», Вениамин Смехов, актёр. Собственно, мы говорили о том, что делает нашу жизнь горше, и том, что делает её слаще. Про театральные постановки, которые, безусловно, привносят этот привкус некой позитивной доминанты в жизнь. О Любимове много говорили. Уход Любимова, вольный или невольный, и последовавшее решение оставить театр, на некоторое время уйти в «Современник» - оно не была среди таких, которые каким-то образом поломали размеренное...
В. Смехов― Это правда, что это одна из трещин в более-менее, на какое-то время, ровном пространстве жизни. Но это случилось, когда верховной партийной власти удалась их интрига. Они всё-таки Любимова изгнали. Фактически сделали его невольником-эмигрантом и исключили его имя из всесоюзного обихода, так сказать. С этим нельзя было мириться, а по-другому нельзя было. Поэтому мы оказались в рискованном положении — и Филатов, и Боровский, и я. Кто-то просто ушёл сразу, как Боря Хмельницкий и Лёня Ярмольник.
А для меня Эфрос, о котором сейчас должна идти речь, который согласился заменить Любимова, был одним из 3 самых любимых режиссеров. Иногда даже после Фоменко на втором месте, иногда на третьем после Любимова. Это был очень любимый человек. И он, или уговоренный кем-то, или ещё что-то, таким образом разделался со своим имиджем, потому что с ним тогда перестали здороваться многие его друзья из числа великих, знаменитых.
Когда через 1,5-2 года после этого наступила перестройка, в «Континенте» было огромное письмо, подписанное и Ростроповичем, и Любимовым, и Войновичем — нашими великими эмигрантами. Но мы этого ничего не чувствовали. Мы чувствовали только так: у нас папа, которого выбросили. Он жив, и на его место становится его брат — то есть Эфрос. Брат, который в этом театре ставил «Вишневый сад», замечательный спектакль. Они разные как режиссеры. Анатолий Васильевич — храни Господь его и память о нем.
Конечно, этот случай расколол очень сильно всю театральную и околотеатральную общественность, потому что те, кто любя Эфроса, терпеть не мог «Таганку» (их было очень много), и наоборот. Понимаете, это как Мейерхольд и Станиславский. В 20-е годы обожатели Мейерхольда смеялись над «правдистами», глубокомысленными мхатовцами. А мхатовцы издевались над «марионетками Мейерхольда». Это очень сложная материя, и просто так её ни в радиопрограмме, ни в каком-то коротком письме не поймёшь. Но факт тот, что в семью был назначен сверху человек, который всегда был независим тоже и даже был враждебен этой советской системе соцреализма.
В.Смехов: Звук испортил смысл кино как живописи в движении
Но Анатолий Васильевич, сам по себе великий художник Эфрос хотел сделать что-то другое. Он это и сказал в первый же день. Другое дело, что те, кто его привёз, партийные начальники, были ошарашены тем, каковы ученики Любимова. Потому что ни один не встал. Такого никогда не было. Предупредили заранее, есть приказ: «Любимов — непроизносимое слово, оно теперь имеет политическое, а не художественное звучание. А согласился прекрасный Анатолий Васильевич Эфрос, которого вы любите. Вот он теперь ваш».
С. Крючков― А у Эфроса была возможность отказаться быть привезённым в театр?
В. Смехов― Конечно. Я это знал от тех, кого я хорошо знал — от его друзей. Товстоногов, Ульянов, Ефремов — все трое говорили Анатолию Васильевичу категорически «нет». И он мог. Но ему самому нужно было уйти из своего, у него там что-то было не так. Там много всего было такого. Это было трагично. И моё участие там было совсем острым. Я произнес речь в день его назначения при всей нашей труппе, при всех. Так хотели мои товарищи — чтобы я что-то сказал. Ещё и потому что Боровский, Демидова и я были в дружеских отношениях с семьей, с Наташей Крымовой, великим театральным писателем, и с Анатолием Васильевичем.
Так что это была трагедия. Но что делать — её трудно перевести на какой-то общий язык. Но это было так. И я, и Галка, моя Глаша — мы были готовы уехать куда-нибудь. Почему-то мы решили в Тулу учителями. Потому что я понимал, что на мне «висит». За мной ездила машина КГБ. Вот такое назначение в театре, понимаете? Ситуация в театре, когда за тобой следят. Кто-то пустил слух, что я сожгу себя в день рождения театра, 23 апреля.
В 20―летие правительство перекрыло нас, сделало «закрытыми дверями». В «Таганку» нельзя было войти в этот день — боялись. Чего боялись? Боялись, что люди, которые занимаются нежным делом, вышиванием в искусстве, пойдут против органов. Это боязнь протестов — может быть, да. Потому что в том, как Любимов строил театр, уже был протест. Как и Ефремов - «Современник», как Товстоногов — БДТ, как Эфрос - «Ленком». Это всё были неугодные люди для большевистского командования.
М. Максимова― А эти опасения на чем-то строились, или просто боялись любого шороха?
В. Смехов― В 1984 году боялись, что что-то будет там: что Любимов начнет что-то говорить. Выдавать тайны. Например, что все главные люди — дураки. Это была большая тайна.
С. Крючков― Никто и не догадывался.
В. Смехов― Да. Он это говорил про министра культуры, он это говорил про главного человека в ЦК, который занимался искусством. Называл их всякими... Но это было до того, как его изгнали. Это было в Лондоне. Но неважно, это большая история. Наверное, было задание следить за теми, кто может что-то не то сказать, а еще краше — дать интервью западной радиостанции. Поэтому за нами ездили. «За нами» я говорю, но в основном за мной, потому что я, как вы видите, разговорчивый.
С. Крючков― Вениамин Борисович, а вот не будь «Таганки» в вашей жизни и в жизни нашей страны, какой была бы наша страна и какой была бы ваша актерская жизнь? Вот вы можете себе представить такой проект — пусть фантазийный, но тем не менее...
В.Смехов: Театр — это словесное искусство прежде всего
В. Смехов― У меня папа, Борис Моисеевич Смехов, был знаменитый профессор Плехановского института. В Плехановке даже есть аудитория его имени — к 100-летию его, его уже не было на свете. Он пришел с фронта весь сплетенный речью с Пушкиным, Маяковским, Брюсовым, Козьмой Прутковым, Твардовским. С самого раннего, с 5 лет жизни я понимал, что только стихами можно выразить что-нибудь. Я этого не осознавал, но так получалось. И что бы ни было дальше, всё равно — и в школе, и дальше... Конечно, это страна поэзии — и песни, и даже проза. Петр Фоменко ставил много разных спектаклей, но они все... Кстати, и «А зори здесь тихие», великий спектакль Любимова — было ощущение, что это высокая трагическая поэзия, хотя это проза.
Что еще сказать по поэзии вам сказать?
С. Крючков― Поэзия и сегодня не выходит из вашей жизни — и ЦДХ, и...
В. Смехов― Она не выходит из жизни нашей страны. Я уже из-за этого своего недуга сладкого попал в жюри, и в председатели жюри. Вот Валерий Прокошин, например — знаете? Великий русский поэт. Он очень рано ушел из жизни. А я вот вчера взял — пришёл мой средний внук, Аликин старший сын Артём Смехов, который учится по своей воле в Плехановском университете. Артёмка сидел, был обед у нас, и он сказал (он был на моем вечере): «Куда девались эти поэты? Поэты у нас сейчас — рэп». Он занимается рэпом, талантливый парень и в том, и в этом. Я говорю: «Сейчас я тебе прочитаю». Я прочитал ему Прокошина, прочитал Веру Полозкову 2 стихотворения, ещё что-то.
Очень много поэзии. Но не надо обобщать. Страна и такая, и такая, и такая — а дальше выбирай сам. У меня два главных учителя: Фоменко и Полунин. Вот у Славы Полунина, у нашего с вами любимого «асисяя» есть замечательная книга. И главные слова там: «Собирай рядом только тех, кого хочешь обнять». И когда у него спрашивают: «Кто твои враги?», он говорит: «А я их никогда не видел». «А злые люди вокруг?» - «Какие злые? Я не видел». Потому что действительно, собирай рядом только тех... Это и мой принцип жизни.
Поэтому я, наверное, должен сейчас сказать вам о главном — о Пушкине. Фоменко — это Пушкин и музыка. Всё, что он делал гениального в театре, на телевидении, в других театрах — даже «Без вины виноватые», шедевр моей альма матер, Театра Вахтангова — это всё была так или иначе поэзия. И сегодняшний наш разговор с вами — тоже.
Пушкин. Вот буквально через несколько дней мы будем репетировать с блестящими музыкантами Большого Театра, солистами, оркестром. И такой знаменитый музыкант, он же литератор Владимир Зисман придумал такую композицию: я читаю и разыгрываю «Сказку о Золотом Петушке», кувыркаясь в блаженном идиотизме (это главный призыв Фоменко — кувыркаясь в блаженном идиотизме), счастливый, изображаю и Дадона, и петушка. Потом идёт какая-то музыкальная отбивка — и уже «Моцарт и Сальери». Замечательно придумано в музыке, где есть и моцартовская прекрасная музыка, и прекрасная музыка Сальери, и возможность умному зрителю размышлять о том, почему Пушкин взял эту версию гибели Вольфганга Амадея Моцарта.
В.Смехов: Русское немое кино давало сто очков вперед многому в мире
Значит, это будет моё анонсирование добровольное, да?
С. Крючков― 9 ноября в ЦДХ.
В. Смехов― А вот Стасик знал! А Марина не знала. 9 ноября в городе Москве, в ЦДХ — Центральный дом художника на Крымском Валу. Это будет вечер, который называется «На фоне Пушкина». Там будет 2 части, о которых я сказал. Будут выдающиеся музыканты и два потрясающих певца: его я не запомнил, а она — Ионова из «Новой оперы».
Дом художника — это, в общем-то, очень дорогое для меня место по многим причинам. Я рад, что мы там играем. А до этого, 5-го мы будем в Жуковском с этим спектаклем. А после 5-го и после Дома художника — в Зеленограде, 11-го числа, и 25-го в Соборной палате на Лиховом переулке, дом 6. Мы с вами вместе вспоминали.
С. Крючков― Свято-Тихоновский православный университет.
В. Смехов― Начинается со слова на «п»: Православный Свято-Тихоновский университет.
С. Крючков― Вениамин Борисович, когда мы говорили о появлении вас на «Таганке»... В 1963-м это произошло?
В. Смехов: В 1964―м.
С. Крючков: В 1964―м. Вы упомянули, что отчасти это стало возможным (сам этот театр как таковой) постольку, поскольку, как вы выразились, скопытился тиран. В прошлом году появилась такая комедия, черная комедия «Смерть Сталина». Насколько я знаю, вы там озвучивали Молотова. И вы довольно часто принимаете участие в акциях «Анти-Сталин» в Сахаровском музее. Для вас эта тема существенна в жизни?
В. Смехов― Ну вот надо было, чтобы родился Стасик и чтобы стал подсчитывал то, что я не умею считать. «Вы знаете, Вениамин Борисович, я насчитал: вы 894781 раз произнести слово «сволочь». Скажите, пожалуйста, это что, вас так воспитали?». Значит, вопросы о Сталине — они не к ночи, вообще говоря, эти вопросы. И надо закрывать уже эту тему, потому что тот, кто уничтожал своих граждан, уже не заслуживает долгого разговора. Уничтожить миллионы людей — по количеству сопоставимо с уничтоженными во время войны. Значит, это война, которая, к сожалению, отчасти продолжается. Хотя мечта любого нормального человека искусства, ради чего искусство и существует — из 3 букв: мир. Это равновесие, это покой — на что и каждая из наших мам нас родила, и Господь Бог распоряжался нами, поскольку Бог — это любовь.
И, кажется, на этом можно поставить точку. Однако вот сейчас только что говорили о расколе, ещё о каких-то ужасных новостях. Ну как с этим мириться? Только тем, что пойти через несколько дней, 24-го — приезжает Слава Полунин, и рядом с ним будет Гидон Кремер. Вот 2 гениальных человека. Попадете? Я уже записался. Обязательно утешусь.
С. Крючков― Будем искать равновесие.
В. Смехов― Стасик всё равно задел меня придирками к тому, что я почему-то люблю стихи. Ну, я шучу, всё нормально. Всё равно без этого никуда. Когда мама вас качает, она говорит опять, опять и опять, повторяет — она же стихи читает! Когда ваш начальник, Лёша, говорит: «Ну сколько раз я буду повторять — не курите вы!»... Сейчас он уже так не говорит?
В.Смехов: Любимов был с самого начала подвержен восторгам в адрес русского авангарда
С. Крючков― Нет.
В. Смехов― Но все равно он говорит стихами. И вы у меня спрашиваете. Поэтому давайте так: «На фоне Пушкина» - хотите, я прочитаю?
С. Крючков― Да.
В. Смехов― Окуджава.
На фоне Пушкина снимается семейство. Фотограф щелкает — и птичка вылетает. Фотограф щелкает, но вот что интересно: На фоне Пушкина — и птичка вылетает!
Все счеты кончены, и кончены все споры. Тверская улица течет — куда, не знает. Какие женщины на нас бросают взоры И улыбаются... И птичка вылетает.
На фоне Пушкина снимается семейство. Как обаятельны для тех, кто понимает, Все наши глупости и мелкие злодейства На фоне Пушкина — и птичка вылетает.
Мы будем счастливы — благодаренье снимку. Пусть жизнь короткая проносится и тает. На веки вечные мы все теперь в обнимку На фоне Пушкина — и птичка вылетает...
С. Крючков― «На фоне Пушкина», 9 ноября в Центральном доме художника Вениамин Смехов с программой...
В.Смехов: Я бы не стал актером, если бы не было стихов
В. Смехов― «На фоне Пушкина».
М. Максимова― Потрясающе. А у меня знаете какой вопрос интересует: вы как-то в одном из интервью сказали, что вы своим детям не рекомендовали быть актерами. Не хотели бы этого, по крайней мере. А почему?
В. Смехов― Любой уважающий своих детей родитель, мне кажется, должен удерживать детей от худшего, что может быть.
М. Максимова― То есть вы сейчас говорите, что вы пожалели, что стали актером?
В. Смехов― Нет-нет, я этого не говорил. Я вам сказал только то, что я сказал. Речь идет о детях. Детям надо говорить, что не надо соблазняться фантиками. Тем, что человек там мелькнул в сериале и его уже на улице узнают. Не надо этого делать! Это всё мгновенно пройдет. Что пройдет, то станет мило. А если несмотря на сопротивление родителей, несмотря на отговоры ребенок все-таки идет...
Ну, в моей жизни: у меня любимая старшая дочь Леночка. Лена Смехова. Она писатель, и очень успешный. Младшая дочь — Алика Смехова. Конечно, ближайший мне человек по всему: и по профессии своей, и по тому, что все эти изгибы биографии и карьеры — всё это отдавалось в моем сердце. Так вот и ту, и другую дочь я готовил к тому, что идти надо в приличные профессии, а не туда, где на каждом шагу может быть несчастье. Актеры и особенно актрисы живут в подвешенном состоянии. Увидит их режиссер, разглядит? Ну что я вам буду говорить, вы всё это знаете. Сколько замечательных актеров сидит без работы! А сколько незамечательных ежедневно что-то исполняют.
Это сегодняшний промежуток. Мы живем, конечно, не во времени, а во временном промежутке, потому что такого отношения к человеку — такой небрежности, презрения к человеку — с которым мы встречаемся на каждом шагу... Это все какая-то неудача установки. Но она есть, эта установка. Она заповедана Богом. Там, где его почитают, там и живут нормально.
В.Смехов: Любимов говорил, что жанров нет — их надо искать. Каждый раз надо искать жанр
А что касается отношений между людьми, то эта страна называется Россия. А Россия — это культура. Нигде в мире уважающие или знающие предмет люди не скажут: «О, экономика в России — это ого-го! Политика!... Технология!...». Нет, скажут: «Культура — это да». И поэтому те, кто запрещают, те, кто по-прежнему содержат одного из лидеров сегодняшней режиссуры Кирилла Серебренникова под арестом — это люди, которые не уважают Россию. Я считаю, что это антироссийские проявления. Потому что всё, что против культуры...
А культура — это, конечно, то, что движется. Наша культура движется. Что касается театральной культуры, то вслед за именем Серебренникова, Максима Диденко, Бутусова, покойного, но замечательного Димы Брусникина, Виктора Рыжакова, Писарева, Молочникова — молодого, чудесного, Женовача и так далее — это всё богатство.
С. Крючков― Вот так вот стремительно пролетел час в «Разборе полета» с Вениамином Смеховым.
В. Смехов― Я не виноват.
С. Крючков― Стас Крючков, Марина Максимова. Спасибо вам!
М. Максимова― До свидания!