Личный приём - 2020-10-26
И. Воробьева
―
21 час и 6 минут в столице, 23:06 в Екатеринбурге. Это программа «Личный прием» с Евгением Ройзманом. Как всегда, по традиции эта программа идет из двух городов, из двух студий. Здесь в Москве в студии «Эха Москвы» – я, Ирина Воробьева, ну а в Екатеринбурге – Евгений Ройзман. Женя, добрый вечер.
Е. Ройзман
―
Всем привет.
И. Воробьева
―
Смотреть нас можно в Ютубе на канале «Эхо Москвы», еще в Яндекс.Эфире и задавать вопросы, и писать свои реплики. Ну и наши все обычные средства связи тоже в вашем распоряжении. Хочу спросить, Женя, что самое важное, с твоей точки зрения, произошло за неделю? За чем ты больше всего следил? За ковидом, за Белоруссией? За чем? За кем?
Е. Ройзман
―
Слушай, темы равнозначные – и Беларусь, и ковид, и странная ситуация – нестыковка показаний у Путина и Пескова по поводу отправки Навального. То есть много интересного. Есть за чем следить. Ну и плюс был прием, и люди обращаются с огромным количеством проблем. И есть ситуации такие этические, где надо понимать – ввязываться или отпустить. Это для меня самая большая проблема всегда была. Ну вроде я вот взрослый, мне 58 лет, огромный опыт. А есть вещи, где очень сложно принять решение. Ну поговорим, расскажу.
И. Воробьева
―
Давай про Беларусь тогда начнем.
Е. Ройзман
―
Слушай, Беларусь – конечно, очень красивая история. И когда Тихановская выдвинула ультиматум, у меня первая мысль: ну, ультиматум…а если не примут, тогда что? Ну и вдруг прозвучало достаточно разумно: общенациональная забастовка. Я думаю, что такие вещи можно говорить только по согласованию, когда ты абсолютно уверен, что так и произойдет.И я сегодня внимательно смотрел, как разворачиваются события. И из того, что вижу я, из Телеграм-каналов, из обрывочной информации и из информации из Беларуси, похоже, у них начинает получаться. Потому что такие гиганты, как завод колесных тягачей, как «Гродно Азот» – это флагманы экономики Беларуси. Если они выходят на забастовку – это очень серьезно. Мало того, они поддержаны и пенсионерами, и студентами. И сейчас люди там на улице. Правда, за ними гоняются эти лукашенковские эсэсовцы, то есть применяют совершенно разные технологии по поимке людей.
Е.Ройзман: Из того, что вижу я, из обрывочной информации и из информации из Беларуси, похоже, у них начинает получаться
Но я хочу сказать, у нас с тобой как-то был спор: хорошо или плохо, когда вдруг срывают маски и показывают всему народу, кто эти палачи, кто эти упыри, кто эти каты. И я считаю, что очень правильно белорусы делают, потому что это очень сильный сдерживающий момент для любого палача, когда с него снимают маску.
И. Воробьева
―
Нет-нет, подожди, раз уж ты озвучил, что у нас был спор, и озвучил свою позицию, давай тогда и моя тоже прозвучит. Потому что тогда получится, что моя будет по умолчанию просто совершенно противоположная твоей, хотя это неправда. Я считаю, что нельзя давать домашние адреса и нельзя непроверенную информацию бросать в интернет. Это очень плохо может аукнуться. Потому что дети этих людей не виноваты в этом. А этим детям может прилететь, потому что не все в адеквате люди. Поэтому домашние адреса таких людей давать нигде нельзя, я считаю.
Е. Ройзман
―
Все. Смотри, из того, что мы видим, пока что не в адеквате только Лукашенко и его эсэсовцы. Вот это действительно не в адеквате.
И. Воробьева
―
Не буду спорить с этим.
Е. Ройзман
―
Да. Но я полностью с тобой согласен, что это должна быть выверенная, проверенная информация. Но показывать надо. Нельзя прятать лицо за масками. Когда ты бьешь свой народ и прячешь лицо за маской, и тебе это позволено по закону, этого делать нельзя. В масках только палачи. Но если палачи в масках, ну пусть тогда их знает весь народ. Другое дело, что я здесь полностью согласен, что информация должна быть проверенная.
И. Воробьева
―
Вот на этом давай спор и закончим.
Е. Ройзман
―
Да. Смотри, что я считаю очень важным. Там что-то реально происходит. Когда Лукашенко приезжал к Путину, скорее всего, были достигнуты некие договоренности, как я понимаю. Но я это видел, когда Лавров озвучивал очень осторожно, что Лукашенко было предложено все-таки вносить изменения в Конституцию и потихонечку в течение полугода-года как-то отойти от власти, снять напряжение.Судя по всему, психология Лукашенко совершенно понятна. Он готов на все вообще. Он готов продавать Беларусь, дарить Беларусь, но только чтобы оставаться у власти. Совершенно точно, что как только у него отляжет от задницы, он начнет ей крутить. То есть он мастер спорта. И было понятно, что ему нужна пауза, чтобы поискать возможности всех обмануть.
Вот то, что к нему приезжал Нарышкин – я думаю, это было прямое напоминание о каких-то достигнутых договоренностях, о выполнении договоренностей. Но вот звонок Помпео – это говорит о том, что он ищет какие-то иные пути решений, я так полагаю. Мы не знаем, о чем была речь, но, зная Лукашенко, можно предположить.
Для России ситуация такая: Беларусь, в любом случае, очень сильно в экономику России интегрирована, мы основной заказчик, основной покупатель, основные контакты. Но я бывал в Беларуси много раз, и ты бывала. И ты знаешь, там наши артисты, там наше телевидение, там русский язык. Это действительно добрые соседи и наши братья. Поэтому я думаю, что страха какого-то особого нет. Беларусь не то что не способна, кто бы ни пришел к власти, все равно будут считаться с Россией, все равно как-то будут выстраивать добрые отношения. Я думаю, наши здесь могут быть спокойны.
Но то, что сейчас делает Лукашенко… Вот эта история, когда он собирался вот этот вот митинг собирать большой, они людей не сумели собрать, они были вынуждены отказаться от этой идеи. Потом вот эта постоянная невынужденная жестокость дикая, звериная, она говорит о том, что они находятся в растерянности. И сейчас если митинги, вот эти выходы будут массовыми, и если большая часть предприятий поддержат забастовку, у них есть все шансы.
И знаешь, Ирин, все время звучит, люди, настроенные решительно, дают советы типа: выходите все, лучше умереть стоя, чем жить на коленях и так далее. Ну легко отсюда давать такие советы. Но я думаю, можно просто переформулировать, что лучше жить стоя, чем жить на коленях. И, в общем-то, у них может все получиться. И дай бог, чтобы у них получилось. Я понятно же говорю, да?
Е.Ройзман: Он готов продавать Беларусь, дарить Беларусь, но только чтобы оставаться у власти
И. Воробьева
―
Да, вполне. Давай к другим темам перейдем. Тут много, кстати, вопросов по этому поводу. В Екатеринбурге вот эта история, когда вытолкали из автобуса мужчину, который, если я правильно понимаю, отказался маску надеть. И там мэр сказал, что можно выталкивать из транспорта людей. Это как понимать, интересно?
Е. Ройзман
―
Смотри, на самом деле, конечно, за тем, что ты говоришь, необходимо следить. Но надо понимать следующее. В Испании не дай бог ты выйдешь без маски в людное место, то есть тебя люди одернут сразу же. То есть никто не станет смотреть вот так спокойно, если ты ходишь без маски. В Японии ну невозможно встретить человека без маски. Просто невозможно встретить. Смотри, очень интересный момент. Для всех просто говорю. Масочный режим во всей Европе везде. Это обязательно. Это просто уважение к окружающим, кроме всего прочего. То же самое появление без маски – это вызывающее неуважение к окружающим.Смотри, Япония – их 128 млн, нас – порядка 140 млн. Приблизительно мы одинаковы по количеству. Но у них плотность населения в 40 выше, чем в России. При этом у нас где-то 1% зараженных (1 450 000 – 1 470 000), а в Японии – менее 100 тысяч зараженных. Мало того, у них 1600 умерших, а у нас только по официальной статистике около 26 тысяч. Представляешь, разница какая? В Японии все открыто, в Японии работает все. Но они все в масках. Все. Ну и таких примеров можно привести достаточно. То есть маска – это очень серьезно. Маска действительно спасает.
Понимаешь, сейчас становится ясно, что наиболее заразный человек до того момента, пока у него не появились явные симптомы. То есть наиболее заразный тот человек, у которого началось, но он об этом не знает. Он наиболее заразный. И конечно, маска действительно защищает, защищает по-настоящему. Но почему у нас не получается? В этом плане меры принимаются, но они принимаются позднее. И Россия сейчас очень похожа на того динозавра, которому полгода назад хвост откусили, а он сегодня вдруг об этом задумался.
В чем заключается основная проблема, на мой взгляд. Почему я говорю? Я об этом много думаю и слежу, и знаю. Риторика власти расходится, не соответствуя серьезности ситуации. В то время, когда люди должны быть мобилизованы и понимать, что происходит, проводят парад, проводят голосование по обнулению. Говорят, ничего страшного. Официальные заявления: «Мы победили коронавирус». Официальные заявления с сумасшедшим пиаром о том, что у нас появилась вакцина, и вот сейчас еще будет вакцина, и еще вакцина. Ну это расхолаживает.
Мало того, появление первых лиц на публике без маски – это точно так же расхолаживает. Все интернет-СМИ обошла вот эта вечеринка у Пескова, где все в обнимку, танцуют, пляшут, отдыхают – ни одной маски, – это тоже. В Москве ночные клубы – тоже нет масок. И когда людей начинают заставлять надевать маски вот в такой ситуации… Понятно, что есть люди умные, которые понимают, что надо беречься, несмотря ни на какую риторику. Но в целом страна не реагирует, потому что она видит совершенно иное.
И самое важное, что я хочу сказать. Вот здесь государство вот эту пропаганду и победную риторику когда запускает в массы, они обнуляют градус сопротивления граждан. Скажем так, здоровье и жизни граждан приносятся в жертву победной риторике и пропаганде. Абсолютно сознательные действия. Но когда вдруг граждане говорят: «Да мы не будем надевать эти маски, потому что засчет этого кто-то обогащается», ну нет проблем, ты же лекарство покупаешь – кто-то же обогащается; ты же машину покупаешь – кто-то обогащается. Маска – это спасение. И уже многими это доказано.
Но, Ирина, самый страшный случай, который меня задел… Ну ты, наверное, видела – по Москве в метро винтят людей, за руки и за ноги выносят и так далее. Ну не получается по-другому до людей достучаться. Это дикое совершенно действо. Но полицейское давление должно быть. Но это не должно быть террором.
И самая яркая ситуация для меня в городе Березняки, где мужик с 4-летней дочкой, он трезвый, нет маски, отказывается надевать. Можно разговаривать, сказать: «Не позорьтесь. Вы с дочерью. Это очень важно. Пожалуйста, наденьте маску». Вместо того его начинают заламывать и в присутствии 4-летней дочери просто ломают, втыкают в землю два здоровенных мужика. И вдруг до меня доходит одна вещь. Вот у меня четыре дочери. Каждая дочка воспринимает своего отца как самого сильного, самого хорошего, самого справедливого.
Е.Ройзман: Используйте маски в общественных местах. Кроме защиты, это просто демонстрация уважения к своим согражданам
И вдруг, представляешь, вот у 4-летней девочки просто мир рушится, когда ее отца не глазах втаптывают в землю. Дикая совершенно ситуация. И самое страшное – она невынужденная абсолютно. И вот эта отговорка, что нецензурно выражался в общественном месте – это самая общая отговорка. Это задерживают любого человека – трезвого, глухонемого, любого. И всегда в протоколе пишут: «Нецензурно выражался». Ну просто чтобы обосновать задержание.
Поэтому ситуация совершенно дикая. Но надо понимать, государство запоздало с этими мерами. Ситуация реально ухудшается. И для того, чтобы люди надели маски, я скажу, что надо сделать, просто как в прошлом мэр города, который понимает вот эту ответственность. Сделать нужно очень просто. Надо взять и один раз показать обращение врачей из Курганской области, где ничего не могут сделать, показать врачей, которые по полгода в красной зоне работают, с ног валятся, показать, как умирают люди на ИВЛ, как это делается, и просто показать, как забиты морги и как трупы хранят в коридоре, потому что их некуда складывать. Я считаю, вот это было бы честно. Предупрежден – значит вооружен.
И чтобы никого не пугать, скажу очень серьезную вещь. Ситуация действительно гораздо хуже, чем она была летом, раза в полтора даже по официальной статистике (она расходится). Сегодня был очередной рекорд – 17 347. Но вы должны понимать, что это всего-навсего официальная цифра. На самом деле ситуация сложнее. Поэтому относитесь серьезно. Берегите себя. Используйте маски в общественных местах. Кроме защиты, это просто демонстрация уважения к своим согражданам. И постарайтесь не заболеть и не заразить никого. Это очень важно.
И. Воробьева
―
Два вопроса в связи с этим. Во-первых, ты так и не ответил на вопрос, нормально ли, что власть призывает граждан выталкивать из транспорта тех, кто без маски. Считаешь ли ты это нормальным?
Е. Ройзман
―
Коротко отвечу, Ирин. Конечно, с позиции главы города нельзя сталкивать людей лбами. Ну, нельзя. Можно стыдить, уговаривать, можно нацепить маску и целый день кататься в автобусе, чтоб тебя все видели. Но понятно, что такие вещи – просто, я считаю, конечно, нелепо и сказано в сердцах. Конечно, нельзя этого делать. Но люди начинают высаживать сами.
И. Воробьева
―
И второй вопрос, связанный с этим. Считаешь ли ты, что проблема могла бы решиться, если бы полицейские вместо того, чтобы входить в тесный контакт с людьми без маски, просто бы им выдавали маску? Я понимаю, что штрафные санкции, силовые санкции – вот это все, наверное, работает. Но было бы проще (или не проще), если бы таким людям выдавали бы маску и просили бы ее надеть.
Е. Ройзман
―
Ирин, это было бы справедливее, честнее, это было бы просто по-человечески. Смотри, очень интересный момент. Во Франции 135 евро – нахождение на улице без маски. Но к тебе подходит полиция, и если достал маску и надел, то с тебя никто этот штраф не просит. Если у тебя нет маски, тебе дадут маску, ты ее нацепишь – не будет штрафа.Чем меня Москва задела, вот эти собянинские нововведения. Ну не стоит задача же у тебя казнить людей. Зачем ты направляешь всю энергию, чтоб людей казнить этими штрафами? Эти штрафы должны висеть над человеком, но они не должны его бить по голове. Они должны побуждать к действию, но они не должны быть такими карательными мерами. Ну нельзя так. И так у людей сложная ситуация у всех.
И. Воробьева
―
Да, здесь я совершенно согласна. Я вообще этого не понимаю и не понимала в период самоизоляции, когда там людей, вышедших с собакой погулять, задерживали, тащили по земле и так далее. Все это очень странно выглядит. И до сих пор почему-то власти не понимают, что такие меры не работают, а только вызывают большое отторжение.Спорить с чатом – я сейчас обращаюсь к тем, кто пишет нам сообщения – спорить с кем-либо по поводу того, нужны маски или не нужны, мы не будем, потому что я и Евгений Ройзман считаем оба, что маски необходимы в первую очередь, соглашусь с Евгением Ройзманом, в качестве уважения к другому человеку, поскольку вы его защищаете, а не себя защищаете в первую очередь. В общем, давайте мы на этом спор про маски завершим.
Е. Ройзман
―
Ирин, два слова буквально. Я перед передачей сейчас разговаривал с несколькими главными врачами. Я говорю: «Буду с людьми общаться. Что сказать?» Они говорят: «Женя, попроси, чтобы носили маски. Это очень серьезно». Ну вот просто передаю.
И. Воробьева
―
Да. Ну и в очередной раз, пожалуйста, если нас слышат люди, которые принимают решения, лучшим выходом, как мне кажется, было бы, конечно, маски раздавать тем людям, которые без них. Это проявило бы заботу о людях с вашей стороны, и не было бы такого отторжения, по крайней мере, какое есть сейчас. Хорошо. Давай тогда к приему, поскольку мы уже много времени потратили на другие темы.
Е. Ройзман
―
Слушай, прием…идет просто поток какой-то. Смотри, первый просто случай, чтобы не забыть. С Вологодской области люди написали. У них в Нюксенском районе, там село Нюксеница… Кстати, знаешь, нюкса – это белка. Видимо, оттуда название. Вертолет летел с Вологды в Великий Устюк и упал в реку. Одного человека нашли, владельца вертолета, а трех человек не нашли.И люди пишут: «Вам говорят все, что идут спасательные операции. Никаких спасательных операций нет. Родственники прилетели, ходят по берегу, ходят по деревням, спрашивают. Но уже ищут тела, на самом деле. Уже, конечно, ищут тела». И если кто-то нас слышит, вот такая история в Вологодской области. 20-го упал вертолет, и до сих пор не найдены люди.
И. Воробьева
―
Тут есть мне пару слов, что сказать. Во-первых, действительно, вертолет упал. Он зацепился за провода. И это очень большая проблема. Это, на самом деле, самая частая причина авиакатастроф с участием легких вертолетов, потому что в нашей стране до сих пор провода не маркированы специальными такими шариками, которые на проводах видно с высоты, потому что провода с высоты не видно вообще. Они просто невидимые, их не видно с высоты.Что касается вот этих сообщений о том, что никто не ищет. Давайте так, я очень хорошо понимаю, что это необходимо найти погибших, чтобы попрощаться, чтобы похоронить своих близких. Это очень-очень важно. Но и я не могу говорить ничего за официальных спасателей, я не знаю, работает ли там МЧС или местные власти, но точно знаю, что там работали добровольцы и «Лиза Алерт», и есть такой замечательный отряд «Доброволец» (это водолазы, которые в данном случае, разумеется, очень-очень пригодились).
И я видела отчет работы добровольцев водолазов, которые буквально 24-го там были. То есть эти люди в 4 утра выехали из Москвы, в 9 приехали туда на место и там работали до 5 вечера. И свернули поисковые мероприятия просто по погодным условиям, поскольку там был снег с дождем и сильный порывистый ветер. То есть там, в любом случае, ведутся какие-то работы, и добровольцы помогают. Что касается официальных властей, ничего сказать не могу. Но еще очень коротко скажу, что это довольно частая история, когда очень быстро сворачивают поисковые мероприятия, и погибших не ищут, считая, что это не так важно, как найти живого. Но это очень-очень важно.
Е. Ройзман
―
Смотри, по приему еще. Две сложнейшие этические ситуации. Я уже рассказывал, что нам удалось из приюта достать двух детей. Наш юрист Саша Шумилов ходил в суды. И судились с опекой. И сумели договориться, что сняли с матери ограничения в правах и вернули двух детей, которые находились в этом приюте в «Каравелле».
И. Воробьева
―
Да-да, ты рассказывал. И все очень переживали.
Е. Ройзман
―
Да. Получилась ситуация. Но по этим следам пришла еще одна пара. Именно пара пришла по этим следам. И говорят: «Смотрите, вот мы увидели. У нас ситуация такая же – тоже год в приюте дети: мальчик и девочка (девочке 7 лет, мальчику 10 лет)». Ситуация такая. Девчонка осталась без мужа. У нее двое детей. И сошлась с взрослым серьезным мужиком. Он этих детей усыновил. И вдруг дедушка родной этих детей узнает, что он их бил. Он забирает, фиксирует след от ремня. И опека возбуждает, забирает детей и детей помещает в приемник в этот. Но родительских прав не лишает. Ограничение в родительских правах. Детей забирают.И вот они пришли. И вот они разговаривают с нашим юристом. Я сел со стороны посмотреть. Юрист Александр спрашивает (он человек опытный): «Как получилось?» Он говорит: «Я действительно ремнем, но я так через одежду, несколько раз ударил девочку». Он говорит: «За что?» «Она, - говорит, - деньги у меня воровала из кармана. Но парня я не бил ни разу. Парня пальцем не трогал». Но я со стороны сказал: «Понимаешь, когда дети чужие… Ну своих-то нельзя бить, а чужих-то вообще нельзя бить». Но девчонка, видно, его любит, за него держится.
Но у него такое понятие воспитания. Вполне возможно, что его били. Как в свое время у меня там в ситуации в такой один человек сказал: «Ну видишь, я сына бил. Дак смотри, какой хороший вырос».
И. Воробьева
―
Кошмар. Боже мой. Это же ужасно.
Е. Ройзман
―
Послушай, многие родители могут так сказать. Знаешь, материнский подзатыльник никто не отменял. Скажут: «Ну ничего. Нас же били в детстве и ничего. Вот смотри, хорошие выросли». Я не знаю, что у него в голове.Но дальше произошло следующее. Парень из приюта сбежал. То есть его били и заставляли там мочу пить. То есть вот в такую ситуацию попал. И просто сбежал из приюта. То есть приют оказался вовсе не таким сладким. То есть дома все-таки было лучше.
И вот мы сидим сейчас – юрист наш Саша Шумилов и я – и мы думаем, браться нам за это дело, не браться. Мы не можем понять ситуацию. В нее надо вникать, ее надо почувствовать. Чтобы ее решать, должно быть ощущение правоты.
И. Воробьева
―
Прости, пожалуйста. Мы вынуждены прерваться. Просто на середине программы. Но мы прям вот с этого момента начнем после перерыва. Есть пара вопросов. И у тебя наверняка есть еще что сказать. Ты не успел закончить. Программа «Личный прием» с Евгением Ройзманом через несколько минут.НОВОСТИ / РЕКЛАМА
И. Воробьева
―
21 час 34 минуты в Москве, 23:34 в Екатеринбурге. Продолжается программа «Личный прием» с Евгением Ройзманом. Перед перерывом Евгений Ройзман рассказывал историю с приема. Я бы хотела немножко побольше вопросов позадавать. То есть правильно ли я понимаю, что у этого мальчика дома бьют, в интернате, куда их забрали – спецучреждение, его тоже бьют, унижают, и он сбежал? Во-первых, нашли ли ребенка? А во-вторых, не кажется ли тебе, что это перебор для мальчика?
Е. Ройзман
―
Смотри, когда мальчику 10 лет и вообще, уходит отец, и появляется другой мужчина, вообще, для мальчиков это шок. Я хочу сказать, что из моего гигантского опыта – через меня прошло порядка 10 тысяч наркоманов – большинство ситуаций возникло тогда, когда мальчику было 10-11-12-13, и в это время ушел отец, и у матери появился другой мужчина. Как способ привлечения внимания, создания проблем для привлечения внимания и так далее. То есть это вот то, что я видел.Поэтому я полагаю, что мальчик если у него плохо, тревожно, некомфортно, увидел какое-то сочувствие, он будет говорить то, что от него хотят услышать, я так думаю. Потому что я смотрел на этого взрослого мужика (это нормальный мужик, работяга), и он говорит: «Я честно говорю, я его ни разу пальцем не тронул». Для меня ситуация немножко подвешенная.
И наша сейчас ситуация: понять, влезаем мы в эту ситуацию или не влезаем. Я свяжусь с Уполномоченным по правам ребенка с Игорем Рудольфовичем Мороковым, узнаю, что ему известно по этой ситуации, что известно его юристам. В конце концов, если будет ощущение правоты, мы скоординируем действия и доведем до конца. Мы умеем это делать. Но требуется ощущение правоты. Пока его не будет, лучше никуда не лезть.
Но вторая ситуация у меня еще более серьезная. Два слова еще скажу. Приюты даже если хорошие, там дети из самых разных семей. Их там никто специально не подбирает. Туда ж не Нобелевских лауреатов собирают. Поэтому там бывают такие нравы, что… На самом деле, бывает ужасно. Мы сталкивались с этим. Поэтому для меня ситуация вызывающая, но не удивительная. Будем следить. Я буду рассказывать об этой истории.
У меня более серьезная ситуация, совершенно неожиданная. Сейчас прием в режиме удаленном, поэтому ты не можешь сесть и посмотреть человеку в глаза и внимательно его слушать. А вот это самое важное – глаза в глаза. И поступило обращение от женщины. Жила с мужем. Жила в квартире его сестры. Он был там прописан, поэтому она с детьми была прописана там же. Это его дети. Дети маленькие. Сыну 4 года, дочка постарше.
Она с мужем начала ссориться. То есть и он даже там поднимал на нее руку. То есть это начало ситуации. То есть она высказывает в обращении обиды, накопившиеся на нее. «А потом, - говорит, - я обратила внимание, мальчик 4-летний говорит, вот папа мне показывал, он там это… Потом, - говорит, - у дочки, мне показалось. И вот мне кажется, что он педофил, что он с детьми вступает в связь».
Е.Ройзман: Из моей практики вот за последнее время из пяти дел по педофилии реальным оказалось одно
И я ничего не могу сказать, потому что это обращение. И я вижу, что изначально она, кроме всего прочего, она чем-то еще обижена. И я боюсь… Промолчать я не могу. Отпустить я ситуацию не могу. Но и вот так вот всем ресурсом и всей мощностью в нее ввязываться я тоже не могу.
Ну и вот мы сейчас обсуждали между собой. У нас несколько серьезных юристов там думали. У нас в ближайшие дни один из самых опытных людей, кто с этим сталкивался, сядет, найдет возможность и будет долго-долго разговаривать, выяснять детали, подробности просто для своего понимания, как включаться в эту ситуацию.
Но она сложнейшая, потому что… Еще раз я проговорю одну очень серьезную вещь, чем опасны все дела по педофилии. Из моей практики вот за последнее время из пяти дел по педофилии реальным оказалось одно. Все остальные – в моем понимании, люди были совершенно невиновны. Сидит у нас тренер Алексей Сушко, которому дали меньше меньшего, правда – 6 лет. Но ему дали срок за то, что он на диванчике сидел рядом с девочкой. Причем он сидел, а она пришла и потом села рядом, еще там уснула. То есть под видеокамеру. И на видео ничего нету. Но человеку дали 6 лет. Потому что дела по педофилии – задний ход вообще никто не умеет включать.
Вторая история с Каюмовым, аспирант университета нашего, родители – преподаватели известные. Жене разрешение на выезд с ребенком не подписал – возник конфликт. Ее научили, и она на него написала. Она на него написала заявление. На собственную дочку, которую он любил. Все. И его закрыли. Потом, правда, отпустили. Но дело пойдет в суд. Дело в России, которое попадает в суд, 1 из 500 случаев – оправдательные приговоры (0,2%). Но сейчас, может, чуть побольше – 1 из 450. Ну, полегче так вот. Поэтому ждем результатов. Посмотрим.
И я разговаривал с Уполномоченным по правам человека. Она говорит: «Я столкнулась с такой вещью, что если мужчина обижает женщину, бьет, раньше она могла написать, чтоб от него избавиться, заявление на изнасилование, а потом стали писать на педофилию, потому что это безотказно». И очень хочу сказать одну важную вещь. У меня было дело, которым я занимался несколько лет. Парень с тремя высшими образованиями. На него написала заявление жена. Ей помогли ее родители. Совершенно точно, что там не было никаких посягательств на детей, никаких педофильских вообще. Но его за это закрыли. Он получил за это срок.
И мы разговаривали с Димой Муратовым. Я говорю: «Дима, вот хорошее журналистское расследование. Вот очень важно. Помогите. Потому что явно мужик не виноват». Приехали. Прожили здесь долгое время. Разговаривали со всеми, собирали подробности. А потом Дима мне позвонил и по-честному сказал: «Женя, мы не будем заниматься этим делом». Я говорю: «Почему?» А он говорит: «Я тоже считаю, что он не педофил. Но он бил свою жену смертным боем. Просто бил, издевался. И мы не будем этим делом заниматься вот ровно по этой причине».
И я его понимаю. Но этот мужик уже сейчас освободился, то есть он женат, у него другой ребенок. С теми детьми ему запрещено общаться. История тяжелейшая, трагическая. Ну вот так вот. И я Диму понимаю. И меня бы это тоже вот так остановило. Понимаешь, да?
И. Воробьева
―
Да. Не буду спрашивать подробности и ничего комментировать по поводу Муратова. Скажи, если вернемся на шаг назад, я не поняла, вот что хочет по предыдущей истории человек, который к вам пришел? То есть в чем вы можете помочь?
Е. Ройзман
―
Вот эта женщина?
И. Воробьева
―
Да, да, да
Е. Ройзман
―
Она говорит: «Я не знаю, что делать. Я бы на него написала еще тогда заявление, когда он меня бил. Но я побоялась, что там ничего не будет. И мне же еще хуже будет. А я сейчас я не знаю, что делать, когда у меня появились вот такие подозрения». Предстоит просто очень серьезно разобраться в этой ситуации. Будем разговаривать, выяснять. Если появится что-то, знаем очень сильного детского психолога, попробуем вот так вот, вплоть до экспертизы. Посмотрим.
И. Воробьева
―
К сожалению, как мне кажется, детский психолог – это первое, что вы должны сделать.
Е. Ройзман
―
Сначала надо разговаривать с матерью. Просто понять хотя бы. Понимаешь, слишком большая ответственность. Для меня же никаких проблем нет. Я от имени Фонда пишу в прокуратуру: «Так и так. Ко мне обратилась вот такая-то женщина вот с такой-то проблемой. Прошу вас принять меры прокурорского реагирования. И так далее и тому подобное». И запускаю от себя. И еще вывешиваю где-нибудь, что вот такое обращение. И этот механизм запускается. Я умею это делать лучше многих. А я потом-то что буду? То есть у меня нет уверенности. Я не знаю.
И. Воробьева
―
Но это действительно очень тяжелая ситуация в том смысле, что да, мы знаем, как это все происходит, с одной стороны. С другой стороны, ни ты, ни твои помощники не могут проводить расследования. Вы же не правоохранительные органы. Поэтому тут вообще какая-то ситуация… И не очень понятно, что делать.
Е. Ройзман
―
Ирина, ситуация такая. Я понимаю все механизмы, чтобы это дело закрутилось очень быстро и по-настоящему и никуда не делось. Но при этом у меня очень большой опыт. И я понимаю, что человек может быть ни в чем не виноват. Но если шестеренки эти закрутятся, его оттуда не вытащить. И вот такая вот пауза возникла. Попытаемся понять, разобраться.
И. Воробьева
―
Но это чудовищно, конечно.
Е. Ройзман
―
Ну конечно.
И. Воробьева
―
Давай дальше пойдем. Еще про прием. Потом пара вопросов от слушателей.
Е. Ройзман
―
Слушай, помнишь, я рассказывал историю про Марию Ивановну?
И. Воробьева
―
Которая карточку банковскую нашла?
Е. Ройзман
―
Да, нашла карточку.
И. Воробьева
―
Как у нее дела?
Е. Ройзман
―
Короче, на контакте со всеми. Следим за ситуацией. Дело это прекратить невозможно. Это дело совершенно точно пойдет в суд. Оно уже расследовано. Оно совершенно точно пойдет в суд. И это все уже будет вынесено в суд. И для меня еще раз ситуация. Вот человек прожил жизнь. Причем жизнь безупречная, работал всю жизнь и уважаем. Вот просто вот такой соблазн.Ну и конечно, девки молодые, которые видят, что перед ними старуха. Ну зачем вам в эту ситуацию лезть? Ну скажите: «Бабушка, это надо вернуть. Это чужое». И они ее соблазнили, и она соблазнилась. И вот так вот получилось. Очень такая история. Я расскажу, чем закончится суд. Понятно, что, скорее всего, всем будет штраф, все возместят. Но это уже обратно не запихивается. Даже вот такая вроде бы история, ее уже обратно не спрятать.
И. Воробьева
―
Помнишь, по-моему, неделю назад как раз мы тоже обсуждали, написал тебе какой-то один из твоих читателей о том, что большая проблема дефицита лекарств для онкобольных. И мы это ровно неделю назад обсуждали. Вот сегодня российские благотворительные фонды обратились уже к президенту, потому что проблема очень острая – критическая нехватка 26 необходимых для лечения рака препаратов. Как ты думаешь, удастся ли таким образом хоть что-то сделать?
Е. Ройзман
―
Ирин, это первое правило, что когда что-то происходит, конечно, надо это выносить на суд общественности, на суд всех граждан и лишать права на незнание, чтоб потом там человек в бункере не мог сказать, что он не знал. То есть надо лишать права на незнание. 20 благотворительных крупнейших фондов – это серьезно, это огромное количество народу за ними стоит и большой авторитет. И конечно, государство обязано в этой ситуации отреагировать.Там ряд нюансов. С одной стороны, импортозамещение и вот эта обязательная маркировка лекарств (там по 50 копеек с упаковки). Здесь все в куче. Но я надеюсь, что это все решится. Но у нас кроме собственно нехватки лекарств, у нас сейчас ситуация, связанная с ковидом. У нас плановая медицина далеко-далеко на задний план отошла. У нас, допустим, 40-я больница. Там 25 операций в день по онкобольным. Ну вот провели последнюю и закрылось отделение. То есть онкологи сейчас не будут оперировать. А потребность огромная. Хоспис не работает. Травму закрыли. Представляешь, гололеды начинаются. Травму закрыли, под ковид перевели.
И. Воробьева
―
У вас в Екатеринбурге травму закрыли?
Е. Ройзман
―
Да, у нас в Екатеринбурге самая большая больница (36-я) – ее полностью отдают под ковид. Но такого много. Это везде. Ну роддомы забирают в некоторых местах. И вот это обращение курганских медиков, которые говорят: «У нас ад. Помогите», прямо обращение к президенту – это очень серьезно. Ну вот сегодня из Шадринска мне позвонили, Курганская область. Они говорят: «Жень, так у нас нет аппарата КТ ни одного на весь город». Поэтому ситуация серьезная. Еще раз, пользуясь случаем, скажу, что надо беречься.И очень важный момент по медицине. Помните историю про нашего Мишу Бахтина. Замечательный стойкий мальчик со СМА, которому сейчас исполнилось 3 месяца. Его перевели в Центр Войно-Ясенецкого в Москву. И мне родители говорят: «Женя, небо и земля, какое было отношение, какой подход здесь. Там в реанимацию не пускали, с родителями не разговаривали, информации нет. Нас перевели в Москву. И вдруг мы увидели совершенно иное отношение, совершенно иную инфраструктуру, техническую оснащенность, другой подход».
А я же патриот Екатеринбурга, екатеринбуржской медицины. Я этих врачей большинство вообще лично знаю. И я им говорю: «Вы поймите, разные ресурсы, разные возможности. Люди загнанные. Здесь штатное расписание совершенно иное. Врачей не хватает. Это не потому, что врачи плохие, а потому, что денег нет. Потому что страна слишком сильное отличается от Москвы. Скажем так, Москва слишком сильно отличается от всей страны. И то, что сейчас в Москве и такое отношение, оно должно быть везде от Камчатки и до Калининграда.
Но на это нет никаких денег, потому что регионы действительно бедные. А регионы бедные не потому, что работать не умеют, а потому, что финансовое удавление регионов – это основа политического менеджмента страны. Потому что чтобы регионы были послушные, встраивались в вертикаль, управляемые, их надо поддушивать, потому что они должны деньги просить и все время чувствовать зависимость. И вот с этим все связано. И проблемы сейчас с ковидом в регионах с этим связаны напрямую. Это просто деградация управления, кроме всего прочего.
Е.Ройзман: Регионы бедные потому, что финансовое удавление регионов – основа политического менеджмента страны
И я, пользуясь случаем, хочу сказать. Первое. По Мише Бахтину. Нам общими усилиями удалось собрать уже 50 млн. Мише 12 ноября будут ставить последний укол «Спинразы». Загружают его «Спинразой». Я хочу еще раз поблагодарить Фонд Лисина, потому что только благодаря им стало это возможно, потому что они проплатили. Мало того, мать сегодня позвонила и сказала: «Представляешь, захожу к Мишке в реанимацию, а он руку в рот засунул, тянет руку, пальцы сосет». У него же вообще руки не шевелились, представляешь? Ну ожил мальчик на глазах. И наша задача сейчас – дособирать эти деньги, упереться, дособирать, чтобы Мише Бахтину поставить один угол «Золгенсма», который вернет ему жизнь.
Поэтому, Ирин, если что, давай реквизиты дадим. Можете просто написать «Миша Бахтин» в поисковике, можете посмотреть Фонд Ройзмана. Там у нас основной сбор по Мише. Родители пишут каждый день его. Там есть реквизиты родителей. То есть все у нас получается. И я хочу поблагодарить всех врачей и в Екатеринбурге, и в Москве, которые этим парнем занимаются и спасают ему жизнь. Как только мы закончим сбор по Мише, обратим внимание на всех остальных детей, потому что таких детей несколько еще.
И. Воробьева
―
«Фонд Ройзмана» можно просто сразу же забить в Google, если у вас не под рукой ссылка. Сейчас начала набирать «Фонд Ройзмана», мне сразу поисковик предложил поискать «Фонд Ройзмана Миша Бахтин». Поэтому у вас это тоже все вылезет. В общем, я думаю, что найдете, справитесь. Тут, кстати, про Мишу в СМС Александр спрашивал, как идут дела. Немного вопросов из повестки, что называется, дня.Первая – про «Яндекс». Как ты, возможно, знаешь, «Яндекс» впервые раскрыл статистику по количеству запросов от госорганов на передачу информации о пользователях. И в первом полугодии, как я понимаю, по словам «Яндекса», было более 15 тысяч обращений. И 84% из них компания удовлетворила. Такого требование закона. «Яндекс» не может отказаться от сотрудничества с силовиками. Но при этом, как мы знаем, в Штатах совершенно другая история. Например, Apple может отказаться и вообще ничего не делать с Айфонами преступников и даже террористов. Какой подход тебе ближе?
Е. Ройзман
―
Смотри, на самом деле, у силовиков, скажем так, у спецслужб должен быть доступ, но этот доступ может быть только по решению суда. Но имеет смысл это только в том случае, если суд независимый. Я просто видел постановление суда, когда давали разрешение на прослушивание моих телефонов. И я понимаю, что я не сделал ничего плохого, что это были чисто политические задачи. Ровно точно так же решаются коммерческие задачи, задачи бизнеса. Нет доверия к власти в России. Ну нет доверия к власти.И поэтому в той ситуации, в которой мы сейчас находимся, конечно, мне позиция Apple, позиция Google гораздо ближе. Потому что любая информация о тебе всегда может быть использована против тебя и именно государством. И тебе необязательно для этого делать что-то плохое.
И. Воробьева
―
По решению суда – сейчас это абсолютно бессмысленная мера, потому что мы знаем, что суд в стране Российская Федерация несколько не независим.
Е. Ройзман
―
Ирина, если говорить о том, когда задают вопрос про прекрасную Россию будущего… Привет Навальному, кстати. Навальный потихонечку приходит в себя.
И. Воробьева
―
Пора тренироваться, я поняла.
Е. Ройзман
―
Тренируется, да. У нас с ним есть задача собрать пробежку хорошую в Москве. Поэтому я тоже готовлюсь. Алексею и его близким всем привет. Я хочу сказать следующее. Три основные момента. Первое – честные выборы всенародные. Второе – независимый суд. И свободные СМИ. Вот это три основные постулата.
И. Воробьева
―
И второй вопрос. Прости. Может быть, коротко. А может быть, не коротко. Ты, наверное, знаешь, что Ольга Егорова покинула должность председателя Московского городского суда некоторое время назад. И вот сегодня на страничке в Фейсбуке (страничка «Московский городской суд») выкатила огромную простыню про итоги работы Ольги Егоровой. И там просто кладезь информации. Оказывается, Ольга Егорова сделала все прозрачным и вот так все построила, и у нас такой суд прозрачный и справедливый. Понятное дело, в комментариях там пришло много людей. Комментарии удаляются.Как ты считаешь, какими на самом деле словами – разумеется, цензурными – можно проводить Ольгу Егорову с этой должности?
Е. Ройзман
―
Ирин, смотри, практически все основные политические дела вот эти резонансные прошли через нее. Они прошли через нее, и она имела к этому отношение. Каждому за свое предстоит ответить. Кому-то – здесь, если получится, кому-то – все равно. Весь этот негатив же не девается никуда. Это все в карму, если простыми словами говорить. Поэтому я даже обсуждать не хочу. Давай еще о чем-нибудь поговорим, пока есть время.
И. Воробьева
―
Да, разумеется. Единственное, что я хочу прям буквально пару слов сказать. Хотя ладно. Нет, все-таки хочется. Ладно. По поводу это поста. Процитирую только один комментарий. Это Александр Минкин, журналист «МК», который написал следующее: «Я думал, что против неё возбудят уголовные дела. Но пока нет ни одного. Значит, честно работала, никогда не врала, воплощение чистой совести». Извините, не могу удержаться и не процитировать Александра.
Е. Ройзман
―
Слушай, раз ты сказала про Минкина…
И. Воробьева
―
Да, давай.
Е. Ройзман
―
Журналист Минкин. Понятно, с «Эхом» у него своя там конфронтация, но тем не менее он один из ведущих русских театральных критиков был. И он написал замечательную книгу, которая называется «Немой Онегин». В этой книге где-то даже больше деталей, чем у Лотмана, где-то больше деталей, чем у Набокова по «Евгению Онегину». И если будет возможность, найдите эту книгу. Это большое удовольствие. Причем в конце аутентичный текст «Евгения Онегина» дореволюционный хороший, выверенный со всеми эпиграфами пушкинскими. Имеет смысл. Просто подсказал.
Е.Ройзман: Когда касается торговли наркотиками, наличие собственных детей должно быть отягчающим обстоятельством
И. Воробьева
―
Окей. Есть еще несколько минут. Давай про прием. Меня тут обижают, говорят, что я не даю тебе рассказывать про прием.
Е. Ройзман
―
Слушай, у меня очень серьезная история. Ко мне подошли люди и говорят: «Знаешь, у нас тренер много лет работал. Тренер по тяжелой атлетике в фитнес-клубе. И он попался с наркотиками. 20 грамм у него. Торговля. Но у него трое детей несовершеннолетних. Отпустили под подписку». И я понимаю, что я за него даже заступиться не могу. Ну просто не могу, потому что для меня ситуация понятна. Видимо, это произошло, когда сидели на карантине, денег ни у кого не было. По фитнес-индустрии ударило вообще очень сильно – и по владельцам, и по тренерам.Но для меня еще один очень важный момент. Вообще, считается, что наличие детей, наличие несовершеннолетних детей – это всегда некоторые такие смягчающие обстоятельства. А когда касается торговли наркотиками, я считаю ментально, вот так вот по-честному, что наличие собственных детей должно быть вообще отягчающим обстоятельством. Потому что вот твои дети, ты их любишь, ты их на руках носишь, песенки поешь.
Но ты заранее в душе ненавидишь человека, который попытается им подсунуть наркотики. Ну это же правильно, логично. А почему ты тогда другим детям продаешь наркотики в тот момент, когда у тебя свои дети есть? То есть ну вот такая вот история. И меня эта история, конечно, очень сильно задела. Не выкрутиться из нее вообще. Не выкупиться, не выкрутиться. Это все равно уже срок.
И на этом фоне у меня совсем другая ситуация. Ко мне обратилось агентство мощное «Бельянский и партнеры». Я рассказывал эту ситуацию. Говорят: «У нас парень бармен. Просто поехал поднял закладку для себя. Приняли, закрыли, отпустили под подписку и могут дать срок. А он нормальный парень. Он бросил все, отказался от всего. Он не понимал, что он делает что-то плохое, потому что вроде как все делают».
И я с ним встретился. Я говорю: «Я готов за тебя написать ходатайство, готов за тебя написать поручительство, и это поручительство будет принято. Но ты должен что-то сделать». Он говорит: «Что?» Я говорю: «По всему центру закрась. Причем не собственно даже рекламу наркотиков, что необходимо, а там реклама наркоторговли, рассчитанная на 14- и 15-летних подростков». Все. Он собрал своих друзей. Они перекрасили весь центр города, причем с юмором еще какие-то вещи, с пониманием сделали. Ну, действительно. И я с удовольствием за него написал ходатайство. И мне адвокат говорит: «Слушай, он получил 3 года. Но мы посмотрели приговоры этой судьи. Она в этих ситуациях меньше 4 не давала. То есть она ему дала меньше меньшего. Явно сработало. Но мы постараемся, чтобы оно сработало дальше». И у них была кассация. И в кассации ему дали условно, учли ходатайство, вот это мое поручительство. И он получил условно. И я сказал: «Все, пусть ко мне придет. У него есть друзья. Я подскажу, что делать. Ну просто чтобы человек свое отработал, потому что он остался на свободе».
А в том случае с этим тренером-тяжелоатлетом только глаза прятать. Я даже думать об этом не хочу.
И. Воробьева
―
К сожалению, время программы уже почти подошло к концу. Полминутки все твои, как обычно.
Е. Ройзман
―
Я, во-первых, хочу передать привет все добрым людям и сказать, что как бы ни было сложно, все равно в конце концов все будет хорошо. Но сейчас просто надо беречься, стараться не заболеть и не заразить своих близких. Всем добра и удачи. Все будет хорошо.
И. Воробьева
―
Это была программа «Личный прием» с Евгением Ройзманом. Ну а далее в эфире «Эха» слушайте программу «Разбор полета» после 22 часов. Там гость – вирусолог, специалист в области вакцин Константин Чумаков. После 23 часов – «Футбольный клуб» Василия Уткина и Максима Курникова. Ну а после полуночи – «Битловский час» с Владимиром Ильинским. Мы прощаемся с вами ровно на неделю. Счастливо.