Михаил Барщевский - Особое мнение - 2008-10-28

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Здравствуйте. Радиостанция «Эхо Москвы» и телекомпания RTVi представляют программу «Особое мнение». Сегодня ее веду я, Татьяна Фельгенгауэр. В гостях у меня Михаил Барщевский. Он теперь наш постоянный гость по вторникам. Здравствуйте, Михаил.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Здравствуйте.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Можем для начала вернуться к нашему с вами последнему эфиру. У нас там с вами вышла небольшая незадачка.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Я вообще не понимаю, что произошло, потому что когда я потом читал распечатку, я схватился за голову, потому что я этого не говорил. А потом я понимаю, что я, наверное, это сказал. То есть я оговорился. Сразу поэтому уточняю – Андрей Илларионов, в отношении которого я сказал, что он был против создания стабилизационного фонда, я был не прав. Он был за создание стабилизационного фонда. И моя не то что претензия, а наезд на Андрея был связан с тем, что он-то уже года три как выступал за его инвестирование в экономику, за то, чтобы полностью его проинвестировать, то есть «распечатать». Вот я это имел в виду. Вот я имел в виду, что тут Андрей был не прав. Потому что хороши бы мы были, если б мы его распечатали. Кстати, скажу сразу, что сам я тоже выступал за то, чтобы половину стабилизационного фонда была направлена на инвестирование в экономику и на кредитования наших бизнесменов на покупку активов за рубежом. Поэтому, как показывает, сегодняшняя ситуация, и я был не прав.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну замечательно. Очень приятно начинать программу с признания всеобщей неправоты. Ну давайте тогда пойдем дальше, уже к делам сегодняшним. Ждем мы какого-то решения по делу об убийстве Андрея Козлова. Сейчас присяжные заседатели уже удалились в совещательную комнату, так что, может быть, с минуты на минуту что-то придет. Я надеюсь, что служба информации будет выполнять свою прямую работу и информировать нас оперативно обо всем, что приходит из зала суда. Ну, все же хотелось бы на эту тему знаете, в каком разрезе поговорить? Тема закрытости суда, доверия к закрытым судам и причины, по которым суды делают закрытыми. Ведь если захотеть, формальные причины можно найти, чтобы закрыть суд.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Конечно. Как мы знаем, самый закрытый суд был суд инквизиции. Вот такая почему-то у меня возникла ассоциация. Всем известно мое отношение к суду присяжных. Я являюсь последовательным старым сторонником, активным сторонником суда присяжных. И даже когда суд присяжных выносит вердикт, который мне кажется необоснованным, я никогда публично его не критикую, потому что считаю, что мудрость двенадцати уж точно лучше, чем меня одного. Что касается закрытости, мне кажется, что… там была аргумент – дабы на суд присяжных не оказывалось давление. Слушайте, при закрытом процессе на присяжных можно оказывать давление куда похлеще, чем при открытом.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Безусловно.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Потому что суды присяжных – это в какой-то мере шаг к обобществлению суда. То есть к тому, чтобы сделать этот институт понятным и открытым для граждан. Чтобы граждане и вершили правосудие, по существу. Это суд народа. Но суд народа закрывать от народа – по-моему, непоследовательно. Другое дело – когда слушается какой-то вопрос, ввязанный с гостайной, например, изнасилование, то есть закрытый процесс по определению.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: А если взять такие громкие дела, как дело Ульмана или дело Политковской собираются объявить закрытым?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Не понимаю, почему. Я сторонник того, чтобы процесс был открытым. Другое дело – если речь идет о том, что есть какая-то закрытая информация, оперативные данные ФСБ по наблюдению за теми, кто наблюдал за Политковской. Ну не знаю. Так закройте не заседание – закройте один день. Закройте один процесс, одно заседание. Когда оглашаются эти доказательства. Их закройте.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: По каким причинам такие громкие дела делают закрытыми?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Понимаете разницу – закройте не процесс, а заседание конкретное.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Вы можете предположить, почему так часто столь громкие дела делают закрытыми? Они чего-то боятся, они не могут доказать свою правоту? Или что?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Нет. То, что наша прокуратура оказывается, как правило, слабее адвокатуры в суде присяжных, это известный факт. Это болезнь, имеющая свои совершенно очевидные причины.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Если даже не брать суд присяжных, а вообще?

М.БАРЩЕВСКИЙ: А вообще – потому что, с моей точки зрения, есть некое отчуждение в принципе между властью – неважно, законодательной, исполнительной, судебной – и народом. Вот мы вас сделаем счастливыми. Только вы не лезьте и нам не мешайте. А мы вас сделаем счастливыми. Мы, власть. Мне кажется, что в судебной власти это тоже присутствует. Мы на олимпе, мы небожители, мы знаем, что нам делать, и делаем это тихо, без вас. Мы вам потом объявим, что мы решили. Из этой же серии – почему, например, адвокат не может пользоваться магнитофоном? Вот шариковой ручкой писать можно, гусиным пером можно, а на диктофон писать процесс нельзя. Почему? Чего бояться? Старая-старая история. Во всем мире ведется стенограмма, у нас – протокол. Понимаете разницу между стенограммой и протоколом, да? То же самое – открытый процесс.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ваше отношение к решениям, которые выносятся на закрытых судебных заседаниях. Как-то меняется? Какие-то, может, возникают подозрения или еще что-то?

М.БАРЩЕВСКИЙ: У меня нет.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: То есть никак – ну закрытый и закрытый.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Я просто считаю, что суд, любой судебный процесс помимо определения вины и наказания и восстановления справедливости выполняет еще определенную воспитательную функцию. Поэтому для меня закрытые процессы – это процессы, которые лишены воспитательной функции. Я читал, когда появилась в России присяжная адвокатура – в 1864 году. Те самые знаменитый Плевако, Александровский и т.д. Люди ходили на эти процессы и учились русскому языку. Учились тому, как надо и можно говорить. Смотрели за словесными баталиями прокурора и адвоката. Это было действо. Если хотите, в какой-то мере это был спектакль. Но он оказывал очень большое воспитательное значение. А сейчас в закрытом процессе…

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Это не попытка скрыть что-то? Разве нет?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Нет, не думаю. Потому что адвокат присутствует, читает материалы дела, он потом обжалует это решение или это приговор. Нет. Тут в какой-то мере немножко пресса виновата, потому что пресса наша не умеет просто информировать о ходе процесса, она дает свои оценки сразу. Тем самым она оказывает давление либо на прокурора, либо на адвоката, либо на присяжных, либо на судью. Я не осуждаю журналистов. Я просто хочу привести пример того, как много лет назад в Америке был первый процесс О.Дж.Симпсона. По CNN в прямом эфире шла трансляция из зала суда. Я думаю, что очень многие в Америке узнали много нового не по поводу этого убийства, а по поводу закона, правосудия, суда. Знаем, что потом был наплыв в юридические вузы, law-school, потому что это была популяризация суда. И рейтинги были такие, что наши современные телевизионщики со своими «Танцами на льду» в любом виде могут только позавидовать. Вот я за такую открытость – вплоть до трансляции громких, резонансных процессов.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Понятно. Я сомневаюсь, что когда-то у нас это будет существовать в каком-то виде.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Ну не знаю. Если бы я был главным редактором «Закон-ТВ», специальный канал юридический, который выходит на НТВ+ (кстати, неплохой канал), так вот, можно было бы вполне в течение двух часов в день делать такие отчеты о текущих процессах.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Да нет. О чем вы? Я говорю о том, что судьи не согласятся на это.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Если им не нужен рейтинг, то конечно, не согласятся.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Зачем им рейтинг?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Бабки. Там, где рейтинг, там реклама.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Где, в Басманном суде вам нужен рейтинг?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Вы имеете в виду, что суды не согласятся? Или каналы?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Сами судьи. Каналы-то, конечно, согласятся. Я говорю про людей, которые там будут работать. Сами судьи.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Конечно, не согласятся. Поймите, у нас же суд существует не отдельно от общества. Возьмет Госдума, примет закон разрешающий. И что судьи будут делать?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ой, какие вы интересные вещи говорите, Михаил.

М.БАРЩЕВСКИЙ: А дайте помечтать.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Помечтайте.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Когда финансового кризиса нету, хотя бы помечтать-то можно о чем-нибудь?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Конечно, мечтайте. И финансового кризиса у нас нет, и Госдума у нас примет все, что захотите. Последний вопрос – по делу Френкеля. Как вы вообще оцениваете ход этого процесса? Потому что, насколько я понимаю, там присяжные не слышали самого обвиняемого практически, потому что то его удаляли, то их удаляли, и так вот они по очереди отсутствовали в зале суда.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Поскольку меня не удаляли, но я там не присутствовал, мне оценивать трудно. Единственное, что я могу сказать, это я сегодня по телевизору видел репортаж – не знаю, если это правда, - что Френкель попросил своего адвоката, причем попросил так, что об этом журналисты знали, вызывать такси к Мосгорсуду. Вот мне кажется, что такое заявление, если оно дошло до присяжных, автоматически повлечет за собой признание его виновным. Это психологически катастрофическая ошибка в ведении процесса. А вообще, удаление из зала суда – это исключительная мера.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: С последнего слова Френкеля удалили присяжных.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Но я этого не понимаю. По-моему, на этом основании можно будет отменить приговор по этому делу, какой бы он ни был. Оправдательный или обвинительный… По-моему, столько допущено процессуальных нарушений. Но опять-таки – это я сужу по сообщениям СМИ. Мне кажется, это приговор полетит в любом случае, какой бы он ни был.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Напомню я, что в эфире «Особого мнения» на радио «Эхо Москвы» и канале RTVi Михаил Барщевский. У нас есть два канала связи: + 7 985 970 4545 – это смс, присылайте свои вопросы и реплики по ходу нашей с Михаилом беседы, и 363 3659 – телефон прямого эфира. Я думаю, что во второй части нашей программы мы успеем принять еще и несколько телефонных звонков. Но, на самом деле, хотелось бы еще по сегодняшним новостям, околоюридическим, наверное, поговорить. Совет Федерации подготовил законопроект, определяющий правовые рамки деятельности СМИ в интернете. Касается в первую очередь это всех интернет-версий традиционных СМИ – газет, журналов, радио и телеканалов, а также тех ресурсов, которые зарегистрированы по установленным для СМИ порядке.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Не читал. Не знаю.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Эта сама затея правильная?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Нет, ну если эта затея направлена на то, чтобы как-то структурировать подачу информации, чтобы редакция отвечала за интернет-версию того, что она опубликовала… у нас же очень часто бывает, что в газете нет, а в интернет-версии есть… то это пожалуйста. Если это попытка каким-то образом ввести цензуру в интернете, то я против.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну, вы сейчас пока не можете сказать, не видя документа. Понятно. Хорошо. Подождем, пока нам, может быть, как-то поподробнее расскажут про этот документ.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Коли тема зашла, я вам скажу, что у меня позиция по интернету всегда была очень простой и прямой, как палка. Существуют известные преступления – разжигание национальной розни, экстремизм и так далее. Неважно, где – в газете, на улице, на площади или в интернете. Можно привлекать к ответственности.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: У нас же теперь 282-я статья такая размытая.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Понятие экстремизма размытое, но это надо будет в судебной практике сформулировать. Посмотрим по тем делам, которые будут. Ну вот осудили, на мой взгляд, мне лично очень неприятного человека, но осудили его за то, что он призывал сжигать милиционеров на площади. В интернет-издании. С моей точки зрения, осудили неправильно, потому что это была фигура речи. Это не был конкретный призыв. Путин сказал – «давайте взяточникам руки отрубать», тут же тоже не было конкретного призыва отрубать руки.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Он еще в сортире мочить предлагал.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Но это уже давно было. Это уже срок давности прошел.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Но никто не забудет никогда.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Повторяю – человек, крайне мне неприятный всеми своими остальными публикациями. Но мне кажется, его осудили неправильно. Это не был экстремизм. Это была фигура речи. А попытки заглушить интернет проходят во всем мире. Потому что действительно – когда в интернете появляется страничка о том, как сделать бомбу, или о том, какой яд лучше применять в отношении тещи, это плохо. И такие сайты надо блокировать. Но мне кажется, вместо всей той возни и криков, которые ведет власть и прежде всего Госдума и Совет Федерации по поводу того, что давайте введем запрет, вот эти бы деньги потратить на то, чтобы посадить некую команду, которая могла бы глушить сайты, в которых есть прямой призыв к насилию, к экстремизму, с правом судебного обжалования при остановке деятельности сайта со стороны владельцев сайта, это было бы куда эффективнее. Потому что сейчас зайдешь в интернет, а я по интернету довольно много гуляю, и порнографии полным-полно, и экстремистские всякие странички нацистов сплошь и рядом. То есть разговоров много, но правоохранительные органы ничего реального не делают.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Продолжает мечтать в эфире «Эха Москвы» и RTVi Михаил Барщевский. Помечтал он о том, что будет команда профессионалов каким-то образом с соблюдением всех прав регулировать интернет. Давайте и о кризисе, может, немножко помечтаем? Достаточно любопытная статья попалась мне в журнале «The New Times». Это центральная тема номера. Как часто употребляется слово «кризис» во всяких новостях в телевидении. В первую очередь на телевидении. Не употребляется практически совсем.

М.БАРЩЕВСКИЙ: И правильно.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: У нас кризиса нет, а есть только одни антикризисные меры. Вы с этим согласны?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Абсолютно. Совершенно справедливо. Нельзя употреблять слово «кризис», когда речь идет о катастрофе.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Надо употреблять слово «катастрофа»?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну так и оно тоже не употребляется, как ни странно.

М.БАРЩЕВСКИЙ: На самом деле, я сейчас очень много слушаю и читаю наших экономистов. Никто ничего толком объяснить не может. У каждого есть своя версия. А я скажу причину, почему каждый пытается объяснить и ничего объяснить не может. Просто в истории цивилизации то, что происходит сейчас, происходит впервые. Такого в истории цивилизации не было. Были локальные кризисы. Ну, например, 98-й год, Россия. Это был только российский кризис. Были региональные. Например, юго-азиатский года 3-4 назад был. Не было мирового. Вот сейчас кризис мировой. И что делать, на самом деле, никто не понимает. Поэтому – с одной стороны, у всех власть предержащих есть понимание того (сейчас я не мечтаю и не шучу, а совершенно серьезно говорю), что в одиночку не выползем, что надо координировать действия всех. По крайней мере, Двадцатка собирается, Восьмерка собиралась. С одной стороны. Но на практике каждый спасается сам по себе. То есть, знаете, когда корабль тонет, с одной стороны, понятно, что надо всем вместе собраться и спустить шлюпки на воду, чтобы потом на них уплыть, но с другой стороны, каждый хватает и надевает на себя спасательный жилет как можно быстрее в одиночку, самостоятельно. При этом мне кажется, сейчас я не мечтаю, но выражаю оптимизм, что на самом деле ничего страшного не произойдет, что не так страшен черт, как его малюют. Ведь по большому счету, все, кого это касается, все информацией располагают. Да кто телевизор смотрит, в конце концов? Все смотрят или РБК, где информация идет, только без слова «кризиса»… Вам шашечки или ехать? Вам это слово нужно или достоверная информация?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Я вам говорю о том, как это подается населению, как власть доверяет народу или не доверяет.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Естественно, не доверяет. А когда она доверяла? Это даже наивно обсуждать. Так вот, важно, что есть информация, она доступна. Вот сейчас обсуждается, закрывать биржу или не закрывать биржу, сессию торговую останавливать или не останавливать. Обсуждается, что будет с рублем, что будет с долларом. Но вот я как раз являюсь оптимистом, потому что по-моему эта проблема… ну вот представьте себе, что у вас есть шариковая ручка, которая сегодня на рынке стоит 1000 долларов. Но вы-то понимаете, что она стоит 100 рублей. Ну вот теперь на рынке она стоит 200 рублей. Но вы по-прежнему помните, что она стоит 100 рублей. Так вот, то же самое с акциями. Акции подешевели в России в 6 раз, а в Америке, насколько я помню, на 20%. Правда, там каждый 1% - это стоимость всей нашей биржи в совокупности. Но это подешевели бумажки, это подешевел воздух. Заводы не рухнули, покупатели есть…

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Только людей начали увольнять везде.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Потому что платили сумасшедшие зарплаты. Что сейчас было еще в прошлом году? Девочка или мальчик закончили вуз, причем не плехановку и не МГУ, а левый вуз, коммерческий. Приходят устраиваться на работу. Минимальная зарплата в Москве им нужна – 60 тысяч рублей, это просто минимум…

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Я вас умоляю. Кто, где работает за такие деньги?

М.БАРЩЕВСКИЙ: За такие маленькие?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Нет, за такие большие.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да сплошь и рядом. Средняя зарплата по Москве – это три тысячи долларов. Давно уже. Я вам рассказывал, как ко мне приходили люди с просьбой устроить их на работу. Требования: минимум 60 тысяч, обязательно, чтобы работа была интересная, обязательно перспективная, и конечно, она совсем не подходит, если там еще надо работать. Сплошь и рядом это было.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Требования могут быть какими угодно. Я говорю о том, как есть на самом деле.

М.БАРЩЕВСКИЙ: На самом деле, в очень многих брокерских фирмах, в финансовых домах, в торговых сетях – не продавщицы, а маркетологи всякие, пиарщики, то есть не производители товара, а сфера услуг, турбизнес, салоны… слушайте, когда в салоне мастер за прическу просит 7,5 тысяч рублей…

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Это вы в какие салоны ходите?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Нет, я не хожу в салоны. Мне просто цифру сказали. У меня скоро день рождения, и я хотел собрать друзей в ресторане. Заезжаю сегодня в один ресторан, не первого уровня, скажем так, и мне говорят – вдумайтесь – «Средняя цена чека на одного человека будет порядка 6 тысяч рублей», я уже чуть было не упал, «а если вы хотите весь ресторан, то за закрытие ресторана 30 тысяч евро». Я говорю – «Простите, не понял – сколько?!»

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну, что-то как это все мне странно… и с прическами, и с ресторанами.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Таня, я сегодня там был. Понятно, что я повернулся и ушел, но люди совершенно обалдели. Они просто не понимают, что почем в этом мире. То есть цены абсолютно неадекватные. Я не беру цены на молоко, хлеб, я не это имею в виду. Как только ты хочешь чего-то чуть-чуть необычного… А сколько у нас стоила стройка? Цемент, кирпич.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну, с цементом – это давняя история.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Так вот сейчас это все сдуется. Сейчас все просто немножко придет в норму, в нормальное состояние. Поэтому простых граждан, тех, кто работает за нормальную зарплату и нормально зарабатывает, это, конечно, коснется, но очень несильно. Причем парадоксальная вещь может произойти. На самом деле, в результате этого кризиса, которого нет, естественно, цены могут упасть, причем упасть значительно. То есть, как ни странно, простому населению может на этом кризисе даже стать лучше, а не хуже. Все кричат – ой, рубль падает, доллар растет! Я в нашем с вами эфире две недели назад сказал, что как только нефть приблизится к 60, доллар пойдет вверх, рубль вниз. Но бивалентная-то корзина осталась прежней. Те, у кого были мозги и кто держал свои деньги в трех валютах – в рубле, в долларе и в евро, ничего не потеряли. Да, не заработали. Но ничего не потеряли.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Нужно нам прерваться буквально на несколько минут. Свое особое, совершенно особенное мнение сегодня высказывает в эфире «Эха Москвы» и RTVi Михаил Барщевский. Услышимся через несколько минут.

НОВОСТИ

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Продолжаем программу «Особое мнение». В эфире «Эха Москвы» и RTVi Михаил Барщевский. Еще раз здравствуйте, Михаил. Беседует с ним сегодня Татьяна Фельгенгауэр, это я. Пришел вопрос нам по смс. Анна спрашивает: «Сдуется ли оплата труда президентов госкорпораций, вице-премьеров и тому подобных топ-менеджеров?»

М.БАРЩЕВСКИЙ: Ну, вице-премьеров госкорпораций или вице-премьеров правительства?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Нет, президентов госкорпораций и вице-премьеров.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Думаю, что сдуется. Во всяком случае, очень на это надеюсь.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Сильно сдуется?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Не знаю. Не от меня зависит. Зависит от акционеров. Вообще, я перед новостями не успел сказать одну фразу. Я не говорю, что кризиса нет. Кризис есть. Более того – происходит перестройка общемировой системы экономики. Обратите внимание на такой малозаметный вроде бы факт, что в США происходит национализация банков. То есть у нас-то она тоже начинается, по существу…

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Там просто как-то очень стараются завуалировать.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Но вы понимаете, что национализация банковской системы в США – это фактически переворот всей экономики США, всей идеологии экономики США. Вообще, в мире, мне кажется, меняется вся система организации экономики, которая существовала 100-150 лет. Но эта проблема касается богатых – тех, кто играл на бирже, кто является акционером банка, тех, кто там повелся и купил акции ВТБ, когда они размещались что-то типа по 69, а сейчас 5 рублей стоят, вот те, кто решил заработать на акциях, должны понимать, что фондовый рынок – это то же самое казино, та же самая рулетка. Вот кто любит азартные игры, ребят, вы проиграли. Ну проиграли. До этого выигрывали несколько лет, теперь проиграли. Чего удивляться-то? Казино всегда в прибыли. А те, кто в эти игры не играл, тех это пока не особо касается. Вот я говорю, что меня, например, это касается только в том виде, что я бешусь, почему бензин подешевел всего на 4% при том, что нефть подешевела на 50%. Тань, но ведь подешевел!

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Подешевел на рубль.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Мне-то от этого стало лучше. У меня зарплата меньше не стала, а бензин стал на рубль меньше. Понимаете, да? Я не кокетничаю, но пока… Конечно, волнительно. Но у меня нет денег, вложенных в недвижимость. Я не сдавал квартиры, не строил загородные дома на продажу, я не играл на бирже, я не был акционером Газпрома. Ну не касается меня этой, ей-богу. Хотя, конечно, волнуюсь. Я все время смотрю по новостям, куда пошел курс доллара – вверх или вниз. А потом я спрашиваю себя – а мне-то от этого что?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну, то есть, в общем, учителя и врачи как получали свои 12 тысяч рублей, так и будут получать.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Вопрос только в том, что на эти 12 тысяч они смогут купить больше или меньше.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: И вы думаете, что теперь они больше смогут купить?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Вот у меня первая реакция была, когда государство начало вкачивать деньги в экономику – 700 млрд сюда, 500 млрд сюда, у меня было ощущение, что, конечно, это раскрутит инфляцию, но А – я этого пока не наблюдаю, и Б – я уже слышал мнение экономистов, которые говорят, что наоборот, все, что происходит сейчас в мире, может привести к снижению уровня инфляции в России. Я не экономист, я в этом ничего не понимаю. Но вы правильно сказали – я оптимист. Мне приятнее верить тем, кто говорит, что инфляция станет ниже. Хотя будучи коренным россиянином, естественно, я пессимист и ничего хорошего не жду.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Восхитительны просто, восхитительны! Я сегодня вас слушаю и не перестаю удивляться, Михаил, честно скажу!

М.БАРЩЕВСКИЙ: Спасибо. Это потому что вы эфир с шести утра ведете, вам сейчас все…

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: С девяти. Хорошо. Давайте немножечко затронем всякие приятные вещи. Ну, например, массовые шествия и митинги. Любите массовые шествия и митинги?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Не люблю толпу в любом виде.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: То есть правильно 4 ноября все запретили?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Вы имеете в виду «Русский марш»?

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Да.

М.БАРЩЕВСКИЙ: «Русский марш» совершенно правильно запретили просто потому, что я не знаю, хотят этого его инициаторы или не хотят, но обществом он воспринимается как провокационный и националистический. Вот воспринимается так. Повторяю еще раз – я совершенно не обвиняю в этом организаторов марша, но воспринимается это так. А нам сейчас нужно некое успокоение, а не разжигание, не поляризация общества.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: А вы не думаете, что этот запрет подхлестнет какой-то несанкционированные и гораздо более опасные акции?

М.БАРЩЕВСКИЙ: Каждая медаль имеет две стороны. Каждая. То есть вы не назовет ни одного потенциально возможного действия власти, которое может не вызвать отрицательные последствия. Это всегда так. Но мне кажется, что разрешать… Знаете, когда-то была очень актуальна тема гей-парадов в Москве. У меня была такая позиция – Лужков правильно делает, что запрещает это в центре, неправильно, что запрещает это в Битцевском лесопарке, условно говоря, а вот организаторы неправильно делают, что настаивают на проведении этого парада. Все неправы.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: У нас с этого программа сегодня началась – что все неправы.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да. То же самое здесь. Что празднуют 4 ноября? Ну, вроде поляков откуда-то прогнали, я слышал. Но я, честно говоря, не очень понимаю.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Но сам не видел, ничего не могу сказать.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Не присутствовал, да. Я не виноват. Но вот этот праздник 4 ноября как-то не лег у меня. Не лег. 12 июня легло. 9 мая – ну это святое вообще, просто даже не обсуждается. 4 ноября – ну какой-то он искусственный праздник.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Просто привыкли в начале ноября люди отдыхать.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да. Ну и праздновали бы по-прежнему 7 ноября День примирения и согласия какой-нибудь, я не знаю. То есть люди привыкли, и праздники нужны, но приурочивать к этому празднику «Русский марш» или мусульманский марш… нам не нужно разделение общества по любому из параметров.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Пусть будет общий марш.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Ну я не знаю. Марш россиян – пожалуйста. Осенний марш – пожалуйста. Проводы золотой осени – пожалуйста.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Кладезь идей сегодня Михаил Барщевский.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Вся цивилизация была построена на том, в моем восприятии, что по ходу развития цивилизации все меньше и меньше было черт разделения. А у нас сейчас какая-то присутствует дворовая психология – ты с этого двора, я с этого двора.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Сейчас она присутствует. А раньше она не присутствовала?

М.БАРЩЕВСКИЙ: В начале 90-х, 91-92гг. – вот два года было, было единение. 93-й год…

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Всем было одинаково тяжело.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Всем было тяжело, и все были полны энтузиазма и о чем-то мечтали. В 93-м году произошло первое разделение. Приватизация – произошло второе разделение. Вот другой пример – победа наших хоккеистов в Чемпионате мира или победа «Зенита». Ведь было единение. Вы помните, что было на Тверской? Вот нам нужно сегодня придумывать вещи, которые объединяют людей, а не разделяют. Поэтому я одинаково против и «Русского марша» в его националистическом исполнении, и гей-парада. И то и другое разделяет людей по какому-то признаку. Я одинаково против марша мужчин и марша женщин. Совместно – пожалуйста, с удовольствием.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Понятно. Ну хорошо. Может, договорятся между собой представители сексуальных меньшинств, выйдут вместе, там будут и мужчины, и женщины, и тогда Михаил Барщевский их поддержит. Да?

М.БАРЩЕВСКИЙ: На расстоянии.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Не пойдете маршировать.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Я не люблю толпу.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Хорошо. 363 3659 – телефон прямого эфира. У нас буквально несколько минуток остается до конца эфира, но я думаю, что мы с вами успеем принять несколько звонков. Давайте с каким-нибудь экзотическим ходом. Здравствуйте, вы в прямом эфире. Представьтесь, пожалуйста.

СЛУШАТЕЛЬ: Формачев Кирилл из Екатеринбурга. Тему про суды хорошую подняли. Хотел бы спросить, как Михаил относится к образованию судей и именно возрастному цензу, по которому судьи должны в должность вступать? потому что сейчас очень много судей, особенно мировых, до 30 лет.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Я не считаю это большим недостатком. Если мне память не изменяет, судьей можно быть, начиная с 25 лет, судьей районного суда или мировым судьей. В этом ничего страшного я не вижу. То есть возраст не при чем. А вопрос образования судей – это другой немножко вопрос. И это не вопрос института даже. Мне очень нравится система, которая в Германии. Я могу путать немножко цифры, но в Германии судьей может стать человек, который по окончании института имеет 7 лет стажа. Причем обязательное условие, что 4 года он должен быть адвокатом, 2 года прокурором… то есть прежде чем стать судьей, он должен поработать и адвокатом, и прокурором, и еще либо нотариусом, либо муниципальным служащим. То есть человек становится судьей, уже побывав и по левую и по правую сторону баррикад. У нас такого правила нет. У нас просто тупо несколько лет юридической практики. Ну, работала девочка в собесе или работала секретарем судебного заседания или в муниципалитете. Бац – пришла в судьи. Она ничего не понимает ни в следствии, ни в прокуратуре.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Ну здорово. Свежий взгляд.

М.БАРЩЕВСКИЙ: Да, наивный свежий взгляд. Поэтому мне кажется, что у нас проблема именно в профессиональной подготовке судей, а не в образовании или в возрастном цензе.

Т.ФЕЛЬГЕНГАУЭР: Спасибо большое. К сожалению, закончилось наше время. Я напомню, что в программе «Особое мнение» сегодня был Михаил Барщевский. Спасибо вам большое, Михаил, за ваши потрясающие мечтания и надежды. А программу для вас сегодня провела Татьяна Фельгенгауэр. Всем пока.