Личный приём - 2019-05-06
И. Воробьева
―
22 часа и 9 минут в столице и 0 часов 9 минут в Екатеринбурге. Всем здравствуйте! Это программа «Личный прием» с Евгением Ройзманом. Меня зовут Ирина Воробьева. Женя, привет!
Е. Ройзман
―
Здравствуйте!
И. Воробьева
―
Да, сегодня сложно как-то бодро начинать и говорить слова «добрый вечер!». Все это как-то не про сегодняшний день, потому что накануне была какая-то жуткая трагедия, которую мы все с вами наблюдали. И я думаю, что мы с этого и начнем. Но прежде чем перейти к этой теме, я напомню, что нас можно смотреть в Ютюб-канале «Эхо Москвы», туда же писать комментарии в чат. Можно присылать сообщения: +7 985 970 45 45, – это СМСки. Через Твиттер можно присылать, через сайт. В общем, все средства связи работают. Мы на связи.Жень, давай про Суперджет поговорим. Что самое главное, на твой взгляд, что мы должны понять из вчерашней трагедии, кроме того, что в Москве в самом крупной аэропорту самого крупного перевозчика в самолете погиб 41 человек?
Е. Ройзман
―
Первое, что… Когда ты не специалист, сложно понимать, что на борту происходило. А на борту что-то происходило, иначе бы пилоты не стали торопиться. Их ничего не подгоняло, если на борту ничего не происходило. Но, судя по всему, садились в спешке. Что-то происходило на борту. Пока об этом не сказано.И второе. Аварийный борт, который сначала давал сигнал 7600, а потом – 7700, садился в отсутствии скорой помощи и в отсутствии пожарных расчетов. Выглядело это дико, когда посреди поля стоит самолет, разгорается пламя, пытаются вытащить людей из передних люков. Кстати еще, у Суперджета особенность конструкции: это не так, как в Боинге – еще посредине два выхода есть.
То есть выход в хвосте и выход в начале только. И нет ни одного пожарного расчета. И в прямом эфире горит самолет, и никого нет. И нет людей с навыками, нет людей в одежде, которые способны пройти в салон и начинать вытаскивать людей. Выглядело это дико и страшно.
Но что ты тут скажешь… Но что ты скажешь… Ирин, знаешь, когда кто-то сейчас будет говорить: «Давайте дождемся результатов расследования»… Ну, по Боингу, который над Синаем сбили, взорвался, до сих пор нет расследования. По Магнитогорску… Если кто скажет: «Давайте дождемся», вот вам пример – Магнитогорск. Что, дождались расследования? И здесь то же самое.
И. Воробьева
―
Я не люблю, когда начинается речь со слов «я не специалист, но». Вот я не специалист и все. Я считаю, вот эти выводы, которые вчера начали делать еще когда самолет горел… То есть все еще происходило, но все уже сделали выводы. Вот именно это меня пугает. Потому что вот то, как он садился – все специалисты встали вдруг и сказали: «Ой, он очень спешно садился. И видно было. И нетипично как-то заходил на посадку. Значит, точно что-то происходило на борту». Вот это «что-то происходило на борту» может быть вообще всем чем угодно. И вот этот тонкий намек на «что-то происходило» звучит очень странно.Значит, вчера все и ты, кстати, в том числе, говорили, что самолет загорелся в воздухе. Но вот прошли сутки. Ни одного свидетельства нет о том, что самолет загорелся в воздухе. Мы видим, что самолет загорелся при посадке, при ударе об землю, четвертом ударе.
Е. Ройзман
―
Нет, это то, что в видимом таком. А публикаций достаточно о том, что и запах проводки был, и что один из пассажиров увидел, что пожар и сообщил экипажу. Мы не знаем, что там происходило. Вот там мы не знаем. Но когда стоит и горит самолет, и на глазах пламя распространяется, и ни одного пожарного расчет… Моим глазам свидетелей не надо. Я могу не ждать расследования. Это я вижу своими глазами, что нет ни одного пожарного расчета и ни одной скорой помощи. Кто сможет это отрицать?
И. Воробьева
―
Значит, теперь послушайте меня тогда. Раз это «глазам свидетелей не надо»… Что мы видели? Мы видели куски видео по 15 секунд, по 20 секунд. Только потом появилось длинное видео, где возможно стало посчитать, что после полной остановки самолета первая струя воды от пожарной машины пошла через 1 минуту 40 секунд.А теперь внимание. Вот эти все свидетельства о том, что где-то горела проводка, о том, что кто-то из пассажиров сказал – в фактах я этого не видела. И сейчас то, что я буду приводить, тоже для меня не является фактом. Но есть аргумент. Вот сегодня появились допросы диспетчеров, которые говорили о том, что самолет садился штатно. То есть для диспетчеров, для руководителя полета он вышел напрямую, я тебе сейчас цитирую, как обычно все воздушные суда выходят, доложил диспетчеру посадки, что, мол, такой-то рейс, заходим на посадку. Ему сказали: «Продолжайте заход». То есть поскольку он работал на аварийной частоте, ему дали посадку пораньше, пока связь вообще не пропала.
То есть я не могу сделать вывод из этого, что руководитель полета не знал о том, что у экипажа что-то происходит. По одной простой причине: этот код 7700 (general emergency) за 4 минуты был подан. Они должны были это сделать. Но вот посмотри на свидетельства диспетчера.
Е.Ройзман: Когда ты не специалист, сложно понимать, что на борту происходило
Е. Ройзман
―
Ирин, они давали 7600, а потом – 7700.
И. Воробьева: 7600
―
это потеря радиосвязи, 7700 – это emergency. Я согласна, да.
Е. Ройзман
―
И они знали, что это аварийная посадка.
И. Воробьева
―
Ну вот послушай диспетчеров. Еще раз говорю, вот то, что ты говоришь – это то, что ты видел своими глазами. Минута сорок.
Е. Ройзман
―
Нет, вот это зафиксировано. Мы видели это своими глазами. Ирина, давай разговаривать проще. Кто виноват в том, что самолет горел, и рядом не было ни одного пожарного расчета, ни одной скорой помощи? Ну кто в этом виноват?
И. Воробьева
―
Это мы узнаем, как только появятся данные опроса диспетчеров, руководителя полета, кто отдавал приказ пожарным. Потому что у них есть инструкция: если аварийный борт садится, они должны оповещать все службы за 25 секунд, а у них есть норматив – 3 минуты до места авиационного происшествия. Мы только не знаем, когда им этот сигнал пришел, понимаешь. Мы не знаем этого.
Е. Ройзман
―
Смотри, вот теперь мы с тобой уходим снова в начало. Да, разговаривать можно, когда будет проведено быстрое, своевременное, качественное расследование. Ты видела расследование по крушению над Синаем? Там около 300 человек погибло. Ты видела расследование по Магнитогорску? И я не видел. И поэтому я могу говорить только о том, что я видел своими глазами.
И. Воробьева
―
Ты видел отрывки видео по 15-20 секунд, из которых ты сделал выводы, что самолет садился горящим.
Е. Ройзман
―
Хорошо.
И. Воробьева
―
А потом ты сделал выводы еще одни и тоже на основе обрывков видео. Помимо расследования официального существуют еще данные, которые мы с вами можем получить: типа данных Flightradar с этими двумя сигналами, типа других инструкций. Просто у нас есть огромное количество данных, которые мы можем воспринимать как факты, а не то, что одна бабка надвое сказала в Твиттере.
Е. Ройзман
―
Стоп. Хорошо. Все видели, как самолет горел и не было возле него ни одного пожарного расчета? Все видели, как самолет садился горящий, и его не встречал ни один пожарный расчет и ни одна скорая помощь?
И. Воробьева
―
Самолет горящим не садился. Самолет загорелся от удара об взлетно-посадочную полосу. Он садился не горящим.
Е. Ройзман
―
Хорошо. Тем не менее, знали, что нештатная ситуация. И сигнал 7700 был, присутствовал. Все об этом знали. И самолет стоял и горел в центре взлетной полосы, и не было ни одного пожарного расчета. Можно уже что угодно обсуждать. Но это видела вся страна.
И. Воробьева
―
Еще раз. Сигнал о том, что у них general emergency прошел за 4 минуты до посадки. Это факт, да? У нас есть этот факт. У нас есть также факт о том, что после полной остановки самолета тушение начинается через минуту сорок. Факт? Факт. Еще раз повторяю. Вот человек, который отдает вот эту команду – «Всем тревога» она называется по всем циркулярам – вот к нему у меня основные вопросы сейчас. И поскольку я не знаю ответов, и я не знаю, заходил ли борт аварийно или после этого сигнала 7700 он сказал, что у них все хорошо и они штатно заходят на посадку… Вот пока этих данных я не знаю, я не могу сделать выводы, в отличие от вас.
Е. Ройзман
―
Хорошо. У тебя нет этих данных. Пока ты не узнаешь, ты выводов делать не можешь. Но ты видела, как самолет горел в центре полосы, и не было рядом ни одного пожарного расчета?
И. Воробьева
―
Еще раз повторяю. Конечно я это видела, как и вы все. Также я видела, что тушение началось через минуту сорок после полной остановки самолета. Все?
Е. Ройзман
―
Следующий вопрос.
И. Воробьева
―
Давай.
Е. Ройзман
―
Получается, что никто не виноват?
И. Воробьева
―
Я не говорила, что никто не виноват. Просто, мы же бежим всех сначала обвинять. Вот вчера ведь что было. Все кричали, что пилоты – герои. После того, как стало известно, что они уронили борт об взлетно-посадочную полосу, все начали бегать и кричать, что пилоты виноваты. Ну перестаньте просто делать это раньше всего. Виноватых назовут. Важно, чтобы мы знали, кто на самом деле виноват. И эти крики не помогут.
Е. Ройзман
―
Дальше снова от чего уходили. По Синаю назвали кого-то. По Магнитогорску кого-то назвали? Вот единственное, что можно сделать, чтобы не было слухов, домыслов, пересудов – это быстрое, честное, публичное, справедливое расследование. Других механизмов нет. В данный момент мы этого тоже не наблюдаем.
И. Воробьева
―
Да. Но то, что произошло вчера – у нас очень много данных. Потому что в отличие от перечисленных тобой ситуаций, мы это правда видели. И очень много видео, очень много данных есть, на основе которых мы можем делать какие-то выводы без вот этих официозных, официальных расследований, которым, конечно, никто не верит.
Е. Ройзман
―
Ирин, давай остановимся на том, на чем мы с тобой точно сходимся: погибли люди, которые ни в чем не виноваты. И, конечно, надо выразить и соболезнования все, и мы душой с ними. Потому что это задело всех, это было на глазах у всех. И это касается нас каждого, потому что мы все летаем, и наши родственники, и наши дети все летают. Мы все заложники этой ситуации. Поэтому будем следить. Постараемся понять, что произошло и что каждый из нас может сделать, чтобы этого больше не происходило. Давай на этом остановимся. Ты согласна со мной?
И. Воробьева
―
Да. Я абсолютно с тобой согласна. Безусловно, это жуткая трагедия. Это очень страшная смерть. И всех безумно жалко. И еще я хотела бы добавить, что здесь очень важно задавать вопросы. И очень хорошо, когда мы задаем вопросы людям, которые могут дать нам ответы. Я считаю, что в данном случае и журналисты, и общественные деятели должны постоянно задавать вопросы по поводу этой трагедии, но не делать выводов на основании того, на чем мы не можем сделать выводов. Мне кажется, это очень важно.
Е.Ройзман: Моим глазам свидетелей не надо. Могу не ждать расследования. Нет ни пожарного расчета, ни скорой помощи
И я бы хотела тебя еще просить уже не про обстоятельства этой трагедии, а про сам самолет Сухой Суперджет. Потому что про него очень много пишут со вчерашнего дня. И если я правильно понимаю, ты тоже сегодня в блоге говорил что-то про Сухой Суперджет как самолет.
Е. Ройзман
―
Смотри, я, на самом деле, в этом разбираюсь мало. Но я начала смотреть, поднимать публикации. Первое, с чем я столкнулся сам. В свое время я летел на этом самолете. И я был очень удивлен, что сажают его далеко, потом минут 15 везут на автобусе. И в «Шереметьево» его сажают там, где стоит еще ряд таких самолетов, то есть вообще отдельно. Такое ощущение, что они их лишний раз не показывают. То есть они у посадов не стоят. Меня это удивило. То есть интересно мне было.Но я нашел публикацию. 2010 год. В Комсомольске-на-Амуре на сверхрежимном, сверхсекретном предприятии, где эти самолеты собирали с 2007-го года, проводила проверку прокуратура. И вдруг обнаружила, что у ряда инженеров поддельные дипломы. 21 поддельный диплом обнаружили следователи прокуратуры. То есть это шокировало всех, потому что это сверхрежимное предприятие. И этими поддельными дипломами пользовались, что с высшим образованием: другие зарплаты, другие карьерные возможности.
А что произошло дальше. Дальше прокуратура сделала предписание провести серьезную проверку. И когда местная служба безопасности начала проверку, они кроме 21-го, что зафиксировали следователи прокуратуры, нашли еще 50 фиктивных документов. Там, кстати, на этом заводе и Су собирают. То есть это такая история, которая потрясла всех. Но чем она закончилась я не знаю. То есть вот была публикация официальная, со всеми ссылками.
Но я не удивляюсь. Я свою страну знаю хорошо. Я не удивляюсь.
И. Воробьева
―
А вот скажи, пожалуйста… Я понимаю, что мы оба не эксперты в большой авиации. Но вот сейчас люди отчаянно требуют, чтобы Сухой Суперджет просто сняли с полетов и перестали на нем перевозить пассажиров. И я так понимаю, что речь не только про вчерашнее событие.
Е. Ройзман
―
Да. На самом деле, нашли достаточно много… И даже с этим бортом были инциденты уже известны, хотя он относительно новый. И действительно создали петицию. И пока мы сейчас с тобой разговариваем, там уже под 100 тысяч подписей за запрет. Но я считаю, что было бы справедливым остановить полеты Суперджетов хотя бы до разбирательства.Вот первый шаг. Его необходимо сделать. Это просто будет по-честному: до разбирательства остановить полеты. Не была ли заложена эта проблема в самой конструкции, в каких-то особенностях, в каких-то ошибках. Но я считаю, что это было бы честно и справедливо. Посмотри, как с Боингом произошло.
И. Воробьева
―
Да, именно поэтому я и спрашиваю. Потому что там же мгновенно все это – раз и приостановили. А у нас это потому, что это… Что это?
Е. Ройзман
―
Ирин, считается, что у Суперджета достаточно большая политическая составляющая. Это личный проект нашей власти. Такой рекламный немножко проект. Но это то, о чем все говорят. Но я не знаю. Я считаю, что когда касается жизни людей, то все это должно отступать на второй план. И, конечно, жизни людей нет ничего важнее. Поэтому если остановят полеты, во всяком случае до конца официального расследования, – это совершенно разумно, спокойно и справедливо.
И. Воробьева
―
Да, тут сложно спорить. Давай тогда мы сейчас будем переходить к другим темам кроме самолета, несмотря на то, что она действительно очень большая, очень чувствительная. Но если я правильно понимаю, просто чтобы нашим слушателям было понятно, в предыдущую пятницу личного приема не было. Поэтому вот то, что было в пятницу, мы сегодня не рассказываем.
Е. Ройзман
―
Да. Но, на самом деле, событий же много и много народу все равно обращается в самых разных ситуациях.
И. Воробьева
―
Да, я видела у тебя в Твиттере, что к тебе обращаются родители по поводу Бессмертного полка и 9 мая грядущего.
Е. Ройзман
―
Ну, мне сегодня парень позвонил, товарищ мой. У них рассылка идет от школы. Школа хорошая в центре города. Идет рассылка: все дети обязаны написать эссе про любого родственника, который воевал. Обязательно: формат А4, с фотографией, фамилия, имя отчество, годы жизни, чем известен, чем прославился. Срок сдачи: завтра утром. То есть просто стараются максимум собрать. То есть, видимо, соревнование между классами – у кого больше погибших. То есть уже то такого доходит. Я считаю, что это нелепо. Ну все, уже разнарядки пошли везде по Бессмертному полку. Но это не секрет. Это все знают.Но у меня своя позиция. Я считаю, когда это был народный проект – это был красивый народный проект. Но когда к этому прикасается «Единая Россия», власть, когда власть начинает откровенно использовать в своих политических целях вот эти народные начинания… Все, к чему власть в этих ситуациях прикасается, превращается… Сами понимаете. Очень досадно, потому что это очень красивый был проект, на самом деле, искренний, народный, красивый.
И. Воробьева
―
Но, вообще, вот когда в детских садах, в школах призывают помнить и рассказывают про 9 мая, про Великую отечественную войну – это же хорошо и нормально, правда же?
Е. Ройзман
―
Смотри, есть замечательная русская пословица: «Заставь дурака богу молиться, он себе башку расшибет». Это должно быть честно, это должно быть ненавязчиво. И в чем я вижу опасность. Я уже об этом говорил. Когда маленьких деток наряжают в военную форму, устраивают им утренники, у детей возникает совершенно ложное, изначально, на старте неверное представление о войне.Они считают, что это праздник, это круто, это прикольно, это весело. Но если вы уже решили деток нарядить в военную форму, ну тогда надо обязательно окровавленные бинты присохшие, культи такие обязательно, костылики детские. Ну просто чтобы уж восприятие войны было настоящее.
Нехорошо это. Нельзя использовать детей в играх взрослых. Ну просто нельзя. Вырастут – сами разберутся. То есть каждая семья способна рассказать своему ребенку, что такое война, вспомнить своих погибших, помолчать, съездить куда-то. То есть я видел, как люди своих разыскивают. Ну столько непохороненных еще осталось… Смотри, это такая тема. К этому надо относиться очень бережно.
И. Воробьева
―
Вот я как раз про бережно и хочу спросить. У нас минута до перерыва. А вот как ты относишься к взрослым людям, которые добровольно это делают – обвешиваются с ног до головы чем-то, надевают эти пилотки, напяливают какие-то ордена?
Е. Ройзман
―
Смотри, Ирина, это происходит карнавализация. Война – это совсем не то, что надо карнавализировать. Происходит карнавализация. У меня одна девушка, вроде вменяемая, довольная, с горящими глазами. Она живет в деревне тут. Ну, такой поселок. Она говорит: «Я закупила Георгиевскую ленточку. Я хочу всю деревню на 9 мая обмотать этой ленточкой». Зачем? Вот у людей так проявляется.Понимаешь, День Победы, он такой: каждому есть о чем помолчать, каждому есть кого помянуть, за кого выпить. Но нам не надо, чтобы нас кто-то учил родину любить. Нас родители учили родину любить.
Е.Ройзман: Единственное, чтобы не было слухов – быстрое, честное, публичное расследование. Других механизмов нет
И. Воробьева
―
Да. И у нас будет сейчас перерыв небольшой на краткие новости и рекламу. Это программа «Личный прием» с Евгением Ройзманом. Я напомню, что вы можете смотреть трансляцию в Ютюбе на канале «Эхо Москвы» и писать нам сообщения, и задавать личные вопросы Евгению Ройзману. Я постараюсь все из них задать.НОВОСТИ/РЕКЛАМА
И. Воробьева
―
22 часа 34 минуты в Москве. Это программа «Личный прием» с Евгением Ройзманом. Мы продолжаем. И тут есть вопросы от наших слушателей. Я предлагаю вопросы задавать еще больше. Читаю и буду передавать их Евгению Ройзману. Вот тут Дмитрий просит спросить про депутата, который стрелял из огнестрельного оружия. Что эта за история?
Е. Ройзман
―
Слушайте, эта история не очень красивая. Это депутат от «Справедливой России» Дима Ионин. Судя по всему, выпивали в Камышлове с друзьями, ну и немножко разбушлатились. Во-первых, видно совершенно, что люди выпившие. А второе: депутат, который приехал в Камышлов… Сказать, что это деревня, это ничего не сказать. Там 26 тысяч жителей в районе. Город, где уже нет роддома даже. Ну и приехал. Естественно, он себя там чувствует… Ну, депутат себя в принципе чувствует достаточно хорошо, а тут – вообще, в каком-то Камышлове. Ну и начал стрелять очередями. И, естественно, что людей этой задело.Меня, честно говоря, это удивляет. Потому что изначально это воспитанный еврейский мальчик из приличной семьи. Ну что вдруг хвастаться за оружие и стрелять? Но у депутатов это бывает. То есть депутат теряет почву под ногами и считает, что он живет по другим законам. Но сейчас, судя по всему, там могут возбудить уголовное дело по статье 213-й. Но у депутатов есть иммунитет. Поэтому, как я понимаю, сейчас будет разбираться комиссия по этике. Комиссия по этике будет принимать решение, давать разрешение на возбуждение уголовного дела, не давать. Но если они посмотрят все видео, которое было, то я думаю, что у них сомнений не будет.
И. Воробьева
―
То есть по видео там очевидно, что все плохо? Я, просто, не видела это видео, честно говоря.
Е. Ройзман
―
По видео видно, что идет стрельба. По видео видно, что выпившие, что ведут себя по-хамски совершенно, чувствуют себя выше окружающих. И, конечно, если это видео посмотрят, то это заденет всех. С депутатами всякие истории случаются.
И. Воробьева
―
Многозначительно сейчас было.
Е. Ройзман
―
У меня в свое время своя ситуация была. У меня дебаты в прямом эфире. И мой оппонент просто взял и оболгал меня в прямом эфире. Причем настолько нагло… Это касалось Закона о монетизации льгот. Его люди воспринимали очень болезненно. И я был один их тех немногих, кто жестко голосовал против во всех чтениях. И он мне говорит: «А вот вы же голосовали за Закон о монетизации льгот».Ну и я, естественно, что у меня тут было под рукой, надавал ему оплеух. Потом до меня дошло, что я депутат Госдумы, он депутат Госдумы. Ну и началось. И в Верховный суд ходили, и Генеральную прокуратуру. Долгая такая история была. Но как-то Госдума, комиссия по этике, встала на мою сторону. Вот такая ситуация была. Но для меня тоже урок.
И. Воробьева
―
Да. Однако, не сдержался. Это, конечно, нехорошо, мне кажется. Но это я так уже…
Е. Ройзман
―
Да ну конечно нехорошо.
И. Воробьева
―
Ну правда, когда люди дерутся, тем более в прямом эфире, тем более люди, которые избраны гражданами… Хотя я вот знаю, что многие наши слушатели, например, когда я начинаю призывать не драться, не применять насилие, вот это все, они мне говорят (многие правда так думают), что есть ситуации, при которых вот без этого не обойтись.
Е. Ройзман
―
Ну, слушай, разные бывают ситуации. Жизнь такая. Всякое бывает в жизни. Но мы пока о таких случаях говорить не будем. Давай перейдем к чему-нибудь… Давай ответим на вопросы, и я расскажу потом.
И. Воробьева
―
Да. Тут есть вопросы. И мне тоже был тут вопрос (честно говоря, еще в прошлый раз) про длинные майские праздники. То есть тут спрашивает Аскер: «А в России сколько продолжаются майские праздники?». И я добавляю – «сколько можно?». Тебе не кажется, что это слишком?
Е. Ройзман
―
Слушай, во-первых, конечно слишком. У меня был старый календарь за 35-й год. Там было два праздника – это, по-моему, было 7-е ноября и один день Новый год. Все. Вот просто два праздника, два выходных, два «красных» дня в календаре. Но это тоже перегиб. Здесь, понимаете, еще сельскохозяйственная история: едут картофан копать, люди едут убираться на кладбище, едут приводить в порядок, сажать картошку. Ну, известно.Я считаю, если честно, что никто не переработал, на самом деле. Ну да, длинные праздники выбивают из колеи.
И. Воробьева
―
Тут еще один вопрос, слушай, очень интересный. Юрия спрашивает: «Есть ли в Екатеринбурге памятник Илье Кормильцеву?». И спрашивают: «Как ты думаешь, достоин ли он памятника в родном городе?». Тут я поняла, что мне тоже интересно.
Е. Ройзман
―
Слушай, на самом деле, будет здесь памятник Борису Рыжему совершенно точно на Вторчермете. А Кормильцеву – доска на Университете, где он учился. Я сам в свое время подписывал документы. Я, просто, сейчас не могу посмотреть, установлена-не установлена. Но Кормильцева помнят здесь. И для многих это культовая фигура. У меня свои личные были сложные достаточно отношения, но я к нему с уважением отношусь.
И. Воробьева
―
Да. Ну, просто, для меня Илья Кормильцев, честно говоря, действительно очень культовый человек. Именно человек, не фигура, потому что мы с ним были знакомы. И спасибо, что рассказал про мемориальную доску. Ты что-то хотел рассказать, и я тебя перебила с вопросом.
Е. Ройзман
―
Слушай, столкнулся… Женщина подошла. Она говорит: «Я хочу просто предупредить, если вы об этом скажете. Просто чтобы люди знали». Прилетела из Новосибирска с двумя детьми 2 и 5 лет. Маленькие детки совсем. Приехала на Белорусский вокзал из Шереметьево и вызвала Яндекс.Такси.Приезжает «БМВ». Не совсем русский парень за рулем. Очень вежливый, грузит, все. Сажает. Она говорит: «Мне на Неглинную». А собиралась, видимо, сразу в «Детский мир» с детьми. Видимо, детям наобещала. «Мне, - говорит, - на Неглинную». А он говорит: «Да, очень хорошо». И едет. Она говорит: «Смотрите, можно по бульварам, по Тверской доехать». Ну, не первый раз в Москве. А он говорит: «Да, да, да. Все понимаю». И вдруг выезжает на Проспект Мира и вваливает в сторону Ярославля. Она говорит: «Стоп, стоп. Вы меня куда везете?». Он говорит: «Ну вот же – Сергиев Посад, Неглинная».
Она говорит: «Стоп, какой Сергиев Посад?». Он говорит: «Вот Сергиев Посад. Цена поездки – 5 900». Она пугается, потому что с детьми. Устраивает скандал. Он ее начинает успокаивать, говорит: «Ну мне диспетчер сказал: “Сергиев Посад”». Она говорит: «Что ты врешь? Я тебе сказала: “Неглинная. По Тверской или по бульварам поедем?”». – «Да нет, смотрите, у меня диспетчер. Можете позвонить, можете сказать. Я вам сейчас скриншот скину». Она говорит детям: «Все, выходим».
Он говорит: «Ну давайте я вас довезу. Извините. Так получилось. Я вас довезу. Цену поездки пересчитаем. Извините». Привозит ее. Цена поездки получается (просто, для москвичей для понимания) от Белорусского до Неглинной – полторы тысячи рублей.
И. Воробьева
―
Это очень много.
Е.Ройзман: Если кто-то из сервиса Яндекс.Такси захочет узнать – все записано, контакты есть. Пожалуйста, разберитесь
Е. Ройзман
―
И она говорит: «Я понимаю, что меня обманули. Я понимаю, что это схема, что водитель в доле, что они договаривались, что это такая разводка. Я что буду с детьми там ругаться. Дети в “Детский мир” хотят. Я отдала полторы тысячи и понимаю, что меня обманули и что я, видимо, не первая и не последняя». Поэтому я историю эту рассказываю для тех, кто в Москву приезжает, чтоб вы понимали, что может быть. Поэтому сразу чтобы все проверяли.
И. Воробьева
―
Какая неприятная история. Ну правда. Прям фу.
Е. Ройзман
―
Она говорит: «Да я бы ему в рожу вцепилась, если бы я была без детей. Но я с детьми, я не могу. Я понимаю, что меня обманывают нагло. Пользуются моей ситуацией, что я с детьми, деться некуда». Вот такая вот история была.
И. Воробьева
―
Ну да. Конечно, думаю, что специально с детьми берут пассажиров, потому что понятно, что с детьми никто не будет.
Е. Ройзман
―
Ирин, да, берут именно приезжих. Поэтому если вдруг кто-то из сервиса Яндекс.Такси захочет узнать – все записано, контакты есть. Пожалуйста, разберитесь.
И. Воробьева
―
А как ты относишься к тому, что агрегаторы такие, как Яндекс.Такси, Gett и так далее, они, по факту, вообще ни за что не отвечают? То есть любой конфликт – они могут сказать: «Ой, извините. Да, спасибо, что сообщили. Вот вам бесплатная поездка». Ну, как бы и все.
Е. Ройзман
―
Ирин, на самом деле, можно добиваться всего. И самое главное, чтобы была конкуренция. Когда кому-то сейчас не нравится или кто-то начинает вспоминать советские времена и говорит одну феерическую глупость, что в Советском Союзе не было коррупции… Так вот, объясняю, в Советском Союзе самые главные люди были: таксисты, официанты, директора магазинов, директора баз. Но таксисты были не такие, как сейчас.Они ездили вразвалку, не снимая шапки, с золотыми печатками такие. И когда ты тормозил, ты очень вежливо спрашивал, говорил, вот мне туда-то. А он с зеленым огоньком говорит: «Не, в парк еду». То есть наглее таксистов в Советском Союзе не было никого вообще. Таксисты издевались над клиентами так, как никто не издевался, потому что не было никакой конкуренции.
Вот эта же проблема, которая сейчас возникла с «Мираторгом». И то, что сейчас предлагают бойкотировать продукцию «Мираторга», я это очень хорошо понимаю и поддерживаю. Ты знаешь эту историю, да?
И. Воробьева
―
Да, безусловно.
Е. Ройзман
―
Давай коротко расскажем.
И. Воробьева
―
Да, давай.
Е. Ройзман
―
Владелец «Мираторга» Виктор Линник выступил за то, чтобы запретить гражданам привозить из-за границы для своего употребления разные заграничные продукты.
И. Воробьева
―
Которых здесь, как правило, нет. Я подчеркну это.
Е. Ройзман
―
Да. И вдруг выясняется, что на долю «Мираторг» приходится львиная доля всех субсидий. Мало того, у них гигантские квоты, они говядину сюда возят кораблями, они раздвинули всех конкурентов. А поскольку нет конкурентов, у них стала расти цена и снижаться качество. И еще сейчас они хотят нам диктовать, что нам есть, что нам не есть.Так вот, я хочу объяснить. Это история не про жратву. Это история про человеческое достоинство. С чего вдруг кто-то нам будет рассказывать, что нам есть, что не есть, кто-то будет запрещать, ограничивать конкуренцию сознательно, при этом наживаться? Ну и еще «Мираторг» все уже много-много лет связывают с семьей Медведева. То есть считается, что он один из бенефициаров. Во всяком случае, у тех, кто в отрасли, сомнений никаких нет. И они это подтверждают тем, что львиная доля всех субсидий, раздвижение конкурентов и так далее.
И эта история настолько задела, что у нас один ресторан сразу отказался брать продукцию. Сейчас некоторые сети начинают отказываться. Ну и люди начинают откровенно бойкотировать. Мало того, еще этот умник Линник умудрился, сказал, что «балаболы начали истерить». Его тут же поставили на место, напихали, объяснили. И я считаю, что в данной ситуации бойкот – это самая справедливая, разумная и понятная мера, чтобы поставить человека на место.
И. Воробьева
―
Здесь вступаются за таксистов, возвращаясь к предыдущей теме, что сейчас у таксистов, на самом деле, – вот тех, кто в агрегаторах этих работают, – у них прав еще меньше, чем у пассажиров. Очень много работы и очень мало получается зарабатывать, потому что большую часть денег забирает себе как раз агрегатор.
Е. Ройзман
―
Смотрите, получается, вот теперь включается рынок. Зарабатывают они мало. Кто мало зарабатывает, кому не нравится – может уйти. Как только таксистов будет не хватать, им тут же повысят зарплату и повысят цену. Как только людям это станет невыгодно, они не будут ездить на такси, и цена снова начнет падать. Это разумный и понятный процесс. Вот послушайте, это закон физики. Там, где есть конкуренция. Там всегда ниже цены и выше качество. Таксисты стали вежливыми. И они стали вежливыми именно благодаря конкуренции.Так вот, это же самое касается власти. Если у власти, нет конкуренции, то цена этой власти для нас вырастает, а качество этой власти падает. Это законы физики. И касается и такси, и «Мираторга», и всего остального. Конкуренция – это огромный плюс. И очень важный момент. Если вдруг во власти, в политике появляется конкуренция, конкуренция тут же приходит в экономику – и экономика начинает расти. Чего в данный момент мы не наблюдаем.
И. Воробьева
―
Касаемо «Мираторга» тоже вопросы. Я вот не помню ни одного такого потребительского бойкота, чтобы реально люди перестали что-то покупать, чтобы привело к каким-то результатам – чтобы компания или человек как-то дал заднюю и на попятную пошел.
Е. Ройзман
―
Слушай, бывало такое.
И. Воробьева
―
Да?
Е. Ройзман
―
Бывало такое. Но я тебе скажу, история даже с «Ив Роше» в свое время. То есть у них резко упали продажи после вот этого ложного доноса, который они сделали в отношении Навальных, из-за чего Олег просто отсидел. То есть бывает такое. Но это зависит от сознательности общества.
Е.Ройзман: На «Мираторг» приходится львиная доля субсидий, гигантские квоты, говядину возят кораблями
И. Воробьева
―
Спрашивают, есть ли что-нибудь, что Евгений Ройзман бойкотирует?
Е. Ройзман
―
Слушайте, я не курю всю жизнь. Вот считайте, что я бойкотирую.
И. Воробьева
―
Это, вообще, конечно, сейчас такой был классный уход от вопроса. Хорошо, тогда я отвечу за тебя. Я вот бойкотирую «Лукойл» после аварии на Ленинском проспекте из-за того, что машина Баркова тогда убила двух человек.
Е. Ройзман
―
Слушай, ты же помнишь эту историю. И смотри, сколько народу тогда действительно бойкотировали. Может быть, это им не принесло каких-то ощутимых, но имиджевые потери были очень серьезные. И хорошо, что ты сейчас об этом сказала. Такие вещи нельзя забывать.
И. Воробьева
―
Да, безусловно. Значит так, давай тогда… Еще вопросы есть. Ну, раз уж мы сегодня с вопросами от слушателей… Есть вопросы про Мамаева и Кокорина, которые просят суд не лишать их свободы. Но как-то уже хочется, честно говоря, их пожалеть. Нет?
Е. Ройзман
―
Ирина, смотри, вопрос, на мой взгляд, не в этом. То, что сейчас происходит, это такая показательная расправа. На самом деле, три дня в вонючей камере, ну 15 суток дайте и дайте им в руки метлы, и объявите им 300 часов убирать Москву. А это же не спрячешься никуда. Тебе на этой метле там завихряться придется по Тверской, тебя будет видеть вся страна. Тем более, ты такой кумир, тебя все узнают.И поверь, что для них вот эти 300 часов отработать на благоустройстве именно с метлой и лопатой – им бы хватило этого на всю жизнь. И урок бы был всем таким же, понимаешь. Они действительно, как вот этот депутат Ионин, просто почву под ногами потеряли. Они такие популярные, такие красивые, что им осталось только рюкзак надеть и в космос улететь.
И то, что сейчас происходит, это совершенно нелепая такая казнь. Дайте им метлы и 300 часов. И будут мести, и будут зайчики. И запомнят на всю жизнь. И для все урок. Что так просто-то издеваться? Ну да, действительно по пьянке залезли в драку. Некрасиво это было. Но это можно исправить. Слава богу, все живы.
И. Воробьева
―
Да. Но вот мне правда кажется, что уже у многих… Ребята, отпустите уже их. Ну что вы, правда, в них вцепились в конце концов? Да. Но вот еще слушатели напоминают про Стерлигова. Герман Стерлигов, который обвешивает свои магазины всякими лозунгами и не пускает людей, и так далее. И тоже ведь.
Е. Ройзман
―
Послушайте, как вам сказать… Если разговаривать о Стерлигове, надо понимать диагноз. То есть это такая история. Думать, что скажут санитары и так далее. К этому нельзя всерьез относиться. Ну что вы?
И. Воробьева
―
Кто-то относится всерьез и всерьез бойкотирует. Нет, слушайте, мне просто неприятно туда заходить. Я не то что бойкотирую. .
Е. Ройзман
―
Это даже не бойкот. Знаешь, это такой зашквар. Ну просто чтобы не замазаться никак. Я людей очень хорошо понимаю.
И. Воробьева
―
Да. Еще есть две истории, про которые ранее спрашивали. Сначала первую, а потому вторую. Вот эта прекрасная новость сегодня была о том, что ФСБ попросила россиян анонимно ответить на вопросы об эффективности борьбы с коррупцией в стране. Все как-то начали вдруг хихикать почему-то про ФСБ, которая попросила всех анонимно ответить. Чего все захихикали? Они, правда, может, хотят знать, наконец-то уже, как обстоят дела и спросили у граждан. А чего граждане хихикают?
Е. Ройзман
―
Послушай меня, они очень хорошо знают, как обстоят дела. И они знают об этом лучше всех граждан. Фсбшники про себя говорят открытым текстом: «Мы, как Чебурашки: у нас очень большие уши – мы все слышим, но у нас очень короткие руки». Потому что проблема заключается в том, что у нас правоохранительные органы невероятно политизированы. Прокуратура политизирована. То есть какие-то решения принимает, какие-то – нет, какие-то дела возбуждает, какие-то – нет.Следователи политизированы, потому что им дают отмашку: здесь – работаем, здесь – не работаем, придерживаем. Суды более чем политизированы. То есть независимого суда нет. И вот эта политизированность правоохранительных органов конечно ломает обычную, нормальную жизнь, потому что перед законом должны быть все равны. И все силовики должны понимать, что преступные приказы исполнять нельзя, что нужно делать честно свое дело. Точно так же суды должны ощущать свою независимость. Ее нет. Органы политизированы.
Поэтому то, что они спрашивают у людей, я думаю, что это демонстрация – раз. Второе – это хотят собрать какой-то срез общественного мнения. Они все знают. И гораздо лучше, чем знаем мы, обычные люди, поверьте.
И. Воробьева
―
И вторая история, про которую просят спросить уже очень давно. Это история с отставным майором ракетных войск, который уже не первый раз выходит на пикет около здания Министерства обороны, если я ничего не путаю. Он держит голодовку и протестует. У него плакат: «Меня обманул Путин. Голодовка». Его там задерживали уже несколько раз. Вот сегодня он опять выходил, если я правильно понимаю. И он говорит о том, что его несправедливо уволили, он остался без жилья, никаких субсидий не выплатили и так далее. Вообще часто ли люди выигрывают такие битвы против ведомств и есть ли у него какие-то шансы?
Е.Ройзман: Я встречал людей, которые 15-20 лет пытаются получить жилье, мыкаются по военным городкам. ложные ситуации
Е. Ройзман
―
Смотри, у военных проблем, на самом деле, очень много. Я встречал людей, которым было положено жилье, которое вовремя им не дали. Они увольнялись из армии, при этом им не давали жилье, а обязаны были дать. Мало того, некоторых до конца не увольняли, продолжали им платить зарплату, потому что если только их уволят, тут же должны вручить сертификат. А его нет. И им продолжали платить зарплату. И вот таких уволенных, получавших зарплату… Это сумасшедшие деньги. Но поскольку военные распоряжаются не своими деньгами, а деньгами Казначейства, поэтому их это особо не колыхало.Я встречал людей, которые по 15, по 20 лет пытаются получить жилье, которые всю жизнь мыкались по военным городкам. Иногда у нас получалось, иногда очень сложные бывали ситуации. Но я вам скажу, у тех, кто действительно честно служил на дальних точках, в гарнизонах, по военным городкам, у них не самая сладкая жизнь. И не всегда им давали жилье. Не все же военные в Москву перебирались. В этой ситуации они находятся ровно так же, как все остальные граждане.
И, действительно, я видел людей, которые борются за свои права. Некоторые стесняются этим заниматься, потому что он кадровый офицер и он не может ходить по присутствиям просить, добиваться. Видел, за которых матери и жены ходят. И такое тоже бывает.
Но я хочу сказать, что мне очень приятно, я хочу поблагодарить тех, кто со мной работал. Когда я был главой города, нам удалось решить ряд очень сложных вот таких частных ситуаций с военными. Но и хочу сказать еще одну вещь. Военные – это люди, которые привыкли подчиняться приказам. Они не всегда умеют отстаивать свои права в обычных бытовых условиях.
И. Воробьева
―
То есть можно ли сказать, что этот человек, который выходит на пикет и держит голодовку, находится в отчаянии? Ведь это же отчаянный шаг.
Е. Ройзман
―
Ирин, вызывает уважение то, что он пытается отстаивать свои права. Но мы с тобой не знаем ситуацию. То есть если бы он пришел ко мне, я бы вот сейчас рассказал детально то, в чем разобрались. Но я вижу эту ситуацию. Но ты помнишь, вот несколько таких здоровых бывших омоновцев рассказывали, как они в горячих точках разгоняли Болотную площадь, и требуют жилья. Ну и как к этому относиться?
И. Воробьева
―
А вот как к этому относиться, когда люди и ведомств подобных начинают бороться за свои права, но при этом люди как-то их не очень любят?
Е. Ройзман
―
Слушай, вот то, что произошло на 1 мая в Питере. Как после этого любить? Понимаешь, когда человек в форме совершает подлость, когда человек в форме бьет женщин, детей и стариков, волочит по асфальту, это же отношение распространяется на всех людей в форме, понимаешь.
И. Воробьева
―
Вот это справедливо, ты считаешь, что из-за вот этих людей всех, кто в форме, вот так по одну гребенку?
Е. Ройзман
―
Ирин, я считаю, что это несправедливо. Но это так. В жизни много несправедливости. И когда произошла Великая Октябрьская революция и когда жандармов начали на столбах развешивать, гонялись за околоточными надзирателями, с одной стороны, это было несправедливо, а с другой стороны, ты же понимаешь, что это произошло не просто так. И здесь тоже ситуация такая.История с первомайской демонстрацией, с первомайским шествием – это настолько невынужденная история. Бить-то людей зачем? Зачем бить людей? Вы можете остановить, вы можете оттеснить, вы можете раздробить толпу. Бить зачем? Зачем изголяться? А они такие ражие, мордатые. Просто дубинками хлестали людей. Зачем? Это что, уважение вызывает или что? А потом они будут ходить и говорить: «А вот нас выгнали. Мы такие верные были псы режима, а нас выгнали, нам квартиры не дали». Ну к тому же Навальному потом придут, как это бывало уже не раз.
И. Воробьева
―
Вот еще раз спрашиваю. А что с ними делать-то? Вот они приходят и говорят: «Нас обманули. Да, мы ошибались, мы заблуждались. Мы просим прощения». Это я сейчас от себя говорю. Не было такого. Но тем не мене. Вот что с ними делать в этом случае? Прощать и помогать?
Е. Ройзман
―
Ирин, я в эти ситуации попадал множество раз. Знаешь, когда приходят и начинают просить о помощи, понятно, что им хочется задать вопрос: «А вы за кого голосовали?». Но, с другой стороны, если ты сидишь и ведешь прием и это твоя работа, помогаешь людям, ты не имеешь права спрашивать ни политическую ориентацию, ни сексуальную ориентацию. Тебе приходится помогать и казакам, и единороссам, если люди уже пришли и обратились за помощью. То есть ты в этой ситуации, как врач. Если помогать, значит помогать.
И. Воробьева
―
Опять возвращают нас к истории с мусорными полигонами, с системой обращения с отходами. Вот сегодня в очередной раз заговорили, потому что президент распорядился усовершенствовать эту систему. Но все очень боятся, потому что опять будут свалки, опять будут мусоросжигательные заводы. И, честно говоря, людей, которые вообще уже ничему не доверяют и очень боятся, понять очень даже можно.
Е. Ройзман
―
Ирин, вот здесь подвох заключается в следующем. Москва, которая в представлении жителей всей остальной страны жрет в три пуза, начинает свой мусор, свою помойку выбрасывать на огород соседу. И мало того, что это неудобно, противно, неэкологично, это еще очень унизительно. Ничего себе, у тебя богатый сосед, который жрет, не доедает и бросает все тебе! Ты пытаешься свой участок сохранить, как-то прибрать, чтоб там можно было жить, а богатому соседу пофиг. Да еще у него охрана есть.
И. Воробьева
―
Ты хочешь сказать, это так выглядит?
Е. Ройзман
―
Это так выглядит в глазах жителей. Почему вот Архангельск весь на ушах. Я их очень хорошо понимаю. А вообще, эта система…здесь очень высокая коррупционная составляющая, потому что все равно будут собирать деньги с людей. Это прямые деньги, их будут легко собирать. Плюс будут дотировать из регионов вот эти полигоны. И этого не хочет никто. Мало того, еще в 16-м году был принят закон, что на территории городов не должно быть никаких мусорных полигонов, поэтому все будет выноситься за Москву.Хотя, на самом деле, на Западе сейчас существуют такие технологии, что практически в центре городов находятся эти перерабатывающие заводы и не наносят ни малейшего ущерба окружающей среде. Другое дело, что эти технологии не позволят зарабатывать деньги на мусоре тем, кто хочет зарабатывать здесь.
И. Воробьева
―
Полминуты до конца программы.
Е. Ройзман
―
Ирин, что мы можем сказать? Что на самом деле все равно в конце концов все будет хорошо. Но когда ты отстаиваешь свои права, нельзя сдаваться, потому что страна такая. Не будешь ты отстаивать свои права – это детям твоим придется делать. Дети, которые сейчас выходят на митинги, они выходят потому, что мы не выходили тогда, когда должны были. Поэтому я хочу сказать, что все равно все будет хорошо в конце концов.
И. Воробьева
―
Спасибо! Это была программа «Личный прием».